Роль на грани раскрытия

Через час репетицию прервали на обеденный перерыв. Формально — чтобы все перевели дух. Неформально — чтобы режиссёр Аркадий Сергеевич не схватил инфаркт прямо на площадке, а Шанс и Айтраппед не поубивали друг друга взглядами. Оператор ушёл курить на улицу, осветители рассыпались по углам с бутербродами, ассистенты суетились вокруг мониторов. Шанс, напевая что-то себе под нос, уволок свою бутылку лимонада в гримёрку и закрыл за собой дверь. Тишина наступила такая, что слышно было, как гудит вентиляция. Айтраппед не пошёл ни в буфет, ни на улицу, ни даже в свою гримёрку. Он рухнул на стул в дальней части павильона, за технической стойкой, где никто его не видел, положил локти на стол, опустил голову и уткнулся лицом в сложенные руки. Жёлтые волосы рассыпались по пальцам, голубая корона в хвосте блеснула под тусклой лампой, одиноко горевшей над этим углом. Чёлка упала на глаза, закрывая их от всего мира. Свитер без рукавов мягко облегал плечи, тёмно-зелёные штаны на коленях пошли складками — редкое зрелище. Айтраппед обычно сидел прямо, как аршин проглотил. Сейчас он выглядел сломленным. Он не плакал. Айтраппед не плакал никогда. Но он так устал, что кости ныли. Одно только утро с Шансом отняло сил больше, чем три недели съёмок на прошлом проекте. Каждая реплика — битва. Каждая пауза — ловушка. Импровизации, улыбки, этот лимонад, эти чёртовы очки, из-за которых никогда не поймёшь, куда он смотрит и что задумал. Айтраппед чувствовал себя загнанным зверем, который уже не может бежать, но продолжает стоять, потому что упасть нельзя. Из-за спины донеслись тяжёлые шаги. Знакомые. Размеренные. Мафиозо. Он обошёл стол, грохнул своё массивное тело на соседний стул — тот жалобно скрипнул, но выдержал — и молча поставил перед Айтраппедом бутылку. Холодную, стеклянную, с капельками конденсата на боках. Любимый холодный чай Айтраппеда — тот самый, со вкусом зелёного чая и мелиссы, без сахара, который он пил всегда, когда хотел успокоиться. Мафиозо знал. Мафиозо всегда знал. Айтраппед не поднял головы. Он всё так же сидел, уткнувшись в руки, и даже не шелохнулся. Жёлтые волосы скрывали лицо полностью, только заколка поблёскивала в тишине. Мафиозо вздохнул. Тяжело, по-итальянски, всем своим двухметровым телом. — Айт, — сказал он негромко, без обычной раскатистости. — Пей. Ты ничего не ел, не пил, только кофе и этот чёртов чай в себя вливаешь. И то холодный. Организму нужна жидкость. Настоящая. — Отстань, — глухо донеслось из-под рук. Голос был сдавленный, незнакомый — не ледяной, не точный, а просто усталый до изнеможения. — Не отстану, — Мафиозо подвинул бутылку ближе, прямо под локоть Айтраппеда. — Я твой друг. Друзья не отстают. Даже если ты сейчас похож на мокрого воробья в самый холодный день в Милане. — Я не воробей. — Знаю. Ты Ледяная Королева. Самая красивая и самая замёрзшая королева в мире. Но даже королевы пьют холодный чай, когда их Дон Соннелио приносит его собственноручно. Айтраппед медленно поднял голову. Голубые глаза покраснели — не от слёз, от недосыпа и напряжения. Чёлка свалялась, лицо было бледным, как бумага. Корона в хвосте чуть съехала набок — Айтраппед её не поправлял. Не видел смысла. Вокруг никого, кто заслуживал бы зрелища. Он посмотрел на бутылку. Потом на Мафиозо. Красные глаза друга смотрели на него с такой теплотой, что это было почти больно. — Он меня сломает, — тихо сказал Айтраппед. — Не сегодня. Не завтра. Но он меня сломает. Ты видел? Он каждую реплику... каждую... превращает в пытку. Я играю детектива, который охотится на него. А я чувствую себя жертвой. — Ты не жертва, — твёрдо сказал Мафиозо. — Ты — лучший. Поэтому Шанс так с тобой и возится. Если бы ты был слабым, он бы даже не заметил тебя. Он давит на тебя, потому что ты сильный. Потому что ты единственный, кто может ему ответить. — Я не отвечаю, — голос Айтраппеда дрогнул — впервые за много лет. — Я молчу. Я играю по сценарию. Я делаю вид, что его импровизации меня не касаются. Но внутри... внутри, Мафиозо, я сгораю. Каждый раз. Каждую чёртову минуту. Он взял бутылку, открыл, сделал большой глоток. Холодная жидкость обожгла горло, но помогла. Чай был правильным — терпким, свежим, чуть сладковатым от мелиссы. Айтраппед выпил почти половину за раз, потом поставил бутылку и вытер губы тыльной стороной ладони. Белая рубашка на манжете осталась следом. — Ты знаешь, что я добавил тебе туда? — спросил Мафиозо внезапно, кивнув на бутылку. — Что? — Айтраппед нахмурился, посмотрел на этикетку. Чай был из магазина, запечатанный заводской крышкой. — Ничего. Это магазинный. — Я влил через трубочку, — бесстыдно признался Мафиозо. — Пока ты сидел и страдал. Те же успокоительные. Магний. Пустырник. И ещё немного витамина D, потому что ты никогда не бываешь на солнце, и это заметно. Айтраппед замер. Посмотрел на бутылку. Посмотрел на Мафиозо. В голубых глазах мелькнуло что-то — гнев, удивление, благодарность, всё сразу. — Ты серьёзно? — Серьёзней рака лёгких, — кивнул Мафиозо. — Ты сегодня весь день трясся, Айт. Я видел. Руки дрожали, когда ты сценарий перелистывал. Даже декорации заметили. Это не профессионализм — это саморазрушение. Ты не железный. И даже если железный — ржавеешь. Айтраппед хотел возмутиться. Хотел сказать, что он не разрешал, что это нарушение личных границ, что Мафиозо не имеет права лезть в его организм без спроса. Но вместо этого он взял бутылку и сделал ещё один глоток. Большой, жадный, как будто пил в последний раз. Потом поставил, откинулся на спинку стула и закрыл глаза. — Ненавижу тебя, — сказал он беззлобно. — Любишь, — поправил Мафиозо. — И я тебя люблю. Поэтому не дам тебе сломаться. Даже если для этого придётся добавлять транквилизаторы в каждый твой чай до конца съёмок. — Мой врач мне голову оторвёт. — Твой врач пьёт со мной по субботам. Уже всё согласовано. Айтраппед открыл глаза. Посмотрел на друга долгим, тяжёлым взглядом. Потом губы его дрогнули — не улыбка, но что-то вроде намёка на неё. — Сволочь ты, — сказал он. — Лучшая сволочь в твоей жизни, — парировал Мафиозо. Они сидели молча несколько минут. Айтраппед пил чай маленькими глотками, Мафиозо просто смотрел перед собой, изредка косясь на друга. Гулкие голоса из соседней комнаты, где обедала съёмочная группа, доносились приглушённо. Где-то за стеной смеялся Шанс — раскатисто, искренне, будто ничего не случилось. Айтраппед вздрогнул, но промолчал. — Он тоже человек, — сказал Мафиозо, перехватив взгляд. — У него свои демоны. Просто он прячет их за улыбкой и очками. А ты за холодом и сценарием. Вы не враги, Айт. Вы зеркала. Кривые, страшные, но зеркала. — Я не хочу быть его зеркалом, — тихо ответил Айтраппед. — Я хочу, чтобы он отстал. — Не отстанет. — Мафиозо пожал плечами. — И ты не отстанешь. Поэтому вы оба здесь. Поэтому этот фильм будет лучшим в вашей карьере. Поверь старому мафиозо. — Тебе двадцать семь. — А душе — за шестьдесят. В Италии быстро взрослеют. Айтраппед допил чай. Бутылка опустела. Он посмотрел на неё с каким-то странным сожалением — будто вместе с чаем ушла часть его тревоги. Голова стала яснее. Плечи опустились. Дышать стало легче. Он даже не заметил, как успокоительные начали работать — просто вдруг понял, что больше не хочет никого убивать. Ну, почти не хочет. — Спасибо, — сказал он, глядя в стену. — Не за что, — ответил Мафиозо, поднимаясь с таким скрипом, что стул взмолился о пощаде. — Отдыхай ещё двадцать минут. Потом пойдём на вторую половину. И запомни, Айт: если Шанс снова начнёт импровизировать — не молчи. Дай ему сдачи. Не по сценарию. По-живому. Он уважает только равных. Мафиозо похлопал друга по плечу своей огромной ладонью и ушёл, оставив Айтраппеда одного с пустой бутылкой и тишиной. Айтраппед сидел, сжимая в пальцах холодное стекло. Голубые глаза смотрели на дверь гримёрки, за которой Шанс смеялся с кем-то из осветителей. Длинные серые волосы мелькнули в щёлку — и снова скрылись. Ледяная Королева надела корону ровнее. Поправила галстук. Встала. Вторая половина репетиции начиналась через двадцать минут. И Айтраппед почему-то больше не боялся.