Роль на грани раскрытия

Айтраппед вернулся домой, бросил ключи на тумбочку и прислонился спиной к закрытой двери. В квартире было темно и тихо — так, как он любил. Никакого лишнего света, никакой музыки, только гул холодильника из кухни и собственное дыхание, которое никак не хотело выравниваться. Он не был задет. Вот это важно. Шанс его не задел. Не ранил, не зацепил, не пробил ту ледяную броню, которую Айтраппед выстраивал годами. Он просто бесил. Бесил до зубовного скрежета, до дрожи в пальцах, до желания схватить эту чёртову бутылку лимонада и вылить её на чёртовы чёрные очки. — Идиот, — сказал Айтраппед в темноту. — Самовлюблённый, эгоцентричный, невыносимый идиот. Он прошёл в гостиную, не включая свет. Лунный свет пробивался сквозь жалюзи, рисуя на полу полосатые тени. Айтраппед сел на диван, откинулся на спинку и уставился в потолок. Голубые глаза привыкли к темноте, и теперь он видел каждую трещину на штукатурке, каждое пятно, которое не замечал днём. Мысли текли медленно, вязко, как тот самый бабл-ти, который он пил неделю назад. Сегодня Шанс перешёл черту. Не ту, что делает больно, а ту, что делает бессмысленной любую попытку сохранить профессионализм. Эти его импровизации, эти взгляды, эти улыбки — всё это было не ради искусства, а ради одного-единственного: вывести Айтраппеда из себя. — У него получилось, — признал Айтраппед вслух. — Чёрт возьми, у него получилось. Он закрыл лицо руками и просидел так несколько минут. В голове прокручивалась сцена за сценой: Шанс в вагоне метро, его голос, его проклятое «Чья правда? Твоя? Его? Тех, кто платит тебе зарплату?». И главное — этот взгляд через чёрные стёкла, который ничего не выражал, но при этом говорил всё. «Я знаю тебя. Я вижу тебя насквозь. Ты не такой холодный, каким притворяешься». — Он ничего не знает, — тихо сказал Айтраппед. — Он просто дёргает за ниточки, потому что ему скучно. Потому что он не умеет работать по-другому. Ему нужен зритель, который реагирует. А я реагирую. Чёрт бы его побрал. Телефон на столе завибрировал. Айтраппед не пошевелился. Потом ещё раз. И ещё. Он знал, что это Мафиозо. И что тот будет спрашивать, как он, и предлагать чай с успокоительным, и говорить, что Шанс не со зла, он просто творческий. Но Айтраппед не хотел сейчас слышать оправданий. Он хотел одного — чтобы завтра Шанс пришёл на площадку, открыл рот для очередной импровизации, и Айтраппед ответил ему так, чтобы тот забыл, как дышать. Он снял корону с головы — голубая ледяная заколка, которая держала хвост — и положил её на стол. Жёлтые волосы рассыпались по плечам. Он расстегнул галстук, стянул его и бросил на спинку стула. Белая рубашка полетела туда же, следом свитер без рукавов. Айтраппед остался в майке и штанах, босиком, с распущенными волосами, и почувствовал себя чуть легче. Он встал, прошёл на кухню, налил стакан холодной воды и выпил залпом. Потом ещё один. Потом посмотрел в окно на ночной город — на миллионы огней, за которыми жили миллионы людей, которым было плевать на двух актёров, которые никак не могли найти общий язык. — Завтра будет новый день, — сказал он своему отражению в тёмном стекле. — Завтра я буду холоднее, чем когда-либо. И он ничего не добьётся. Но сам не поверил в это ни на секунду. Он вернулся в гостиную, взял сценарий — тот самый, который знал уже наизусть — и открыл на сцене, где детектив Кольцо впервые остаётся один после встречи с киллером. Там был монолог. Не длинный, не пафосный — просто несколько фраз, которые автор написал в скобках: «Кольцо смотрит в стену. Молчит. Потом медленно выдыхает». И всё. Никаких слов. Только взгляд, только тишина. Айтраппед вчера думал, что это самая лёгкая сцена. Сегодня он понял, что самая страшная. — Он хочет, чтобы я треснул, — тихо сказал Айтраппед. — Чтобы я показал эмоцию. Чтобы я перестал быть ледяной королевой. А я не тресну. Я не умею. Он закрыл сценарий, положил его на стол и лёг на диван. Глаза закрылись сами собой. В темноте снова возникло лицо Шанса — с улыбкой, с лимонадом, с этими чёрными очками. Но теперь Айтраппед смотрел на него без ненависти. Просто смотрел. Как на препятствие, которое нужно преодолеть. — Ты бесишь меня, — прошептал он, засыпая. — Но ты не победишь. И уснул. Без снов, без кошмаров, без бабл-ти. Просто уснул — усталый, злой, но несломленный. Как и всегда. Как и положено Ледяной Королеве.