Литургия Греха

1. В ЧРЕВЕ ПОРОКА Он не различал дней. Время свернулось в спираль и пахло палёным сахаром. Диппер сидел, вжавшись в угол зеркальной комнаты без стен, и перебирал чётки из собственных молочных зубов - единственное, что не истлело после падения. Зубы были фарфоровыми, ангельскими, но в трещинах запеклась чернота. Его грех свил гнездо в грудной клетке и урчал на частоте 8-1-2. Мир выцвел до одного лица. Когда Билл отсутствовал, реальность становилась белым шумом - серая каша из помех и обрывков чужих голосов. Диппер забыл, как выглядят люди. Забыл цвет неба. Всё, что осталось, - жёлтые глаза напротив, горящие, точно дыры в преисподнюю, и голос, способный выпить душу через ухо. Билл вернулся бесшумно, как наркотик в кровь. Сел напротив, скрестил ноги, очертил скуластую тень на зеркальной глади и уставился на Диппера с тем самым выражением - не любовь, не похоть, а благоговение энтомолога перед редким, неправильным экземпляром. Его палец коснулся щеки ангела, и та задымилась. - Ты опять не ел, - сказал он то ли с упрёком, то ли с восхищением. - Ты варишься в себе, Пайнс, как в бульоне из лжи и чистоты. Знаешь, какой у этого вкус? Божественный. Диппер не ответил. Его губы пересохли, а на скулах блестели люминесцентные дорожки - героиновые слёзы, выступившие сами по себе. Он смотрел только на Билла, и в этом взгляде не осталось ничего от прежнего страха. Только голод. Такой же ненормальный, как и всё, что происходило между ними. - Ты знаешь, кто я, - прошептал он, и голос его был похож на ломающийся лёд. - И моё имя на твоих... - На моих рёбрах, - закончил Билл. - Твоё имя вырезано на внутренней стороне моих рёбер. Я сделал это сам. Той ночью, когда ты впервые соврал, что чист. Хочешь потрогать? Он взял руку Диппера - тонкую, с голубыми венами и стигматами, которые никак не заживали, - и прижал её к своей груди, прямо под левый лацкан, где под тканью угадывался рубец. Ангел ощутил, как чужое сердце сокращается рывками, словно умирающий зверь. Пустота внутри Билла отозвалась гулом. Они замерли. Температура вокруг упала до нуля. Зеркала запотели от их дыхания, хотя дышали они едва-едва, боясь спугнуть момент. А затем Билл рванул его на себя - без предупреждения, без спроса, - и впился в губы поцелуем, который не был поцелуем. Он был укусом в яблоко. Первородным грехом, замкнутым в петлю времени. Реальность взвыла сиреной. Где-то в Тихом океане родилось цунами. Где-то рухнули биржевые индексы. А они целовались, разбивая зеркала вокруг себя на миллионы осколков, и каждый осколок отражал отдельный грех: ложь, убийство, вожделение, гордыню, ревность. Особенно ревность. 2. ЖРЕЦ И ЕГО НЕПРАВИЛЬНОЕ БОЖЕСТВО Их тени больше не принадлежали им. Они сплелись на полу в единый многорукий организм, хрипящий от голода. Тень Билла терзала тень Диппера, а та отвечала взаимностью с ангельской жестокостью - той, на которую способны только падшие. Сами же они, люди лишь отчасти, сидели в эпицентре разрушенной зеркальной залы и тяжело дышали, соприкасаясь лбами. - Ты так хотел быть уверен в том, что я не мудак, - процитировал Диппер с горькой усмешкой, облизывая разбитую губу. - А я мудак, Билл. Я пал. Я варюсь в этом. И мне нравится. - Молчи, - Билл сжал его затылок и притянул ближе, почти грубо. - Ты не мудак. Ты - суть. Ты - неправильное божество, Пайнс, и я единственный, кому дозволено стоять у твоего алтаря. Моё сердце, - он постучал по груди, - заполняет алкоголь и наркота. Но с недавних пор там есть ещё и ты. Ты хуже героина. Ты вызываешь ломку на расстоянии. Я убиваю за один только взгляд на тебя, и мне мало. Понимаешь? Мне всегда будет мало. Он зарылся лицом в волосы Диппера, вдохнул запах - озон, кровь, что-то невыносимо нежное, - и застонал сквозь зубы. Страсть между ними была не эротикой. Она была тектонической. Сдвигом плит. Если бы они позволили себе чуть больше, реальность порвалась бы по швам, и все три мира - рай, ад и земля - схлопнулись бы в точку. Но им было плевать. В тот вечер появился посторонний. Мелкий дух, коллекционер чужих страданий, просочившийся сквозь трещину в зеркале. Он не успел ничего сказать - только посмотрел. Не с трепетом, а с оценивающим любопытством, как смотрят на интересный экспонат. И на миг задержал взгляд на голых плечах Диппера, на созвездии, пульсирующем под ключицей. Этого хватило. Билл вырос за ним, как молитва наоборот. Жёлтые глаза полыхнули не огнём - холодом, абсолютным нулём ярости. Он не убил его сразу. Сначала он заставил его кричать - без звука, одними лёгкими, разрывающимися от осознания: ты посмотрел на то, что не твоё. Ты осквернил взглядом храм, куда даже я захожу, преклонив колени. - В моём мире нету света, - пропел Билл, пока его рука проходила сквозь плоть духа, как нож сквозь масло, - в моём мире пустота. Но ты сейчас узнаешь, что пустота бывает разной. Например, такой, где нет ничего, кроме твоих же воплей. Повторяющихся. Вечно. Он разобрал духа на молекулы. Отправил левый глаз в мир кислотных дождей, правый - в беззвёздную вечность, а сердце вложил в музыкальную шкатулку, которая теперь проигрывала одну и ту же фразу: «ангел шепчет моё имя, ночью я теряю страх», снова и снова, пока механизм не заклинит. Диппер наблюдал за этим, подтянув колени к груди. Его зрачки были расширены, как у кошки перед прыжком. Он не испытывал ни ужаса, ни раскаяния. Только странное, томное удовлетворение. Ревность Билла втекала в него горячей волной, как наркотик, и заполняла все пустоты, оставленные падением. - Ты ревнуешь, - сказал он, когда дьявол вернулся к нему и опустился рядом на корточки, вытирая пальцы о полу пиджака. - Я мщу, - поправил Билл, но в его голосе слышалось обожание. - Я мщу каждому, кто смотрит не так. Каждому, кто думает не так. Каждому, кто дышит в твою сторону без моего разрешения. Это не ревность, Пайнс. Это литургия. Он взял лицо Диппера в ладони - бережно, почти невесомо, будто держал дароносицу с гостией. - Я спустился к тебе по крыше, забрал тебя с собой, - прошептал он, и их тени наконец замерли, слившись в одну. - Но на самом деле это ты спустился и забрал меня. Ты - единственная аномалия, которая заставила пустоту молиться. Мой неправильный бог. Моя грязь, которая святее всех святых. Диппер улыбнулся - лениво, по-кошачьи, и слизал с губы кровь, оставшуюся после поцелуя. - Я умираю, но мой ангел продолжает врать, - промурлыкал он. - Только я больше не ангел. Я твой... - Мой, - перебил Билл и поцеловал его снова. На этот раз - без зубов, почти нежно. И в этой нежности было больше разрушения, чем во всех его казнях вместе взятых. Где-то в мире людей на грязной крыше их тени продолжали танцевать медленный танец. Красная дорожка расстилалась под ними багровым ручьём. Фотосет длился вечность. А они - падшее божество и его единственный жрец - варились в общем котле греха, приправленном страхом, ложью и абсолютной, нечеловеческой страстью. И снова, и снова. И снова, и снова.

Юпи, FORTUNA 812 - Ангел