verbotene frucht

фредерик сидел за старым роялем в восточном крыле поместья — том самом, где когда-то, по слухам, проводились тайные концерты для избранных. пальцы касались пожелтевших клавиш почти благоговейно, но мелодия не складывалась. вместо неё в голове звучал привычный хор: холодный, требовательный голос лорда крейбурга — «ты — позор нашего рода», шёпот матери, насмешливые рецензии венских критиков. «технично. но без души. недостаточно для крейбурга». психастения никогда не отпускала. она лишь затихала под правильными аккордами. дверь открылась с тяжёлым скрипом. в комнату вошёл старатель. его тяжёлая походка, пропитанная запахом сырой земли и металла, нарушала тишину, словно удар кирки по породе. в руках — потрёпанная карта поместья и фляга с дешёвым алкоголем, которую он, вероятно, выменял у кого-то из слуг. — опять пытаешься заткнуть своих призраков? — спросил нортон низким голосом. в нём не было насмешки — только усталое раздражение человека, который сам когда-то выжил под завалом в шахте и теперь не верил ни в какие спасения. фредерик медленно убрал руки с клавиш. — а ты всё ещё ищешь золото в чужих руинах, мистер кэмпбелл? после той аварии… ты ведь изменился. стал ещё более… жадным. нортон подошёл ближе. его глаза — тёмные, с постоянной тенью алчности и едва сдерживаемой ярости — остановились на бледном лице композитора. он помнил, как в одной из игр поместья они оказались в одной группе. как фредерик молча наблюдал за ним, будто изучал редкий, грубый инструмент. — жадность — это честно, — ответил нортон, ставя флягу прямо на полированную поверхность рояля. — я хотя бы знаю, чего хочу. а ты? всё ещё пытаешься быть идеальным сыночком семьи, которая тебя вышвырнула в париж, как ненужную партитуру? — иногда мне кажется, что если я перестану играть, то просто растворюсь. как будто меня никогда и не было. семья всегда говорила, что я должен стать продолжением их славы. а я стал… паузой. длинной, неприятной паузой между настоящими аккордами. — а я иногда думаю, что если бы не тот ебучий метеорит, я бы до сих пор гнил в шахте. или уже лежал бы под землёй вместе с теми, кого я… — он замолчал, не договорив. вместо этого сжал кулак так, что костяшки побелели. — я не жалею. но иногда просыпаюсь и чувствую, как земля давит. как тогда. и единственное, что помогает не сойти с ума — это когда я беру то, что хочу. без разрешения. без извинений. фредерик закрыл глаза и прижался лбом к его плечу. ткань куртки нортона пахла дымом, землёй и чем-то металлическим — напоминанием о той самой аварии, которая сделала его таким жёстким. — ты странный, — буркнул он. — богатый, сломанный, красивый. мог бы найти себе кого-нибудь из своего круга. а вместо этого позволяешь такому, как я, пачкать тебя. нортон не стал ждать ответа. он схватил фредерика за запястье — грубо, но точно, как хватал когда-то инструмент в шахте — и притянул к себе. их поцелуй был не нежным. он был актом присвоения. нортон целовал так, будто хотел вытрясти из этого аристократа всю его утончённость, всю фальшивую чистоту. они оказались на полу у рояля. нортон прижимал фредерика к холодным доскам, срывая с него дорогую рубашку. композитор не сопротивлялся. он лишь закрывал глаза и позволял шуму внутри становиться невыносимым. когда нортон вошёл в него — резко, без подготовки, тяжело дыша от сдерживаемой ярости, — фредерик тихо застонал. каждый толчок отзывался болью и странным, извращённым облегчением. — слышишь? — шептал нортон ему в ухо, вбиваясь глубже. — это и есть настоящая музыка. не твои мёртвые венские сонаты. а вот это. грязь. боль. правда. фредерик вцепился пальцами в его плечо. в голове кричали голоса крейбургов. «недостойный». «слабый». но под тяжёлыми движениями нортона, под его грубыми руками, которые оставляли синяки на бледной коже, на несколько мгновений наступала тишина. страшная, абсолютная тишина. когда всё кончилось, нортон откинулся рядом, тяжело дыша. семя медленно стекало по бедру фредерика, пачкая остатки его одежды. композитор лежал неподвижно, глядя в потолок. — ты убиваешь меня, — прошептал он наконец. голос был ровным, почти мелодичным. — каждый раз, когда прикасаешься. ты — диссонанс в моей симфонии. но без тебя… шум становится невыносимым. нортон коротко усмехнулся, закуривая. — а ты мне позволяешь. потому что боишься остаться один на один со своей головой. я видел, как ты смотришь на меня во время игр. как будто я — последний якорь, который не даёт тебе окончательно сойти с ума. фредерик повернулся к нему. в серых глазах стояли слёзы, но он не плакал. он просто смотрел — с той самой смесью презрения, отчаяния и болезненной зависимости, которая возникла между ними ещё со времён праха памяти. — потому что ты настоящий диссонанс, — ответил он прерываю тишину. — а я всю жизнь пытался писать только чистые гармонии. ты рушишь всё. и когда ты рядом, голоса в голове на секунду замолкают. даже если потом становятся ещё громче. поэтому останься, хотя бы до утра. нортон не ответил. просто провёл шершавой ладонью по светлым волосам композитора — почти нежно, если бы не сила, с которой он это сделал. обнял его одной рукой — тяжело, неумело, но крепко. его ладонь легла на спину фредерика, прямо поверх свежих синяков, которые сам же и оставил. вокруг них стояло старое поместье, полное чужих тайн. а между двумя сломленными мужчинами — один из бедности и предательства, второй из невозможности достичь совершенства — медленно рождалась их собственная, уродливая, безумная симфония. — тогда оставайся сломанным, — сказал он тихо. — а я останусь таким же алчным. может, вместе мы хотя бы не сдохнем в этом проклятом поместье. и в этой симфонии не было ни одной чистой ноты.