Чудны дела в лесу дремучем

      Коля бежал, и лес стелился под лапы рыжим ковром, вкусно пах прелой листвой и грибами, и восторг распирал грудь так, что, казалось, еще немного — и он взвоет от счастья. Он — молодой волк, почти взрослый, полноправный член стаи, который только что вернулся с первой общей охоты. В боку еще саднил синяк от дружеского тычка дядь Леши — вожак лично отметил его сноровку, и Коля помнил этот момент в мельчайших подробностях: тяжелая лапа на загривке, низкий одобрительный рык: «Молодец, мол, не опозорился перед стаей». О большем он и мечтать не мог.       И Коля поверил. Он решил, что сможет сделать все сам. Что один кабан-секач — это не страшнее, чем загонять оленя вместе с Петей и остальными. Что он справится.       Кабан стоял у корней вывороченной ели, огромный, бурый, с влажно блестевшим пятаком. Коля припал к земле, как учили старшие, чувствуя, как мышцы наливаются знакомым зудящим теплом, как обостряется слух до шелеста муравья на коре, до стука собственного сердца. Один, он справится один.       Петя бы, наверное, не одобрил, но он сейчас далеко, в стае, занят своими взрослыми бета-заботами, и не узнает. А когда узнает, Коля уже вернется с добычей, и тогда Пете придется посмотреть на него не как на мелюзгу, а как на ровню. У Пети голос низкий, глуховатый, и когда он говорит с альфами и вожаком, в нем прорезаются такие спокойные, уверенные интонации, что Колю каждый раз пробирало до хребта. Хотелось, чтобы этот голос хоть раз обратился к нему без оттенка привычной, обезличенной заботы, а с чем-то другим — с интересом, с признанием. Вот чего хотелось.       Крупный, старый секач рыл землю у корней дуба и не сразу обратил на него внимание. Коля замер. Ветер дул в его сторону — хороший знак. Один точный бросок — и стая будет гордиться им. Может быть, Петя тоже. Может быть, даже похвалит, удивится, конечно, но потом обязательно похвалит.       Мысль о бете заставила сердце пропустить удар. Перед глазами всплыл образ: спокойные глаза, мягкая улыбка, голос, который всегда был мягким, даже когда Коля еще щенком натворил глупостей и едва не утонул в болоте. Петя очень редко рычал или кричал — просто смотрел так, что Колю захлестывало жгучим стыдом, а потом часами не отпускало желание сделать что-то, чтобы Петя посмотрел иначе. С теплом. С гордостью. Может, даже с интересом.       Он слишком увлекся. Слишком поверил в себя.       Секач заметил его в последний миг. Коля рванул вперед, целясь в горло, но промахнулся. Клыки полоснули по боку — боль пришла резкая, обжигающая, но он почти не почувствовал ее за выбросом ярости и адреналина. Они покатились по земле, рыча и хрипя, и где-то на краю сознания Коля вдруг осознал, что не справляется. Кабан был старше, опытнее, тяжелее. И он защищал свою жизнь.       Колю подмяли. Копыто ударило в грудь, потом в голову, и мир раскололся на осколки: запах крови, своей и чужой, хруст листьев, предсмертный визг животного и чей-то далекий крик.       Смешно. Смешно до абсурдности. И очень-очень страшно.       Коля совсем не думал, что все обернется вот так.       Он лежал на боку, привалившись плечом к замшелому стволу поваленной ели, и смотрел, как из распоротого бока, смешиваясь с грязью и прошлогодней хвоей, толчками выходит горячая кровь. Боль заполняла все тело, будто его медленно заливали свинцом. Хуже боли был стыд. Стыд сидел где-то в горле, не давая дышать, и это было болезненее, чем все остальное.       Коля попытался приподнять голову, но тело не слушалось. Сил не было даже для того, чтобы обернуться в человека. Лес вокруг молчал. Даже птицы не пели, будто понимали: здесь умирает глупый молодой волк, не сумевший вовремя остановиться, не сумевший отступить, когда кабан пошел на него, а не от него. И стая не узнает. И никто не узнает. И Петя…       Он зажмурился. О Петре думать было особенно мучительно. Он мечтал о нем столько лет, с того самого момента, когда впервые осознал, что смотрит на старшего товарища не просто с уважением, не просто с благодарностью за помощь, которую Петя охотно оказывал всем молодым, не выделяя никого. Смотрит как-то иначе. Жадно и с замиранием сердца. Тогда Коля пообещал себе: вот выйдет из статуса детеныша, вот станет молодым волком, взрослым, равным, допущенным до охоты, — и тогда Петя обратит на него внимание, тогда Петя заметит. Обязательно заметит. Не может не заметить.       А теперь он умрет здесь, в сырой ложбинке у корней старой ели, и Петя даже не узнает, что Коля вообще о нем думал.       Он открыл глаза. Небо над головой было серым, низким, осенним, и ветви деревьев покачивались медленно, будто прощаясь. Коля судорожно вздохнул. Вздох вышел коротким, влажным и каким-то булькающим. Наверное, в легких тоже была кровь.       В тишине и темноте леса он услышал шаги — легкие, совсем не звериные. Запахло не потом, не кровью, не зверьем, а чем-то совершенно иным. Так пахнет лес в середине мая, когда все цветет разом и земля прогревается насквозь. Так пахнет мох, если растереть его в пальцах. Так пахнут старые деревья, помнящие времена, когда здесь еще не ступала нога человека. А потом Коля провалился в пустоту.       Женя ступал бесшумно, привычно огибая папоротник и не тревожа ни одной мокрой ветки. Дождь кончился только к утру, лес дышал сыростью и грибной прелью, и Женя, прикрыв глаза, с наслаждением втягивал этот воздух — хвойный, пропахший прелой листвой. Дел было немного: проверить западную ложбину, где в прошлую луну повылезло мухоморье, да наведаться к Кривому ручью, не мутит ли там воду опять какая пришлая нечисть. Она мелкая, бестолковая и лезла вечно без спроса.       Чем дальше в лес шагал Женя, тем отчетливее понимал, что произошло что-то плохое. Не пели птицы, не колыхались деревья, беспокойно шелестя ветками, тихо о чем-то шептал ветер.       Женя почуял кровь раньше, чем увидел ее — сладковато-железный запах смешивался с запахом прошлогодней листвы и сырой земли. Он остановился, склонил голову к плечу, прислушиваясь к лесу. Где-то справа, за оврагом, торопливо стучало чужое сердце — молодое, сильное, но уже захлебывающееся страхом и болью. Ворон на плече переступил с лапы на лапу, склонил голову точь-в-точь как хозяин, и негромко каркнул. — Да, пойдем, — отозвался Женя, уже сворачивая с тропы. — Поможем бедолаге.       Пробираться через молодой ельник напрямик пришлось недолго. Знахарь раздвинул лапник, выглянул на небольшую поляну и присвистнул.       Волк лежал на боку, привалившись спиной к замшелому стволу поваленной ели. Черный бок мелко вздымался, пасть приоткрыта, розовый язык вывалился наружу. Он был огромен — даже сейчас, обессиленный и жалкий, волк производил впечатление. Жене хватило одного взгляда, чтобы оценить и рваные раны на боку, и проколотое плечо. Видно сразу — кабанья работа. Видимо, секач попался крупный, а волк зарвался — поверил в себя и не рассчитал силу. — Ну и ну, — протянул Женя, выходя из-за деревьев и подходя ближе.       Волк-то молодой совсем, понял Женя. Шерсть на загривке еще по-детски пушистая, не огрубела толком. Только-только из щенячьего возраста выбрался, а туда же — в одиночку промышлять вздумал. И ведь должен же знать, глупый, что нельзя в одиночку на секача, — знал и все равно полез. Ох уж эта молодая кровь, вечно ей неймется, вечно она лезет через край. — Ну и зачем же ты, волчонок, один-то поперся? — спросил парень негромко, и голос у него оказался теплый, с легкой хрипотцой, будто он недавно проснулся или много говорил нараспев.       Женя присел на корточки, оглядел раненого, проверил задние лапы. Оборотень. И судя по комплекции, альфа.       Женя вздохнул, подхватил зверя на руки и, перекинув на плечи, понес, бормоча себе под нос: — Ох, дурной… Ну ничего, сейчас выйдем на короткую дорожку, а там и до дома недалеко. Доберемся, раны обработаем, а там и полегче станет.       Ворон Морис, дремавший на ветке, разлепил один глаз, проводил хозяина долгим взглядом, неодобрительно щелкнул клювом — опять, мол, несет всякое в дом, вечно у него то зайцы, то ежи, а теперь и оборотней целых тащат, — но с места не сдвинулся. Успеется еще.       Домик на отшибе встретил их теплом печи и запахом сушеных трав. Женя уложил волка на лавку, промыл раны отваром, наложил швы и повязку. Движения были отточенными, привычными — не первый век этим занимался, и не первый оборотень в его руках, и не первый волк. Пока работал, насвистывал что-то тихое, мелодичное, глядя на расслабленно-спокойное лицо, проступавшее из звериной морды по мере того, как тело начинало обращаться обратно в человека. Ох, совсем молоденький. Коля, да, Женя его помнил — частенько мелькал за спиной у Петра, когда тот приходил в деревню, всегда отирался рядом, глаза голодные, смотрел на Петю так, будто тот солнце в небе поднимал.       Женя усмехнулся и, не оборачиваясь, бросил в окно: — Морис!       Старый ворон, сидевший на подоконнике, нехотя расправил крылья. Что надо, мол? — Лети к Петру. Дай знать, что знахарь подобрал оборотенка. И вообще, тащи его сюда, давно не захаживал ко мне.       Ворон каркнул — коротко, и явно ехидно, но спорить не стал. К Петру он, считай, сам бы полетел без приказа: Петеньку Морис любил, пожалуй, и впрямь больше, чем Женю. Петенька всегда чесал ему шейку и приносил маленькие блестящие штучки — камешки, пуговицы, одежные крючки, — которые Морис с важным видом прятал в дупле. А Женя штучек не носил, только насмешничал.       Когда Коля очнулся, он лежал на чем-то теплом и мягком, укрытый до подбородка грубым, но чистым тканым одеялом. Под головой — свернутая овчина. Потолок был низкий, деревянный, потемневший от времени, с пучками сухих трав, свисающих с балок. Пахло горькими травами, сухим теплом и дымом, потрескивала лучина, где-то рядом тихо позвякивала глиняная посуда.       Коля осторожно приподнялся на локтях. Бок был перевязан туго, умело, чистыми холщовыми полосами. Он огляделся. Изба была небольшая, но какая-то очень обжитая, с пучками трав на стенах, с глиняными горшочками на полках, с печкой в углу, от которой шел ровный, ласковый жар. У печи, спиной к нему, стоял парень, со светлыми русыми волосами, с ненапряженной спиной и узкими, аккуратными плечами. Одет в простую холщовую рубаху, закатанную по локоть, и темные штаны, заправленные в сапоги. Он что-то негромко помешивал в чугунке, а потом, отвлекаясь, начинал перетирать травы в ступке. — К-кто вы? — Коля сглотнул, чувствуя, как во рту сухо и горько от травяного настоя, которым его, видимо, поили, пока он был без сознания.       Парень обернулся, и Коля увидел его лицо целиком, освещенное теплым светом от печного устья. Оно было совсем молодым, гладким, с мягкой линией подбородка и легкими, едва заметными морщинками в уголках глаз — не возрастными, а скорее от привычки часто и много улыбаться. Зеленые глаза смотрели прямо и спокойно, с такой удивительной уверенностью, какой Коля не встречал даже у самых матерых альфа-самцов стаи. Он смотрел прямо, без всякого страха, без брезгливости, без того напряженного любопытства, с каким обычный человек стал бы разглядывать чудо лесное. Парень спокойно склонил голову к плечу, и в этом спокойствии было что-то такое, от чего Коле вдруг стало легче дышать. Не физически — рана по-прежнему пульсировала болью, — но внутри, где сидел стыд и опасение — точно не страх, альфа не может бояться чего-то подобного — как будто чуть отпустило. — Я-то? — Парень усмехнулся, помешал варево и вдруг ответил с абсолютно серьезным лицом: — Бабка Ежка я, — и вдруг, совершенно невпопад, хихикнул. — Местная. Забираю у нее помаленьку работу, пока она на печи ноги греет. А ты лежи, лежи, не дергайся. Кабаны у нас нынче нервные пошли. Не знаешь случаем, почему это они не взлюбили молодых оборотней?       Коля моргнул. Потом еще раз. Парень смотрел на него, не моргая, и только в зеленых глазах плясали веселые искры. И Коля вдруг понял, что над ним смеются — не обидно, не зло, а так, как смеются над щенками, которые впервые увидели снег и не понимают, что с ним делать. Он почувствовал, как краска заливает щеки. — То есть… Но вы же не Баба Яга, — пробормотал он бестолково. — Ну почему же, — парень пожал плечами, — очень даже. А что, не похож? Она бы, кстати, обиделась на тебя, за бабу. Женщина она на расправу скорая, да и обидчивая.       Он явно веселился, наблюдая за растерянностью молодого волка, и Коля, вместо того чтобы обидеться, вдруг почувствовал что-то странное. Этот человек — кем бы он ни был — не вызывал ни страха, ни желания ощериться, ни той настороженности, которая всегда просыпалась в нем при встрече с незнакомцами. От него веяло чем-то знакомым, как от старого леса, в котором прошло все Колино детство, и это выбивало из колеи сильнее, чем любое колдовство. — Меня зовут Женя, — сказал парень уже без усмешки, но с сохранившейся в уголках губ теплой улыбкой. — Я здешний знахарь, ведун немножко. Травы собираю, лечу, кому надо — совет даю. Ты у меня в доме, на краю деревни. Легко ты, волчонок, отделался: секач тебя хорошо приложил, но ребра целы, внутренности целы, просто мяса лишился изрядно. Неделя покоя — и бегать будешь.       Коля молчал, переваривая. Он слышал о нем — кажется, старики в стае иногда обменивались многозначительными взглядами, когда речь заходила о странном молодом человеке, который живет один на отшибе и не стареет. Мать как-то раз обмолвилась, что еще ее бабка помнила этого Женю, и был он тогда точно таким же, как сейчас, а ведь оборотни живут долго, намного дольше чем обычные люди. Коля не придал тогда этому значения, посчитал обычной деревенской байкой, — мало ли про кого что болтают. А теперь лежал в его доме, укрытый его одеялом, и понимал, что байка, кажется, была правдой. — Спасибо, — выдавил он наконец, потому что надо было что-то сказать. — Что подобрали. Я думал… я думал, все. — Ага, подобрал, — Женя вновь отвернулся к печи и принялся переливать отвар из чугунка в глиняную кружку. — Просто мимо шел. Случайно как-то заметил.       Он произнес это таким тоном, что Коля сразу понял: ни капли не случайно. Но допытываться почему-то не захотелось.       Пока Коля пил горьковатый, пахнущий мятой и чем-то еще, незнакомым, отвар, за окном сгущались сумерки. Женя больше не заговаривал — он что-то перебирал в пучках трав, связанных суровой ниткой, и тихо, едва слышно напевал под нос мелодию без слов. Мелодия была странной, тягучей, она будто обволакивала, и Коля сам не заметил, как начал уплывать обратно в сон. Последнее, что он увидел прежде, чем веки сомкнулись, — черную тень, метнувшуюся к окну снаружи.