piercing on your lip

Илья Малинин — парень любопытный, а потому для него просмотр новостной ленты в Instagram никогда не было занятием ради того, чтобы убить время. Скроллинг снятых рилсов и просмотр чужих фотографий — дело особой важности, ему правда было интересно. Простая, примитивная любознательность — именно этим можно объяснить его большое количество подписок. Это, вроде как, не совсем «тру», но Илье плевать, он просто старается окружать себя вещами, которые ему нравятся. И к этим вещам относятся не только его товарищи по льду, среди более тысячи подписок можно найти спортсменов другого эшелона: известные всему миру футболисты, бейсболисты, хоккеисты, носящие такую же русскую фамилию, как и он, с достижениями где-то в клубах Канады. Намеренная слежка за страницами крупных автомобильных компаний было ничем иным, как таким же простым желанием быть с этим миром чуть ближе — к этим спортивным автомобилям, к итальянским изыскам Lamborghini и Ferrari, быть на ровне с бешеной скоростью двигателей, потому что сам является таким же. Всё равно, что он является амбассадором Honda, он же не виноват, что их спорткары не покоряют длинные дистанции. В прочем, неважно — на их страницу он тоже подписан, к нему претензий быть не может. За музыкальными исполнителями следить интереснее, чем за собственными соотечественниками по фигурному катанию — по простой причине того, что они и так видятся каждый божий день, он без дополнительных публикаций знает, что происходит в их жизни, в отличие от атмосферы на сцене перед зрителями, которые ждут, когда ты начнёшь нещадно рвать глотку в микрофон. Илье интересно — потому подписывается на тех, кто часто мелькает его в плей-листе, или тех артистов, музыку которых он использует в своих программах. Благо, на улице по-прежнему главенствует двадцать первый век, а сам он живёт, вроде как, в демократической стране, и волен выбирать то исполнение, которое ему самому придётся по душе. В отличие от русских покорителей льда. За которыми Илья, конечно, тоже следит. Особенно тщательно. Ему плевать на попытки разжигать правящими элитами национальные розни, Илья вообще далёк от этих политических разборок, он просто любит фигурное катание и хочет наблюдать за теми, кто разделяет эту самую любовь вместе с ним. А уж откуда у этой любви ноги растут — неважно, он сам является ребёнком приезжей семьи, ему слова никто и не давал. Русским спортсменам, как оказалось по ходу дела, тоже слова не давали — никакого, вообще, они продолжают уже четвёртый год жить внутри своей территории без возможностей показать себя миру. У них выстроилась своя экосистема — свои соревнования, свои шоу, на которых выступают свои спортсмены и за которыми наблюдают такие же свои зрители. Илья, конечно, не совсем «свой», но наблюдать — его любимое дело, а потому в его большом списке подписок скромно ютятся некоторые ледяные спортсмены из холодной России. Естественно, из всего списка тех, кто там вообще может быть, легко выделить громкие известные имена. Илья проводит аналогию с Криштиану Роналду — его тоже все знают, даже те, кто не следит за футболом и спортивным миром. Такая ситуация разворачивается и вокруг Александры Трусовой, имя которой вполне достойно стать нарицательным. У них никогда не было личного взаимодействия друг с другом, кроме как реплик взаимного восхищения на каких-нибудь интервью, но ему нравится следить за её спортивным путём и одновременным выбором быть родителем. Илья много раз переменял эту роль на себя — роль мужа, папы ребёнка и профессионального фигуриста, чтобы всё это было вместе, без исключения одного звена, и так и не смог представить в своей голове, как подобные вещи можно совмещать. Что, конечно, не исключает простого желания быть в этих идеалах воплощённым. С подачи одной руки. Конкретно — одного русского фигуриста, по отношению к которому он не ровно дышит. Пётр Гуменник. За которым он, естественно, тоже следит в социальных сетях. Но тот, кажется, не сильно в курсе этого факта. Потому что обновляет свои страницы редко. Крайне редко — Илье мало. Илье мало пары фотографий, выложенных в ленту с временным отрезком в несколько месяцев. Он, по сравнению с Петром, фотографирует себя при каждом удобном случае — когда идёт на тренировку, когда по дороге покупает большой стакан кофе, как проходит эта самая тренировка и её путь в обратную сторону дома. Но это, судя по всему, чисто американские приколы, которые ему, глупому русскому, не понять. У Ильи, конечно, есть весомое преимущество — личная с ним переписка, но даже в ней Гуменник не спешит светить своим красивым точёным лицом, оправдываясь отсутствием фотогеничности и прочим дерьмом, которым Илья никогда не назовёт оправданием. Он, так-то, пытался выудить несколько фотографий для личного пользования с припиской «я скучаю», но Пётр — реально русский, и на подобные эмоциональные выпады реагировал сухо. «Сухо» в понимании Ильи — это всё такое же отсутствие вложений и сообщения из разряда, мол, там влог выложили из нашего тура, посмотри видео, я там есть. Да Илья, блять, знает, что он там есть — потому что следит за новостями, связанными с Петей, как проклятый. Или завороженный — он ещё не разобрался. Но это всё ещё не решает основную проблему — мало. А для того, чтобы стало «достаточно», ему всего лишь нужно приближенное к камере лицо Гуменника, смотря на которое он может себе позволить мастурбировать. Возможно, проблема была бы давно решена, если бы Илья говорил о своих желаниях чуть более прямо. Но отсутствие ясности и наличие границ в их отношениях мешают ему быть более откровенным. Поэтому Илья выбирает привычную тактику — быть любопытным и следить за аккаунтами тех, кто как-либо с ним был связан. Иногда, не очень часто, ему попадались фотографии, где Пётр был запечатлён на снимке с другими фигуристами. Не в самом лучшем качестве, сделано впопыхах, но всяко лучше, чем ловить фрагменты по десять секунд с его физиономией в различных видео. Так происходит и сейчас — пока его родители чем-то увлечённо занимались с Лизой по ту сторону двери, он, запертый в своих четырёх стенах с играющей музыкой из ноутбука, лежит на кровати и продолжает скроллить ленту новостей. Ариана Грандэ, мелодично поющая о кольцах и бриллиантах, ложится на язык приятной рифмой, парень не может не подпевать, когда слышит знакомые строчки. — I want it, I got it, — Илья тихо хихикает, потому что забавно. Он кокетливо машет ножкой, его короткие хлопковые шорты невинного голубого цвета вуалью струятся по ляжкам и оседают складками в районе бёдер. Второй свободной рукой он теребит такого же небесного цвета футболку, накручивая тонкую ткань на палец. Излишки гиперактивности, он не из тех, кто может принимать спокойное положение тела. Но спустя мгновение данные попытки занять свои конечности хоть каким-нибудь делом не помогают, потому что эмоций становится слишком много, Илья буквально подскакивает на кровати и едва не роняет тяжёлый сотовый телефон себе на лицо. «Чёрт, мне не показалось?». Илья проверяет — принимает ровное положение сидя, дрожащими на кончиках пальцами старается крепко держать телефон и листает ленту чуть выше, к изображению, которое и подарило ему эмоциональный всплеск. Как оказывается, не зря. Илья, действительно, want it, и получает то, что и искал долгое время в социальной сети — got it. Пётр Гуменник. Его любимый, нежный, самый лучший парень Петя. С пирсингом. С грёбаным, сука, кольцом в нижней губе. — Твою мать. Сдержать внутри себя ругательство не получается. На автомате, почти на инстинктах, он делает скриншот публикации, будто боясь, что фотография скоро исчезнет, и принуждает себя к более детальному рассмотрению снимка. Как всегда, автор поста — не Петя, кто бы сомневался, но Илья, вопреки своей осведомлённости, не узнаёт в лицо инициатора данной публикации. Возможно, просто фанаты, после Олимпиады парень заслуженно получает первую волну славы. На фотографии, по правую и левую стороны, запечатлены два улыбающихся парня, Петя стоит аккурат по середине, смотрит точно в камеру и улыбается той самой скромностью, которая отличает его от всех остальных. Правда, теперь эта улыбка не кажется столь уж скромной — из-за серьги. В губе. Кольцом внутрь. Две маленькие застёжки в виде шипов подчёркивают контур и разрушают невинный образ парня, — разве что-то светлое может позволить себе подобное? Сын священника, ну да, как же. Это — последняя ассоциация, которая может идти вровень с его образом, внешним так точно. Распущенные густые волосы и чёрная кожаная куртка, под которой он видит футболку с изображением рок-группы — так выглядят современные дети людей священных промыслов? Но Илья привык его видеть таким, в самом типичном и клишированном образе отвязного парня-металлиста, и этот образ — то, во что он влюбился, ему нравится, он не осуждает, только оценивает. Прокол в губе получает сто баллов сразу, даже без чаши весов. Непривычно. Необычно. Интересно. Возбуждающе — внезапно. — Сука, — тихо шипит Илья, когда чувствует скручивающийся внизу живота узел. — Какой же ты… Красивый. Горячий. Сексуальный — чертовски. Прокол, по своим причинам не сочетающийся с внутренней политикой Пети, прекрасно на нём сидит — не свободно, плотно, подчёркивая пухлость нижней губы, и эти шипы, создающую иллюзию вызова. Он и есть — этот самый вызов, самому себе и общественности, которая не одобряет подобные модификации с собственным телом. Хочется поцеловать — эти губы, окутанные тонким железом. Почувствовать твёрдость и прохладу металлического украшения, провести по нему кончиком языка и уколоться об эти острые ядовитые шипы. Ощутить остроту граней на шее, на тонкой коже ключиц, ощущать и просвещать своё тело владению титанового блеска. Его кожа, молочная и нежная, дрожала бы от уколов шипов, тепла сухих и пухлых губ, и эта дорожка мурашек шла бы ниже, в самое сокровенное место. Пока разогретый металл не коснулся бы влажных половинок. — Fuck, fuck, Петя. Естественная смазка оставляет на ткани нижнего белья скромное влажное пятно. Пусть Гуменник больше не кичится своей святой скромностью — он заставляет Илью течь, пока их разделяют тысячи километров и просторный океан. «Малинин, держи себя в руках, ты не один дома». Только этот факт принуждает его не быть раскованным. Рука уже тянулась по животу под резинку шорт, но он смог вовремя её отдёрнуть. Роман и Татьяна — настоящие молодцы, их присутствие не даёт превратиться семейному дому в обитель содомии. Ему необходимо время, чтобы тело выдохнуло, а возбуждение перестало крутить внизу живота петли, и через медленно пройденные минуты ему удаётся взять контроль над разумом обратно. Сознание научилось побеждать в этой битве с гормонами — из-за расстояния, которое он вынужден терпеть. Но Илья — профессиональный спортсмен, и это самое терпение в нём взращивали с детства, и обстоятельства, с которыми он ничего не может поделать, как бы сильно того не хотел. Потому ему ничего не остаётся, кроме как отложить момент воздыхания по чужому лицу на ночное время и наслаждаться изображением в рамках скромной дозволенности. Парень вздыхает, кусает губу и снова поднимает к глазам экран сотового телефона. Улыбающийся Петя с проколом в губе заставляет его самого улыбаться — уже не столько от прилива возбуждения, сколько от испытывания самых тёплых чувств, на которое способно его сердце. Улыбка у Пети — лёгкая, не широкая, но такая ясная и честная, что ею хочется обмазаться и навсегда оставить на теле следы искренности. Два маленьких острых шипа украшения создают второе дно, и теперь Петя не выглядит простым парнем, каким всегда пытается казаться. «Даже не поделился. Пётр Гуменник, чтоб тебя». Оно и не удивительно — Петя редко говорит о том, как у него дела, и всё их общение строится на его интересе касаемо самого Ильи. Он решает — детка, не сегодня, и нажимает на иконку директа, быстро находит с ним диалог и начинает писать. И ему плевать, что в Санкт-Петербурге сейчас в районе трёх часов ночи — зелёненький огонёк над аватаркой честно говорит о том, что профиль находится в онлайне. И: «Петь». «Петя!». «Это что такое, мать твою? Wtf?». «Dude you're crazy». И добавляет много эмодзи, чтобы партнёр по переписке точно смог понять его настрой. Илья знает — оно не имеет особого смысла. За небольшое количество времени Пётр научился считывать чужое настроение и без дополнительной помощи. П: «Илья». Парень не сдерживает вздоха разочарования. Хочется, чтобы он произнёс его имя вслух, своим низким гортанным голосом. П: «Три часа ночи». И: «Ты всё равно не спишь. Это я должен спрашивать, что ты такое делаешь в инсте в три часа ночи. На красивые ноги фигуристок засматриваешься?». Провоцирует, намеренно — потому что такова его натура, он любит будить в Петре чувства, разрушать его установленное спокойствие. Получается, правда, не то что бы удачно. П: «Нет, и ты это знаешь». Правда — знает. Эта данность заставляет его довольно улыбнуться. И: «I know. Я вообще всё о тебе знаю, Петя». «Или знал». «What is it?». И скидывает сделанный им скриншот, на которым и были изображены трое мужчин, одним из которых является сам Пётр. С проколотой, блять, губой. Сука. П: «Пирсинг. Как тебе?». И: «Don't act like a jerk. Почему я вижу это только сейчас?». П: «Мне надо было отчитаться? Прости, я не знал». Илья даже готов в это поверить. Потому что Петя, в самом деле, говорил о себе немного, не очень охотно делился своими планами на день и практически полностью игнорировал в их общении упоминание тура не без известной Этери Тутберидзе, в котором его пригласили поучаствовать. Илья хотел обсудить с Петром его новый костюм на совместное выступление с Аделией, посочувствовать всем случившимся падениям и просто обменяться опытом хотя бы словесно — пока Гуменник путешествовал внутри страны из одного города в другой, Илья был звездой и покорял мировой лёд в своём собственном туре. Но Петя продолжал отмалчиваться и не спешил делиться тем, что Илья с упоённым остервенением старался узнать — то ли в силу характера, то ли из-за отсутствия тактичности, он ещё не понял. Илья приходит к этой мысли смиренно — Пётр и в жизни-то не часто открывает рот для разговоров, не удивительно, что его сообщения были такими же скудными и примитивными. Но ему хочется, чтобы этот рот наконец-то стал доступен. Ненадолго, всего на несколько минут. Чтобы присесть своей влажной толстой киской на его острый пирсинг. Дерьмо. Пётр Гуменник, иди нахуй. И: «It's fine. Ты прощён». Как будто делает одолжение. Естественно, специально. И: «Но мне нравится. Когда ты успел? Я смотрел каждое твоё выступление, у тебя его не было». П: «Прямо каждое? Я польщён». Окей, на этом моменте можно заканчивать с игрой в провокацию, Илья сам себя сдал, как самый настоящий кретин. П: «Не знаю, около трёх месяцев назад. Снимаю перед выступлениями, к образам не очень подходит. Ну, мне так сказали». И: «Что, классическая литература не хочет идти в ногу с современными реалиями?». П: «Как видишь». Как всегда — просто, односложно, без особой смысловой нагрузки. Каким бы умным Пётр не являлся, — а Илья вообще не имеет прав сомневаться насчёт его интеллектуальных навыков, и даже не надо с ним сравнивать, — в общении он старался быть прямолинейным и кротким, без громких слов и эпитетов. Полная противоположность Ильи. И: «Как ты вообще додумался? It's not like you. Это Алиса задала тренд, или я что-то пропустил?». П: «Она молодец, выражается, как хочет. Мне понадобилось больше времени». «Не знаю, что там с трендами, но я давно хотел это сделать». «Почему не похоже?». И: «Honey you are the son of a priest». П: «Думаю, я что-то большее, чем просто сын священника». Илья понимает — просто информация никак не желает усваиваться в его голове, почему-то одно не способно ложиться на другое. Они недолго общаются, жалкие пару месяцев, из которых на живое общение было уделено скромные две недели в рамках пройденной Олимпиады, но этого времени, как он думал, достаточно, чтобы сложить о русском фигуристе некоторое впечатление. Пётр Гуменник — тихий парень, который пахнет теплом и комфортом, носящий золотой крест с вложенной молитвой на шее и при сложных жизненных ситуациях обращающийся к Богу. Это — одна его сторона, с которой Илья знаком лучше всего, вторую он узнаёт только сейчас. Ведь Петя — это фанат тяжёлого металла, мечтающий послемиться в толпе где-нибудь на концерте Rammstein, а ещё человек, любящий ломать свои конечности во время прокатов на скейтборде. Сделанный пирсинг — простое подтверждение любви к вещам, которым он себя окружает. Илья думает об этом и ему почти становится стыдно. Почти — потому что выявленная истина не умаляет его желания присесть парню на лицо. И: «Прости, я не хотел тебя обидеть». «Мне нравится, правда. Тебе очень идёт!». «Hurt?». П: «Терпимо. Падать с четверных больнее». Малинин не может подвергать сомнению данный факт. Они оба это знают. П: «Прокалывать язык неприятнее». До него не сразу доходит суть написанных слов. Думает, мол, конечно, в языке больше нервных окончаний, естественно, делать его больнее, ещё, он уверен, и заживает дольше, всё-таки орган капризный. Ему даётся несколько секунд, чтобы вложенный смысл в сообщения дошёл до него в первоначальной форме. Язык. Грёбаный Пётр Гуменник, сын священника и по совместительству фигурист России, проколол себе язык. Пазлы, блять, не складываются. Совсем. И: «Язык?». «Петь». «Петя fuck!». «Только не говори, что ты проколол ещё и язык». «Ты серьёзно?». «Видеозвонок. Now». Но любопытство и одновременный с ним шок преобладают над трезвостью разума, а потому он не ждёт звонка по ту сторону телефона и нажимает на иконку с видеокамерой первым. Гуменник отвечает быстро, даже не давая Малинину пару секунд на личные размышления, — и слава, мать твою, богу. Но ему, как ни крути, это нравится — Петя всегда отвечает быстро, без промедления, и делал так всегда, никогда не было ситуации или дня, когда он бы мог заставить его ждать. Потому что знает — переживает, бесится, ревнует почём зря, и ему легче подстроится под чужую психологию, нежели созидать свою новую. — Привет. Илья смотрит в экран и видит его лицо перед собой. Заспанное, немного похудевшее из-за пройденного тура, но не ставшее за время отсутствия личных встреч менее красивым и привлекательным. Его распущенные густые волосы плотной волной разбросаны на ткани белой подушки и придавали образу той самой комфортной и правильной небрежности; на подбородке он замечает слегка отросшую щетину и находит в этой небольшой детали что-то по-своему сексуальное — с ней Пётр выглядит старше и по-странному опытнее. Но пирсинг в губе создаёт глупый контраст, и Илья видит перед собой не потенциального жениха с семейными ценностями, а такого же американца, как и он сам. Металлическое украшение добавляет внешности игривости и дерзости, что не идёт никаким боком вровень с привычным образом Пети. Но сейчас, когда он воочию видит, как украшение плотно сидит на нижней губе, а острые шипы циркуляра направлены точно на него, он решает — нахуй. Нахуй его мнение и первое впечатление — Петру подходит всё. — Илья. При разговоре он замечает блеск внутри рта и быстро вспоминает, с какой целью был совершён срочный видеозвонок. Причина самая что не на есть важная. — Покажи. Сейчас же. Пётр смеётся, но всё же не противится, — знает, с кем имеет дело, — и покорно раскрывает рот, немного приподнимая язык, ближе к верхней губе. От вида серебряного шарика Илья готов кончить прямо в трусы, без прикосновений к собственному телу. В отличие от губы, металлическая штанга сидит в языке свободно, он видит, как основа украшения немного выглядывает из-под места прокола. Петя немного ведёт языком по верхней губе, смеётся с собственной шалости и прячет его обратно. Застёжка штанги слегка задевает кольцо в губе, и Илье требуется немалых усилий, чтобы сдержать внутри себя стон. «Чёрт, чёрт, Петя, отлижи мне, пожалуйста». Это — единственное, что наполняет его мысли, в этом жесте нет ничего святого, ничего светлого. Пётр сейчас — идеальный объект для того, чтобы прижать его лицо к своей промежности. Не то что бы этих самых объектов у Ильи было много, но тем и лучше — ему не надо искать, Петя, сам того не понимая, идеально подстраивается под его предпочтения. О которых он даже никогда не думал, никогда не говорил о них вслух. Конечно, Петя делает это для себя, исходя из своих личных вкусов, но Илья — парень адаптивный, и находит в этом положительные стороны для своего удовольствия. Эгоист, лучшая его черта. — Петя, ты… Пиздец, — нервно смеётся Илья. Он кусает кончик большого пальца, дабы звуки откровенного возбуждения случайно не вылетели изо рта. — Чёрт, круто, — говорит честно — правда, круто, его восхищает то, как люди делают то, что любят, вопреки общественному мнению. Он помнит, как Алисе прилетали нелестные комментарии касаемо её сережки, игриво выглядывающей из-под губы, — и это при том, что они находятся в США, в стране, где подобные модификации с собственным телом является более чем нормальным явлением. Гуменник, должно быть, столкнулся с критикой выше градусом — в его стране, насколько он знает, подобное не служит предметом восхищения. — Тебе не влетело? — Влетело, — спокойно отсмеивается Пётр. — От фанатов. Некоторых. Вероника Анатольевна и семья отреагировали нормально, остальное мне не очень интересно, — после чего устанавливает зрительный контакт с парнем. — Ты сказал, что тебе понравилось. — Да, да. — Ну, вот, — он улыбается. — Мне большего и не нужно. Если тебе нравится, то я рад. «Как мне может не понравится, Петь? Скажи, а? Твой рот создан для того, чтобы мне отлизать». Кончики ушей Ильи быстро нагреваются под эмоциями смущения и обретают розовый оттенок. Благо, плохо передаваемая картинка из-за большого расстояния не даёт Петру распознать его истинные чувства. — Почему не рассказал, когда сделал? — проявляет любопытство младший. — Не подумал, прости, — улыбается Гуменник. — Был занят, как и ты, не считал, что это что-то важное. Я давно хотел, но не планировал. Мысли как-то пришли в один момент, там знакомый написал, поздравлял с Олимпиадой, а у него все руки забитые, занимается всем этим, и оно как-то само случилось. — «Как-то само случилось», не похоже на тебя, — улыбается. — Я думал, ты из тех, кто продумывает каждый шаг. — Я тоже так думал. Но, как показывает жизнь, порой случайности дают начало чему-то большему. — Что-то вроде возникшей искры? — Типа того. — Хорошо, что ты повёлся, — Илья перекатывается на живот, кладёт свой подбородок на мягкую плюшевую игрушку и начинает легкомысленно болтать двумя ногами. Выглядит, как влюблённая в своего краша девчонка, точно кадр из американских ситкомов девяностых — ею и является. — Тебе очень хорошо, — он делает голос тише, словно боясь, что его кто-то сможет услышать. — I want to kiss you. Your lips, — бледные щёки теплеют от прилившего румянца. — Скучаю. — Я тоже. Но скоро не придётся, — Пётр немного ворочится на кровати, устраиваясь поудобнее. В комнате темно из-за ночи на питерских улицах и отсутствия включенного света, но его лицо хорошо видно из-за светлой картины по ту сторону экрана. — Я прилетаю в Америку через две недели. — What? — пожалуй, Пётр решает сегодня устроить вечер сюрпризов. Ебаные сюрпризы — идите к чёрту. — В смысле, в Америку? В смысле, fuck, через две недели? — не нарочито сокрушается Илья. — Петь. You fucking asshole. — Ты не рад? — I'm fucking happy. Так рад, что готов тебя прикончить, — Илья вздыхает. — Это, я так понимаю, тоже не стоит моего внимания? И что было бы, если бы я не написал? Просто бы прилетел сюда и также спокойно вернулся обратно? Без меня? — Это мог быть сюрприз. — Ебал я в рот такие сюрпризы, Петь, — но, естественно, долго злиться не получается, да и не то что бы он злился в самом прямом смысле — радость от скорого приезда Пети перебивает другие эмоции. — Не верю, — он прячет сентиментальную улыбку в мягкой плюшевой игрушке. — Ты не врёшь? Правда? Надолго? — Как я могу тебе врать? Когда знаю, как это для нас важно. В особенности — для тебя. «Кто тебя знает, Пётр Гуменник. О пирсинге ты тоже решил промолчать, а я уже мысленно прыгаю на твоём лице». Блять, блять, твою мать, Петя, что ты с ним творишь? — Прилетаю, правда, — успокаивает его Пётр. — Вероника Анатольевна договорилась с Рафаэлем, чтобы я снова у него потренировался. На две недели. А там время падает на отпуск, ну я и решил, что смысла куда-то лететь нет, так что останусь на месяц. Илья отказывается в это верить, каким бы спокойным и уверенным тоном не звучали чужие слова. Месяц. Целый месяц Пётр будет с ним — на тренировке и вне рабочего времени, совсем рядом, на расстоянии вытянутой руки. Месяц — это тридцать один день, очень много, и все они будут отведены друг другу. И Ильи, благо, на месяц конкретных планов нет, а если он что-то и забыл, то с лёгким сердцем готов их отменить — лишь бы провести больше времени с возлюбленным. Возлюбленный. Илья мысленно смакует его, пробуя на вкус — прекрасное слово. И плевать, что они никогда не обозначали свои отношения официально, словами через рот — кажется, им двоим всё давно стало понятно. Ничем иным, кроме как любовью, когда они переписываются день и ночь, следят друг за другом двадцать четыре на семь и произносят по видеосвязи тёплые слова, их отношения обозначить нельзя. Любовь. Лишённая тяжести и морального выбора, чистая и искренняя. Он уже и забыл, когда это испытывал это чувство в последний раз. Он вообще не помнит, какого это — иметь партнёра под боком, который может оставлять укусы, иметь полные права на личное пространство, трогать тело с полным знанием дела. Илья, имея определённый пункт в голове на эротические фантазии, уже и не знает, что такое секс. Полноценный, со вторым человеком в паре, с закономерным окончанием. У него никогда не было здоровых цельных отношений, потому что спорт всегда был для него на первом месте, знал, что его возможному партнёру будет неприятно быть во вторых рядах — потому никогда ничего не предлагал и сам не соглашался на подобные предложения. До двадцати лет он умело находил себе людей для одноразовой ночи — чтобы сбросить напряжение, просто получить немного удовольствия. Так бы, возможно, и продолжалось до той самой поры, пока ему не пришлось бы завершать карьеру фигуриста, но осознание пришло немного раньше, и его ядро — семья. Родители, Роман и Татьяна. Стоило только повзрослеть, и он научился видеть в них не только родителей, но и таких же возлюбленных. Они ведь, чёрт возьми, более двадцати лет вместе, в счастливом браке, в спокойной полноценной семье, с двумя детьми и продолжают любить друг друга, несмотря ни на что. Илья понял, что хочет так же — любовь, семью, домашний уют, детей, эти вещи стали куда более значимыми, чем наслаждение от одноразового секса. Поэтому со случайными короткими связями решил прекратить — сам. Научился искать удовольствие в других вещах, — не всё крутится вокруг секса, так ведь? — а в ласках и поцелуях перестал нуждаться — он ждал. Ждал, пока появится тот самый, которому захочется отдаться полностью — душой и телом, ему не хотелось перебирать варианты. Петра в потенциальной колоде не было, но его карта выпала как нельзя кстати. Потому что ни с кем другим Илья никогда не испытывал подобных эмоций — бесконечное обожание, справленное подростковым сентиментом и грязной похотью. Илья выбрал — вопреки огромному расстоянию и пониманию, что не все поймут. Он не ищет понимания — ему нужен только Петя. И от мысли, что тот с ним будет рядом целый месяц, в животе начинают быстро порхать бабочки, а нижнее бельё безбожно мокнет. — Я рад, — тихо произносит Илья. — Очень. Большего для счастья и не нужно. Если только ощутить нежной кожей киски металлические кольца. Но они, Илья уверен, до этого смогут дойти. Они ещё недолго разговаривают по видеосвязи, пока младший окончательно не решает пощадить парня и отпускает его спать дальше. Илья какое-то время палит в экран телефона, в сделанный минутами ранее скриншот, где Петя смотрит точно на него и подмигивает ему блестящей серьгой. Прижимает к своей груди технику и прячет визг в плюшевом зайце. Родители, конечно, позже спросят, что послужило причиной его эмоциональному всплеску, а Рафаэль Владимирович будет разгадывать секрет его удачных прыжков. Он откладывает моменты неловкости на потом, единственное, что наполняет его сознание — мысли о Петре, о его скором приезде и грёбаном пирсинге. Который ему уже не терпится попробовать на вкус. Илья Малинин — профессиональный спортсмен, он умеет ждать. И ему ничего не остаётся, кроме как попросить жар внизу живота немного остыть и принудить к себя к смирению. Ожидание окупится. He's sure.

***

И: «Петя, ты уже сошёл с самолёта? Я сейчас встречу тебя». П: «Да, только прилетел, осталось паспортный и таможенный контроль пройти. Не иди лучше в аэропорт, тебя узнают». И: «its awful right? Я как самый настоящая celebrity». П: «Уже как несколько лет, если ты не заметил. Издержки популярности, наслаждайся». «Ты на машине?». И: «Да, недалеко от входа припарковался. Белая Honda CR-V, CJV-777». П: «Преданный амбассадор, компания тебя прям любит». Конечно, это очевидно, разве можно подобное мнение как-либо подвергать сомнению? П: «Будет лучше, если я подойду сам. Подожди, пожалуйста, немного». И: «Быстрее, я хочу тебя увидеть». Петя не отвечает на последнее сообщение, оно и лучше — меньше будет отвлекаться, его требование уже звучит как хорошая мотивация сменить шаг на бег, поэтому он с довольным лицом откладывает сотовый телефон в сторону. Внутри салона автомобиля, несмотря на работающий на всю мощь кондиционер, жарко, и Илья решает немного пренебречь собственной анонимностью, выйдя на улицу. Снаружи — ещё хуже, воздух нагретый и плотный настолько, что его можно потрогать руками, но данная перспектива кажется ему куда более сносной, нежели задыхаться от такого же прогретого раскалённым солнцем ароматизатора. Он знает — надо немного подождать, и свежесть океанского бриза рано или поздно дойдёт. Илья привык находится в Лос-Анджелесе, этот город — его второй дом, буквально, потому что именно здесь живёт Рафаэль Арутюнян, который и натаскивает его на четверные прыжки. Теперь он снова здесь, чтобы его натаскивал Гуменник. С четверными он как-нибудь справится сам. Тур «Stars on ice» был позади, теперь у него есть немного времени отдохнуть. Большая нагруженность в лице чемпионатов и выступлений, идущих друг за другом с маленьким промежутком во времени, не позволили ему адекватно спланировать свой отпуск. Чаще всего он просто отдаётся течению и проводит отведённое на отдых время с родителями и младшей сестрой, зачастую где-нибудь в странах далёкой Европы, с видом на Эйфелеву Башню или с пейзажем узких улиц из дорого итальянского ресторана. Приезд Пети определил его планы на лето, конкретно — никуда не рыпаться и оставаться в родной Америке, да и родители, тоже уставшие от тяжёлого сезона своего сына, решили оставить время отпуска на границах континента. Оно и к лучшему, думает Илья — как семейный парень, он не хочет быть в сильном отрыве от самых близких родственников. Прекрасная возможность познакомить с потенциальным мужем. Илья тихо смеётся себе под нос, когда думает об этом, и обнимает плечи обеими руками, дабы сдержать внутри эмоциональный порыв. Илья, будучи лишённым навыка стоять по стойке смирно, нервно ходит туда-сюда от ожидания, поправляет ладонью короткие волнистые волосы и натянутые на глаза очки. Чёрные линзы служат больше методом конспирации, нежели попыткой спрятаться от яркого солнца. Белая широкая футболка с лаконичной ясной надписью «U.S.A» буквально сливается с его бледной, немного розовым подтоном кожей — загар напрочь отказывается ложиться на его тело. Короткие джинсовые шорты, края которых оборваны на расстоянии в десять сантиметров от колен подчёркивают его худые длинные ноги. Не то что бы он любит сильно оголяться, — если только этим местом не является ковровая дорожка, — но он постарался по-максимуму нарядить себя, чтобы встретить Петю. Чтобы тот рассматривал — и рассматривал долго, с расстановкой, не моргая. Чтобы Пётр не смел даже на секунду отвести от него взгляд. Чтобы смотрел на его накаченные ляжки с горящим в глазах желанием прикоснуться. Илья представляет и готов стонать в голос — длинные пальцы и широкая, по-настоящему мужская ладонь идеально бы легла на его ноги. Обхватывали бы его тело уверено, собственически, с ясными намерениями показать, кому он принадлежит. И Пётр доказывает это — наглядно. Илья, будучи погружённым в собственные мысли, не замечает позади себя тень, в медленном темпе приближающаяся к нему и скрывающая тело от солнца. Осознание приходит со страхом от резких прикосновений к напряжённому как гитарная струна телу, он вздрагивает и ругается вслух, но не успевает отскочить в сторону и принять оборонительную позу, потому что видит — руки. Руки на своей талии. Длинные пальцы, смыкающиеся на мягких изгибах, и ладони, так точно и правильно, сжимающие его рёбра. Лос-Анджелес — город, покрытый лавой Калифорнийского солнца, но позади себя он чувствует несвойственный местной фауне холод. Запах асфальтной влаги и высоких елей. И волосы, полупрозрачной вуалью свисающие на его плечи, касающиеся тёплой кожи на щеках. — Илья. Голос. Низкий, но ясный, произносящий его имя по-особенному интимно. Горячий шёпот теряется в пепельных волосах и обжигает кожу на затылке, вызывая дрожь. Его кожа покрывается мурашками, несмотря на жар в воздухе. Лицо, до этого момента напряжённое от сопутствующих мыслей в голове, расслабляет мышцы, а сердце, противоположно этому, начинает биться быстрее. — Не верю. — Стоит попробовать. И он пробует, когда поворачивает свою голову назад, случается встреча взглядов. Его ясные голубые глаза через чёрные линзы смотрят на зелёные малахиты, такие спокойные, но искрящие золотом из-за яркого солнца. Илья видит густые тёмные ресницы, обрамляющие глаза таинственностью, ровную линию носа, загорелую кожу с множеством родинок и лёгкой щетиной от недавнего бритья, пухлые сухие губы. Пирсинг на нижней. Видеть эти два маленьких серебряных шипа вживую кажется куда более эмоциональным событием, нежели через призму экрана телефона. Парня всего распирает от чувств радости, связанной с долгожданной встречей, и одновременного восторга на грани возбуждения из-за вида серьги. Он ругает себя и мысленно даёт себе пощёчину — за наивность и неадекватную реакцию. Потому что стоит, глупо открыв рот в немой реплике, а Пётр смеет с этого смеяться. «Это просто прокол, чёрт, просто прокол». Именно, просто прокол, пирсинг, разновидность боди-арта — называйте как хотите. Большая часть его однокурсников в колледже так ходит, твою мать, даже Алиса, ближайшая коллега по льду, сверкает своей серьгой на огромных экранах. Но ни на одного из них Илья не реагирует так откровенно и глупо. Илья стоит, с блаженным лицом и широко раскрытыми глазами смотря на нижнюю губу парня, пока этот самый парень позволяет тому происходить, не создавая неловких ситуаций. То ли дело в его нелепой влюблённости, то ли во внезапном глупом фетише на пирсинг, или это жаркое солнце виновато, но он так и продолжает в упор смотреть на украшение, плотно сидящее в мягких тканях, и представлять перед собой сцены, как острые застёжки резво елозят по его половым губам. — Fuck. Не сдержался. Слово слетает с уст тихо, почти что с шёпотом, но чрезмерно чётким постаныванием на конце. Чёрт, Петя, найди в этом грёбаном штате ружье и застрели его нахуй, он ненормальный. — Петь… — Давай сядем в машину, — Пётр берёт ситуацию под свой контроль — никакой нет веры человеку, который буквально тает на его глазах. — Давай, Илья, отвисай. В прочем, американцы не славятся своим гостеприимством, так что плевать. Илья, ещё немного побывав в прострации своих собственных мыслей, всё-таки разрывает тесный контакт между ними, — сука, — и садится за водительское сидение, параллельно с этим нажимая кнопку для открытия багажника. Старший кладёт в свободный багажник один чемодан и сумку со спортивным инвентарём, после чего садится на пассажирское сидение и позволяет себе вздохнуть удовольствием от прохлады кондиционера. — Жарко. Ну конечно, это же Лос-Анджелес, главный город Калифорнии, юг Соединённых Штатов — место, не знающее холодов и не видящее снега. Илье тоже жарко, и не только по причине девяносто пяти градусов по фаренгейту, основа — человек, что сидит рядом, и серьга в котором отражает блики ярких лучей. Он рад его видеть, правда рад. Искренне, честно. Четыре месяца разлуки немного скрашивались выступлениями на льду, когда на тоску было уделено крайне мало времени, но сейчас, когда он видит его воочию с полными возможностями трогать и чувствовать, понимает — он скучал, в самом деле, сильно и почти болезненно. Илья даст понять это Петру в полной мере, когда место позволит не отпускать чужую фигуру из поля зрения, а руки, так жаждущие прикосновений, будут сжимать тело фигуриста до хруста костей. Обязательно. Когда все гештальты закроются, а душа придёт к пониманию ситуации. Не сейчас, not now. Потому что в данный момент ему не хочется скучать, ударяться головой в глупые сантименты любви, и единственное, чего требует его сердце и тело — целоваться. — Илья. — Поцелуй, — быстро, даже слишком резко отвечает парень. Его щёки покрываются красными пятнами из-за смущения и жары, но слова всё равно стреляют дробью — прицельно, точно, и он не смеет жалеть, что произносит их вслух. Именно это он, блять, и хотел сделать, когда увидел на некачественной фотографии пирсинг. — Сейчас. Хочу поцелуй. Пожалуйста. Глупые вопросы из разряда, мол, «как добрался?» или «тяжёлый перелёт?» идут в задницу сразу, Пётр здесь, рядом с ним, значит — добрался нормально, а его наполненные восторгом глаза заранее дают ответ на второе потенциальное высказывание. В конечном итоге, он обязательно их задаст — позже, точно не сейчас, не в этот сокровенный момент. Гуменник, очевидно, понимает и даже подхватывает чужое настроение, а потому ничего не говорит, только улыбается уголком губ, тянется к нему ближе и прижимается своими губами к его. Илья не сдерживает громкого вздоха с сопутствующим постаныванием, когда ощущает мягкими половинками серьгу. Он позволяет себе немного расслабиться и первые несколько мгновений не делает никаких движений, полностью растворяясь в новых ощущениях, после чего проявляет взаимную инициативу и сминает своими губами его. Сухие, немного потрескавшиеся, с маленькими красными ранками, но это кажется таким пустым и неважным на фоне соприкосновений его нежной розовой кожи с холодным железом. Застёжки небольно царапают губы и задевают верхний ряд зубов, из-за чего Илья натурально балдеет и готов сквиртить прямо в трусы, он уже чувствует, как внизу живота узлы, только недавно распутавшиеся из прочного клуба, начинают крутить петли снова. Ляжки невольно прижимаются друг к другу, и от Петра не уходит столь откровенное и даже интимное действо, которое и заставляет его по итогу ненадолго отпрянуть. Гуменник устраивается обратно в ровном положении на пассажирском сидении, смотрит на потёкшего Илью и остаётся довольным собой, пусть, конечно, не до конца понимает чужой реакции. Оказывается, его математического образования недостаточно для осознания мыслей внутри головы человека напротив. О, Пётр, лучше тебе в это дерьмо не лезть. «Fuck fuck Petya, please lick my pussy. My pussy needs your lips». Подождать — совсем немного. Всё будет — absolutely. — Ты в порядке? — Да, да, то есть, yes, — нервно смеётся Илья. Пётр всегда находил в его переменах с одного языка на другой забавным и даже милым. — Yes, I'm fine, — говорит, чтобы убедить в этом себя. — Как добрался? — Нормально, как видишь. Ну да, конечно, как будто он мог ответить иначе — кто вообще придумал задавать этот тупой вопрос после удачной посадки? — Тебе не больно? Ну, — он вертит указательным пальцем в воздухе, указывая на своё лицо, — целоваться? — Он уже зажил, так что нет, не больно, — спокойно отвечает парень. — Но чувствую, как серьга внутри двигается, странное ощущение. — Oh shit, не говори мне это, — показательно морщится Илья. — Совсем не возбуждающе, — но то совсем не перебивает привлекательность картины перед его глазами. — А язык? — С ним сложнее. — Зачем ты вообще проколол его? — По той же причине, что и губу. — Это чертовски странно, you know? Потому что, в его представлении, его делают исключительно девочки — для фотографий, ощущения уверенности в себе, или чтобы сделать своему партнёру приятно. Парню или девушке — неважно, понравится каждому, вне зависимости от того, что она собирается им делать. Пётр фотографируется редко, да и не то что бы позволяет себе многогранность эмоций на снимках, с самооценкой у него всё более чем отлично, а с остальным… — Ну, его не видно, легко скрывать. Просто хотелось чего-то нового, но я не в том положении, чтобы громко об этом заявлять. Ну, или так. Илья как-то не предусмотрел в своих рассуждениях ещё одну причину — простое желание, посвящённое исключительно себе. Оу, да, Малинин, смирись — не весь его мир крутится вокруг твоей пизды. — Тебе же нравится? Тот же вопрос, заданный им двумя неделями ранее, но уже с другой, более чуткой, интимной интонацией. Петя смотрит на него, и в этом взгляде нет ничего святого, драгоценные малахиты лишены своей ценности, а в повешенном на шее кресте отсутствует вложенная молитвами божественность — потому что на дне зелёных глаз он видит танцующих чертей, в чёрной радужке сверкают языки красного пламени, а в лёгкой полуулыбке он видит ясную и откровенную похоть. Возможно, Илья зря себя винит в неверном предположении потенциальных вариантов, иначе бы эти слова, сказанные с точным подтекстом, не сорвались бы с проколотых губ. Илья не очень хорошо разбирается в намёках и людских мотивах, но это и не нужно сейчас — вопрос звучит откровенно и в лоб, словно Гуменник заранее просчитал, о чём думает его воспалённая на порнографии голова. — Да, — фраза выходит из него с горячим придыханием, и ему даже не стыдно за это. — Yes, очень. — Тогда, полагаю, вопросы излишни. Оба друг друга понимают. Clearly. — Где ты остановился? — решив отложить интимный момент на более удачное время, — на ближайший вечер, желательно, — он быстро меняет тему и старается всеми силами мыслей отогнать стоявший в воздухе флёр возбуждения. Его нервные движения руками выглядят несуразно и глупо, но Пётр оценивает его попытку взять ситуацию под свой контроль. — Дом снял, недалеко от катка. Чтобы было удобнее добираться. — Будешь жить с тётушкой Сьюзан, которая пьёт шампанское с подружками на групповой йоге? — Это что-то из американских приколов? — отсмеивается Гуменник. — Не знаю, дом какой-то парень сдаёт, уезжает в другой штат, так что этот месяц, пожалуй, без групповой йоги. «Значит, он будет жить один. Мы будем наедине». Оу, да, мать твою, Гуменник точно знает, с какой целью летел сюда. — Устал? Перелёт был долгим. — В самолёте выспался. Пётр, осознавая это или нет, ставит во всех возможных сомнениях точку — ровно с этого момента, старт дан. Илье можно перестать строить из себя вежливого парня. — Покатаемся немного? Ближе к вечеру поедем к тебе. — Звучит неплохо. Ахуенно, он бы сказал. Но слов, чтобы вместить все испытываемые чувства в буквы не остаётся, и Илья отвечает за согласие широкой улыбкой, после чего включает музыку и трогается с места. Вечер — жди. Сегодня он планирует оторваться по полной. Но пока заставляет себя довольствоваться малым. Не то что бы его приходится действительно заставлять — ему нравится. Нравится держать руки на руле, разбавлять разговоры с Петей подпеванием известным строчкам, ощущать прохладу кондиционера и чувствовать кожей чужое присутствие. Пётр, видимо, под жаркими лучами Калифорнии и близким контактом с объектом обожания разрешает говорить себе чуть больше положенного, и у них выстраивается что-то большее, чем односторонний диалог о непревзойдённом и самом-классном-самом-лучшем Илье. Они решаются обойтись в своём разговоре без экскурсионных предисловий — Петя, он уверен, и так всё знает, да и бывал уже в Лос-Анджелесе однажды. Поэтому вместо демонстраций зданий культуры и оглашения голых фактов, которых можно вдоволь начитаться в интернете, он довозит их до небольшого фургона с напитками, дабы сбить стоящую в горле сухость. Пётр, судя по всему, сильно переживает за сохранность его анонимности, а потому покупку совершает сам. Себе он берёт простой холодный американо, а Илье, которому не даётся осознание существования зерновых и листовых, протягивает шоколадный молочный коктейль с густой сливочной пенкой сверху. — Я даже не говорил, что хочу. — Ты часто писал, что любишь. Помню из сообщений. Ну конечно, это же Петя, самый умный и тактичный, он всё помнит и всё знает. Илья по достоинству оценивает его поступок, с улыбкой и тихой благодарностью принимая стакан. Холодный коктейль с ярким и приторным вкусом шоколада немного отрезвляет. Не стоит переживать — это ненадолго. Потому что перед ним всё ещё сидит Петя. С проколотой, блять, губой. Илья разрешает себе рассматривать профиль лица дальше, пока того позволяют обстоятельства в лице красных огней на светофоре. Губы парня обхватывают тонкую трубочку, из которой он медленно потягивает крепкий холодный кофе, и видит, как серьга внутри нижней губы немного дёргается в такт движениям. Малинин затыкает себе рот трубочкой, упуская момент собственного позора — потому что на Петю невозможно смотреть без скопления слюней в челюстной полости, а горящий восторг в глазах можно с лёгкой рукой скрыть за солнцезащитными очками. Весь путь, сопровождающийся рассеканием по раскалённым дорогам Лос-Анджелеса на опасных скоростях, он продолжает бросать на сидящего рядом парня короткие взгляды — на то, как два шипа бликуют в солнечных лучах серебром, а шарик на языке иногда демонстрирует своё сияние при разговоре. Всё лицо Пети усыпано металлом, и единственное, чего хочет Илья — присесть на него как можно скорее. Ощущать самым нежным и чувствительным местом тёплый влажный язык и твёрдое железо. Мысли — едины и крутятся только вокруг собственного удовольствия. С фантазией у него более чем в порядке, и от одного только проецирования в собственной голове ляжки плотно прижимаются друг к другу, а в шортах становится тесно. Толстый шов на джинсе давит на пространство между половыми губами, Илья нервно ёрзает на водительском сидении, провоцируя трение. Стон, сладкой ватой тающий на языке, не озвучивается только благодаря выточенной спортом выдержке. И как бы его натура добряка не пыталась из себя строить подобие приличного человека, в сердцах он молится — хоть бы Пётр заметил. Заметил и всё понял. «Потерпи. Малышка, потерпи ещё немного». Пошли эти никчёмные домысли к чёрту. Жар внизу живота достигает таких температур, что он готов кричать о своих желаниях во весь голос. Так громко, как того позволят связки. Держать себя в узде становится труднее, когда километры остаются позади, а на горизонте показывается незнакомый, но с точностью указанный адресом дом. Небольшой по размеру, в два этажа, обделанный белыми ребристыми панелями и прилегающей к нему территорией с крупной цветастой растительностью. В общем и целом — типичный американский дом для здешнего округа, рядом стоят два точно таких же, с минимальной разницей в едва заметном индивидуальном дизайне. Илья сомневается, что Пётр выбирал место жительства, исходя из своих личных предпочтений — кажется, он тыкнул в первый попавшийся вариант, наиболее подходящий ему по расположению недалеко от здания катка. В прочем, Малинину плевать, из чего состоит фасад и каким цветом окрашены доски забора — он не для этого сюда приехал. Цель — глубже. «Shit shit, я правда здесь. Мы наконец-то вместе. Наедине». Его лёгкие облиты зажигательным ядовитым бензином. Упокоенная в сознании мысль подобает спичке. — Чем займёмся остаток дня? — спокойным голосом интересуется Пётр. «Сексом-сексом-сексом». — Тебе надо разобрать вещи. — Я хотел отложить этот момент до завтрашнего дня. «О, да, да, Петь. Ты мой. На весь вечер ты полностью мой». — Я слышал, ты сделал квинт на последнем шоу, — продолжает развивать мысль Гуменник. — Но не смотрел выступление. — Очень зря, — усмехается Илья. — Все так кричали, это надо было слышать, — приятные воспоминания побуждают его улыбаться. — Хочешь посмотреть? Можем включить. — Звучит как план. — Но сначала душ. — Пойдёшь первым? — Если позволишь. Только дай мне свои вещи, не хочу тут ничего трогать. Пётр на просьбу ничего не отвечает — он действует, молча открывает чемодан и достаёт оттуда одну чёрную футболку и аналогичного цвета полотенце. Все его вещи были цвета грусти — потому что сливаются в одно тёмное пятно с чёрной подкладкой. Даже бутылёк с гелем для душа цветом тоски и скорби, но указанный на этикетке запах маты и ежевики делают картину не столь плачевной. Он с благодарностью принимает вещи, после чего быстро находит ванную комнату, — в конце концов, схема в этих домах абсолютно одинаковая, — и закрывается внутри. Громкий выдох тонет в глухой тишине и отскакивает тихим эхом от стен. «Fuck, Петя, fuck. Я не могу. Я уже не могу, я весь теку». Признаваться в этом самому себе не стыдно — в конце концов, вы вообще видели Петра? С этими грёбаными музыкальными пальцами, с этим проклятым пирсингом во рту. У него мурашки по телу бегут, когда он думает о пальцах внутри себя — длинных, вытянутых, с выраженными фалангами, только они одним своим размером заменили бы член. И металлический шарик на языке, такой твёрдый и нагретый в тёплой ротовой полости. Он успевает снять шорты с нижним бельём прежде чем внутренние выделения начинают греться в нежных складках. Он бросает свою одежду куда-то в сторону, быстро залезает в ванную и включает холодный душ, даже без целей привести сознание в чувство, — не поможет, — но хотя бы смыть с себя следы уличного жара. Горячая кожа приятно охлаждается под ледяными струями, а профдеформация в лице привыкания к холоду не заставляет его сменить температуру на более щедящую. Илья выдавливает гель на ладонь и проводит по своему телу, смывая потом. Кожа под руками приятно скользит, не создавая ощущения чего-то на ней постороннего. Естественно, он подготовился, ещё прошлым вечером плотно поработав бритвенным станком. На некоторых местах видны небольшие ранки от лезвий, но то не портит впечатления от того, каким мягким и гладким было его тело. Он как бы на то и рассчитывал — развести Петра на секс в первый же день встречи. Кажется, складывающийся поминутно вечер к этому постепенно и идёт. Парень заканчивает с водными процедурами быстро. Без щётки пользуется пастой, которую он просто растирает указательным пальцем по зубам и надевает данные Петром вещи. Футболка садится по размеру, почти вплотную — разные комплекции тел, разные размеры, он не обижается. У Ильи нет проблем с самооценкой и лишний вес на себе не видит — это просто Петя слишком сухой и талия такой ширины, будто он специально ужимал её себе корсетом. Отражение в зеркале его более чем устраивает — футболка, немного меньше его настоящего размера, подчёркивает изгибы талии и сексуально собирается складками на бёдрах. Чёрная ткань с красным принтом рок-группы красиво контрастирует со светлым нижним бельём. Кружевное, цвета тиффани — специально выбирал. Бирюзовые полупрозрачные края аккуратно облегают ягодицы, подчёркивая округлость форм, а шов, чётко расположенный посередине, разделяет вульву на две пухлые половинки. Такая милая, гладкая киска — и всё для него. Для стального железа, в котором Илья так сильно нуждается. «Ну красивый же». Бесспорно. Илья быстро находит подтверждение собственным мыслям, потому что в момент, когда он освобождает ванную комнату и проходит обратно в зал, сразу же натыкается на взгляд Петра. Слишком открытый и откровенный. Лицо Ильи выражает поддельное спокойствие и непосредственность, но кружевная ткань быстро становится мокрой от того, как долго на ней задерживается внимание зелёных глаз. «Видишь её, Петь? Я знаю, что видишь. Рассматриваешь мою киску и даже не краснеешь. Она уже скулит по твоим губам, понимаешь? Петя, Петя, Петя». Завали его прямо сейчас. Он, блять, реально уже всё — тотально. — А, гм… Шорты? — поняв, что облажался, Гуменник нервно отводит взгляд в сторону. «Не притворяйся, Петь, я уже всё видел. Не притворяйся, что не хочешь её. Твой пирсинг уже должен быть во мне». — Мне жарко, — строит из себя невинность. Словно им не стало всё понятно с самого начала дня. Просто игра, глупое оттягивания момента. — Я тебя смущаю? — намеренно провоцирует Илья. — Нет, — Петя даже не думает над ответом. И этим всё сказано. Потому что спросил не из-за стеснения — восторга. Фантазий. Томного ожидания. — Ты следующий, — Илья спокойно кивает в сторону двери в ванную. — Я пока поищу шоу. На этом моменте они вновь ненадолго расходятся. Пока по ту сторону стены шумит вода, Малинин занимает себя делом и ищет трансляцию последнего выступления на телевизоре. Диван по приезде уже был разобран, — место для ебли, не иначе, — и Илья вальяжно располагается на горизонтальной поверхности, параллельно с этим посасывая шоколадный коктейль и нажимая на кнопки пульта. Приходится немного повозиться, чтобы подключить до этого не использованную подписку на спортивный канал, — здешний хозяин, кажется, только ебётся и мультики смотрит, — и найти последнюю трансляцию с выступлением в туре Stars on ice. Уже обрезанную и красиво обработанную, Илья надеется, что камера не особо ловила фокус на его громких несчастных рыданиях. Ну или, по крайней мере, их прелюдии начнутся раньше, чем наступит конец видео. Ну пожалуйста. Пётр быстро заканчивает с водными процедурами, уже через десять минут он покидает ванную комнату и садится рядом. С завязанными в высокий хвост влажными волосами, мелкими каплями воды, стекающими по оголённому сухому торсу и теряются в негустой тёмной растительности на груди. Взгляд Ильи цепляется за тонкую дорожку лобковых волос, идущую от пупка до резинки чёрных шорт. Золотой крест, висящий на плетённой цепи выглядит как издевательство. Нет, увольте, ничего святого в этот вечер происходить не будет. Петя, молись своему Богу и забудь про него на ближайшие сутки. О каком Боге вообще может идти речь, когда он с трезвой головой и взрослой осознанностью истыкал железом весь рот? Не то что бы Илья против. В сопровождении коротких и лишённых глубокого смысла разговоров они располагаются на диване и начинают смотреть. Первым номером было выступление девочек — Эмбер, Алисы и Изабо под известное музыкальное сопровождение из из прогремевшего на весь мир «K-Pop demon hunters». Илья улыбается, когда смотрит, даже если делает это уже в двадцатый или более раз, — не то что бы шоу сильно разнообразно на показательные номера, — из-за красивых нарядов девочек, их огромной проделанной работы и взаимной синергии. — Девочки молодцы, — Илья никогда не был скуп на похвалу. — Это точно. — Вам тоже надо что-то подобное придумать. Просто представь совместный номер с Аделией, Сашей и Камилой, народ бы визжал от восторга, — как, собственно, и сам Илья, но это дело второе. — Им бы подошла роль демонов, — улыбается Петя. — Особенно Саше. Круто ведь, скажи? — До сих пор по ней тащишься? — «Тащишься»? Не знаю этого слова, — усмехается. — I'm in love. Ну, и в одного мужчину — абсолютно конкретного и единственного. На которого он продолжает бросать горячие взгляды, пока тот увлечённо следит за происходящим на экране телевизора. Петя, немного абстрагировавшись от присутствия Ильи рядом, расслабляется и позволяет себе немного вольности: расслабленно кладёт руку на внутреннюю сторону бедра, его бёдра широко разведены в сторону, а зубы кусают пирсинг в губе. Это заставляет его самого кусать внутреннюю сторону щеки от предвкушения, тело напряжено в ожидании момента, когда их простой просмотр шоу обретёт красные оттенки страсти. Илья хочет — запутаться в этих красных нитях, отбросить все мысли и просто отдаться моменту, ощущать своим телом железо и чувствовать дрожь, идущую хаотичным маршем по ляжкам. У него органы внутри крутит, он уже не может сидеть спокойно, то и дело поджимая под себя пальцы ног или нервно облизывая губы. Хотя они должны быть заняты чужим ртом. Он реально уже не может, он уже всё. Но его терпение почти оправдывается — потому что только благодаря ему он не набрасывается на рядом сидящего Петю с голодом в глазах, а, противоположно этому, удостоен наблюдать напротив взгляд, полный восхищения. Искреннего и неподдельного — так, как смотрят дети, когда видят ожившего в реальности героя мультика. Потому что Илья, в самом деле, настоящий герой, — в спорте уж точно, — и таки смог выжить из себя пятерной прыжок. Квинт-сальхов, будь он проклят. Очевидно, фигуристы часто встречают поверхность падениями, но даже им лучше не знать, сколько раз ему пришлось сломать своё тело, чтобы выбить из него пять оборотов. Ноги под большими нагрузками готовы были сложиться вдвое, он всё ещё удивлён, как у него не вылетели колени — потому что человеческий организм ещё не видел той запредельной высоты, на которую ему было необходимо зайти. И он зашёл — спустя долгое время тренировок и собственное сопротивление. Да, не на официальном матче, ни в какие книги, кроме как новостные заголовки, этот рекорд не войдёт, но разве это имеет значение, когда подобные достижения видит целый мир? Илья никогда не делал то, что делает для ещё одной строчки в каком-нибудь Гиннессе — он просто любит выжимать из себя максимум и видеть в глазах толпы горящий восторг. И именно эти эмоции он видит сейчас. Гордость за себя и бесконечная нежность почти перебивает слепое возбуждение. — Я не знаю, как ты это делаешь, — нервно улыбается Пётр. — Ты, в самом деле, не с этой планеты. — Наоборот же, — ластится Илья. Он специально пододвигается ближе и кладёт ему голову на плечо. — Если у меня получилось, значит, получится и у других. Я обычный человек. — Обычные люди из себя до сих пор четверной аксель выжать не могут. А ты прыгаешь его так стабильно, что становится тошно, — но улыбка ясно говорит об отсутствии недовольства. — Сделать пять оборотов… Даже в голове представить не могу. — Ты разве не шаришь за физику or something? — Ты сам говорил, что ломаешь её, — смеётся. — Тебе даже говорить не надо, это видно. Поражает. Ты восхитительный, Илья. Слова, сами того не желая, не оставляют его равнодушным. Сердце пропускает один удар, ему становится тесно в грудной клетке, всё тело начинает болеть и ныть от распирающего прилива нежности. Ему часто приходится слышать комплименты, от фанатов и самых близких людей, но никогда они не звучали так правильно и интимно — потому что произнесены в пустой комнате, отскакивая от стен эхом, почти ему на ухо, прямо в глаза. Кожу на лице обдаёт краснота, но он не отворачивает взгляд, нет, наоборот, поднимает голубой взор на Петю и смотрит на него блестящими от влаги линзами. Но взгляд этот, полный детской невинности и благодарности, скрывает в себе что-то ещё — матовое, тяжёлое, тёмное. И именно он, этот взгляд демона, цепляется за одну интересующую его вещь — кольцо. Грёбаное кольцо в губе. Пытается рассмотреть титановый шарик штанги через стенку белых зубов. Ему нужно — это железо. Илья — человек, всегда стремящийся за кубками и медалями, такими же железными, холодными и твёрдыми. И ничего другого ему более не нужно. Поэтому он тянется — за своими наградами, как древние монахи за священными писаниями. Губы сталкиваются вновь, сминают друг друга, но вторая попытка не ограничивается простым приветствием и сдержанностью — их вообще больше ничего не держит, преград нет, и о напускном приличии, которое они пытались выстроить, можно забыть. Стена разрушена. Ну, Илья-то точно ничего строить не пытался и потому не отказывает себе в удовольствии быть настойчивым и даже грубым. Его язык проникает глубже, через плотный ряд зубов, и с уст срывается жалкий всхлип, когда он чувствует множеством нервных окончаний украшение. Железный шарик, нагретый под температурой тела, обжигает его язык и проходится по верхней десне, задевает ряд зубов. Острые застёжки в кольце царапают губы, но делают это безболезненно, приятно, и Илья в полной мере позволяет себе наслаждаться новыми ощущениями. Железо лязгает и гремит, вторя мокрым от столкновения тел звукам. Ни с чем не сравнимо — прикосновения тёплого металла к нежным чувствительным тканям, от этого контраста его начинает трясти, движения становятся нервными и хаотичными. Илья то отрывается для быстрого вздоха, то быстро ударяется губами снова, не желая расставаться с железными украшениями. Илья готов душу дьяволу продать. Он уже её продал, когда при виде фотографий допустил вариант собственного удовлетворения. Самое время обитателю Ада платить по счетам. Зажатая в тиски нижнего белья киска требует к себе внимания. Илья, ведомый ощущениями на языке и внизу живота, перекидывает через полусидячего Петю ногу, как бы намекая. Широкая ладонь, что ложится на его ляжку аккуратным, но уверенным касанием служит невольным согласием. В конечном итоге, они оказываются именно в такой ситуации — когда каждый шумный вздох имеет значение, любое действие расценивается как намёк, а слова, растворяющиеся пеплом в горячем шёпоте, срываются с губ не просто так. Не надо думать — только чувствовать и идти на поводу у инстинктов, свойственных диким озабоченным животным. Именно им Илья себя и чувствует, он и есть — одичавшее животное, дикая рысь, что ластится к своему самцу в целях ублажения. Малинин устраивается у Гуменника на бёдрах, как можно шире расставляя ноги по обе стороны — намеренно, нарочно, чтобы его выделяющиеся под бирюзовой тканью половые губы касались видимой эрекции. Не отрываясь от обвешенного сталью рта, Илья на пробу двигает бёдрами, и член, спрятанный под плотностью одежды, чётко проходится по раскрытой вульве. Громкий стон звенит на губах вместе с кольцом, которое он в порыве чувств кусает и немного тянет на себя. Словно желая срастись с блестящим серебром украшением. «Петя-Петя-Петя-Петя-Петя-Петя». — Петя, Петя, — страсть обнажает честной, и всё то, что долгое время набухало опухолью в его голове, начинает обретать голос. — Петя, отлижи мне, пожалуйста, — слова остаются сладким осадком на губах, проникают в дырочки проколов. — Хочу, хочу сесть тебе на лицо. Контакт ненадолго прерывается. Петя отстраняется сам, пребывая в эмоциях после сказанных точно в губы слов, смотрит на Илью с вопросом в глазах. Илья сам пугается, — кажется, его заявление прозвучало слишком прямо, — но реакция, наточенная спортом, не даёт ему потерять контроль над ситуацией. Младший лишает Гуменника возможности говорить, затыкая его поцелуем. Нет, нет, нет, нет, нет! Нет, сука, ни за что — его планы попросту не могут провалиться. Он даже не рассматривает подобный исход. — Петь, пожалуйста, — горячо шепчет Малинин между влажными поцелуями. Его губы сминают металлическое колечко, перемещаются с губ на лицо и оставляют следы на впалых щеках, покрытой лёгкой щетиной линии челюсти. — Я все две недели думал об этом, — молебно произносит Илья. — Твой пирсинг… Я хочу его, Петь, — умоляет — буквально, как-то делают верующие на поклоне перед иконами. — Я кончить не мог нормально. I need you, your piercing, — выдыхает теплом в тонкую кожу шеи. Илья видит мурашки — хороший знак, Петя расслабляется, Петя доверяет. — Give me that. Otherwise, my pussy will go crazy. It already is, Petya, can't you see? Он видит — ясно и доходчиво, даже через толстую ткань шорт ощущает жар, исходящий от его промежности, от глаз не уходит вид мокрого пятна, появившегося от простого трения. Илья говорит эти слова с одержимостью в голосе, с горящей похотью во взгляде, но все его действия настолько честные и искренние, что Пётр проникается ими. Неважно, в каком порядке буквы складываются в слова, и не имеет веса то, с какой интонацией они были произнесены — он расценивает его диалог как сокровенное признание. Интимное и личное. Ведь никому другому, кроме как ему, он никогда подобного не говорил — можно быть уверенным. Иначе бы в его голос не был наполнен лёгким трепетом и дрожью. Петя ведётся на это. Он сам тянется к Илье с поцелуем, как бы отвечая ему — да, детка, я вижу, как твоя киска сходит с ума, и готов примкнуть к сумасшествию вместе с тобой. Он примыкает — без предисловий и откровений, которых, он считает, на сегодняшний вечер им обоим достаточно. Гуменник вцепляется в бёдра Ильи, придерживая в ровном положении, а сам отрывается от спинки дивана и опускается ниже. Илья смотрит неверующе, с восторгом и раскрытым в неозвученной эмоции ртом — лицо Петра находится точно напротив его лобка. Всё ещё прикрытого бирюзовой кружевной тканью. Он прислоняется к нему лицом, вдыхая запах и слегка касаясь губами, точно в трогательное мокрое пятно. Вздох Ильи срывается на стон, когда он чувствует через яркую материю тепло зацелованных губ, остроту застёжек циркуляра. Звуки, пропитанные насквозь животным желанием воспринимаются как положительный знак, и Петя продолжает растягивать удовольствие. Он не спешит стягивать с парня нижнее бельё, прямо так, через кружевную ткань, начинает проводить языком и засасывать участки кожи ртом. Не в полной мере, но Илья чувствует, как трусы быстро становятся влажными и липкими, а половые губы греются под горячим языком и раскрываются ещё больше — без физического воздействия, на уровне рефлексов, потому что тело ему полностью доверяет. Хочется запечатлить — ощущение твёрдой штанги на сокровенном месте и вид, от которого Илья пьянеет прямо на глазах, покрывается болезненным румянцем и всхлипывает как ребёнок. Его крепкие накачанные ляжки лежат на волосатой груди, касаются покрытым золотом креста, а Петя с блаженно прикрытыми глазами ласкает его киску своим исколотым металлом ртом. Прикосновения тёплого и влажного побуждают желание пустить себе пулу в лоб. Она уже — входит в голову приятным ощущением и разрывается в воспалённом мозге дробью. Что-то в нём медленно начинает умирать. И он, кажется, умирает — в самом деле, по-настоящему. Ровно в тот момент, когда Пётр сам, без наставлений со стороны, стягивает с него цветастое нижнее бельё и оставляет один короткий поцелуй на гладко выбритом лобке. Касается своей серьгой розовой тёплой кожи. С губ Ильи срывается крик, громкие гласные тянутся и выходят из тела с томным придыханием. Рвутся — все представления, которые он себе нафантазировал, все воспоминания о вечерах, когда он пытался себя удовлетворить. События вечера отбрасывают его в сладкую реальность, оказавшаяся большим удовольствием, нежели воспалённые похотью мысли. Петя оставляет короткие хаотичные поцелуи на киске — он понял, что именно Илья так жалобно просил. Прикосновение твёрдого металла на контрасте мягкой гладкой кожи. Острые застёжки впиваются в покров, что провоцирует Илью стонать громче. Распутство и безжалостность — именно они наполняют стены дома сладостью. Запах мускуса щекочет ноздри. Стоящая по ту сторону окон жара плавит мозг. Тела потеют, но продолжают дрожать. Мыслей слишком много из-за испытываемого удовольствия, и именно из-за них голова становится полностью пустой. — Ха, ха, Петя, Петя, Петя, — слова срываются с губ бессмысленно, дико, в тумане, он сам не знает, какую суть пытается вложить в мутно складывающиеся буквы. — Oh shit, Petya, fuck me with your mouth, — его невинного цвета глаза закатываются в удовлетворении, — или, наоборот, в его отсутствии. — Your piercing, Petya, fuck, fuck, fuck. M-m, f-fuck. Lick me all over, ha-ah, my pussy is all yours. Илья безумен, оттого — честен, и даже эти произнесённые в пустоту страстные строки Петя мотает себе на ус. Желание прислужить и заставить напряжённого как струну парня с треском лопнуть преобладают над собственным удовольствием. В общем и целом, они разделяют — одинаковые чувства, ощущения и эмоции, Пете даже не надо касаться себя, чтобы кончить. Член болезненно теснится в боксёрах от одного только вида розовой киски, её солоноватого вкуса, звуков, что впиваются в слух, впитываются в волосы, в поры на коже. Он следует им — просьбам, сказанным то ли в мольбе, то ли в побуждении к действиям. Действует — принимает молитву, начинает действовать и касается проколотым языком пухлых половинок. Бред. Такого просто не бывает. Не может телу быть настолько хорошо. — А! А, ах! Петя, Петя! Ощущения железа на себе доказывают обратное. Горячий мокрый язык прижимается к половым губам и начинает медленно двигаться, давая Илье вдоволь прочувствовать новые ощущения. Железная штанга, в отличие от мышцы, не подстраивается под его анатомию, и от этого возбуждение бьёт по нему только сильнее — она не гибкая, она твёрдая и давит на место прямо, жёстко, без этой игривости кончика языка или мягкости толстой его части. Петя хорошо работает ртом — мокрые от естественной смазки губы засасывают кожу в вакуум, а язык со сталью на поверхности активно теребит сочащийся соками вход. Кольцо в губе создают свой контроль над ситуацией и не дают телу расслабиться, наоборот — постоянные ощущения чего-то несгибаемого и постороннего держат в напряжении. Действия не эфемерны — они реальны. Но какое-то неизведанное пространство он всё-таки улетает — мыслями, и теряет в этот момент связь настоящим. Когда ловкий длинный язык Пети проникает внутрь вместе с серьгой. Кольцо в губе царапает тонкую кожу вокруг дырочки, а штанга встаёт поперёк ребристых стенок. От внезапного чувства наполненности внутри себя Илья сбивается на громкий вскрик, а его бёдра сильнее вжимаются в его лицо. На мгновение он пугается, — мало ли, задохнётся ещё, — но ладони на оголённых бёдрах сжимают его так сильно и крепко, что страх быстро сменяется новой волной безумия. Чёрт, да Петя сам же желает задохнуться его вагиной. Накормить Илью железом, о котором он мечтал последние две недели. Небольшое, совсем проходное, но достаточно понятное действие разрешает ему быть вольным настолько, насколько того позволяет его фантазия, и он нажимает педаль газа, полностью срывая тормоза. Стеснение на щеках — единственное проявление чувств, в котором оно может существовать. Потому что ничего стеснительного или робкого в его движениях больше нет, на лице Петра, в качестве почётного трона, сидит истинный демон преисподней. Илья полностью расслабляет нижнюю часть тела и садится на лицо Пети всем своим весом, параллельно с этим сжимая в тиски его голову ляжками, лишая всякого пути отхода — ни за что, ему не выбраться. Не то что бы он хочет искать выход — он не ищет, совсем, и наслаждается теснотой и полным отсутствием нормально дышать. Малинин начинает двигаться вперёд-назад, не позволяя чужому языку внутри себя покинуть тело и стимулируя клитор острым кончиком носа. Оргазм накатывает медленно, волнами, он старается не ускоряться сильнее, дабы ощущать нежным бритым телом твёрдое железо как можно дольше. — Петя, Петя, Петя! — громко стонет Илья. Его нежный ангельский голос сбивается в эмоциях возбуждения, он буквально начинает задыхаться. Но это не мешает ему продолжать активно работать бёдрами и прижимать к мокрой промежности чужую голову. — Eat it. It's delicious, isn't it? My, ha-ah, my wet pussy, — он уже не понимает, что говорит, мысли спутаны и не успевают за словами, бездумно и умалишённо вылетающие из глотки. — F-fuck, your piercing, — вырывается из него рвано, сдавленно. — I, i want more. More, more, more! Петя! Хочется помочь себе пальцами, прикоснуться к оголённому проводу между половыми губами и испустить из себя последний дух, но он не успевает — Пётр с этой задачей справляется быстрее. От Ильи уходит момент, когда низ живота начинает болезненно сводить, а его дрожащие потные ладони впутываются в густые волосы бешеной хваткой. Перед глазами всё начинает плыть, стены комнаты и детали интерьера сужаются в одну точку, становится темно, а после — взрыв, сопровождающийся мерцанием миллионов звёзд. Он задыхается, визжит, с остервенением трясясь об угловатые застёжки кольца. Несколько капель прозрачной естественной жидкости выходят из него и обжигают кипятком проколотый язык, и это становится ещё одним поводом впиться своими искусанными губами в его. Илья дикий, Илья бешеный, он спрыгивает с лица Пети и вжимается в него новым поцелуем — глубоким, смачным и мокрым, с ранее ему неизвестным удовольствием поглощая вкус своего собственного тела. Петя отвечает устало, но охотно, с чувством, намеренно задевая зубы — лязг железа заводит не меньше, чем его ощущения у себя во рту. — Петь, это… — Я знаю, — выдыхает он тихо. — Дай мне немного времени. Отдохни. Запах секса оседает на тела цинковым осадком. Пётр вытирает рот, полностью измазанный смазкой и слюнями, ненадолго прикрывает глаза и наконец-то позволяет себе расслабиться. Кажется, им нужна хотя бы одна минута реального времени, чтобы отойти, немного успокоиться. Илья ложится рядом, уже без чувств стыда разрешая себе принимать положение с широко раздвинутыми ногами — его маленькой крошке тоже необходимо остыть. Зуд внизу живота, долгое время терроризирующее тело и сознание, наконец-то проходит. Но это пока его взгляд расфокусирован и не настроен на видение тонких деталей. Потому что после, когда они оба найдут силы жить дальше, а вода в душе смоет пройденный вечер, его ясные голубые глаза снова будут смотреть на это кольцо, вбитое в середину губы, и шарик штанги, что лежит на языке драгоценной жемчужиной. И о всяком спокойствии, таком простом и желанном сейчас, можно будет забыть.