Маяк

Метроном монотонно отбивал удары. Равномерно. Так, что между каждым стуком проходило одинаковое количество секунд с миллисекундами. Прибор стоял поодаль, у окна. За окном была вода. Что это такое, проснуться в неизвестном месте и абсолютно не помнить, как в нем оказался? Вокруг все донельзя неизвестное, никогда не принадлежащее тебе. Кажется, что вором забрался в чужой дом, в чужую жизнь, в чужое тело и пытаешься понять зачем. Голова у Эйре раскалывается знатно. Ощущение не из приятных: будто бы кто-то залил в нее отвратный виски, перемешав с молоком и настойкой на крапиве, а потом щедро приправил пчелиным ульем и роем мух. «Воплощение Ирландии» всегда звучало слишком официально, торжественно-величаво (хотя для Артура Керкленда, скорее, убого). В любом случае, Эйре помнил о том, кем является. Не худшее достижение в подобных условиях. Со стороны приоткрытого окна доносится шум прибоя и редкие крики чаек, перебивающие заевший на одной ноте метроном. Несмотря на рябь в глазах, он вглядывается в синеву моря, в туман, нависший над водой, в скалистый берег. Ничего из этого не помогает понять, где он оказался. Оглядев скромную комнату, Эйре не находит ничего, что бы могло помочь ему узнать об этом месте. Простая кровать с твердым матрасом — над ней крест. Стул возле пустого письменного стола с одним единственным белым листом. Книжные полки, на которых отсутствуют книги, — только один единственный фонарь. На дверном крючке висит кожаная куртка. Искать здесь нечего, поэтому Эйре острожно приоткрывает дверь, обнаруживая ключ в замочной скважине. Закинув его в карман, он спускается по винтовой лестнице, оказываясь в просторном помещении нижнего этажа. — Проснулся? Позади звучит знакомый голос. — Киаран? — Эйре. Он прождал его здесь несколько часов, не имея возможности достучаться в закрытую дверь до брата. — Тебе ничего не кажется странным? — Мне абсолютно все сейчас кажется странным. — Эйре подходит к Патрику, садясь рядом с ним за местами прогнивший деревянный стол. Младший из братьев указывает на календарь, висящий на стене. — Тысяча восемьсот девяносто второй год. — И что? — А то, что перед тобой стоит телевизор. Если не ошибаюсь, выпуска тысяча девятьсот семьдесят второго. — Это единственное, что тебя волнует? Сраный старый календарь? — Эйре не понимает к чему ведет брат и почему не обращает внимание на главный вопрос — как они, черт возьми, оказались в этом месте и как отсюда убраться. Патрик роняет голову на руки, вдавливая пальцы в глаза. Возможно, он и правда ищет смысл в том, в чем искать его не надо. — Я обошел остров вдоль и поперек. — Остров? — Да, Эйре, мы на острове, а конкретно на маяке. Не работающая, сломанная хреновина в океане. Когда Патрик поднял голову с подушки, оказалось, что вокруг не привычное убранство спальни, а голый песок и сорная трава. К тому же, подушки не было. Может, он просто приложился о булыжник и сейчас это все сплошная галлюцинация? — Ты помнишь что-нибудь до того, как оказался здесь? — Задает вполне логичный вопрос Эйре. К сожалению, дать на него ответ Патрик не может и только отрицательно мотает головой. День в этом месте проходит странно. Кажется, что тут напрочь отсутствует время. Даже не так. Отсутствует ощущение времени, что отлично подкрепляется часами, которых нигде нет, и густым туманом. Эйре успевает самостоятельно еще раз обойти остров, вернуться в дом, где брат заглянул в каждую щель, и проголодаться. — Даже лодки нет. — Будто бы это помогло… — Патрик вылазит из под кровати, доставая пыльную музыкальную шкатулку, — Как я успел заметить, мы находимся слишком далеко от какого-либо другого берега, большой земли не увидеть даже без тумана. Ты сам видел недавний шторм, деревянную лодку бы просто разбило о скалы. Эйре опускается на пол, перенимая из рук младшего древнюю вещицу. Как показывает надпись — 1902 года выпуска. — Деревянную? — Он удивляется, — Но я, скорее, имел ввиду моторную, какие обычно бывают. Патрик как-то странно смотрит на него, после пожимая плечами, будто его слова ничего не значат. — Ну и моторную. Они молча покидают спальню, оказываясь на тесноватой кухне за столом перед керосиновой лампой. — Мы так ничего и не нашли за сегодня, — говорит Патрик, опуская голову на сложенные на столешнице руки. — Ну как, — Эйре заводит музыкальную шкатулку, в которой должна бы была крутиться фигурка танцовщицы, а не шуруп, — Что-то есть. Он невесело усмехается. Что, черт возьми, забросило их на окраину цивилизации в богом забытый домик при маяке? Дьявол шутки шутит. — Как думаешь, мы далеко от Ирландии? Патрик тихо, неуверенно задает этот вопрос, не поднимая головы. Эйре задумывается. Кто его знает, нет ничего, что могло бы свидетельствовать об их местоположении. Даже координаты — и те стерты из записных книжек на верхушке маяка. — Календарь на английском, но это мало что дает. С таким же успехом мы можем быть у берегов Австралии. — Климат не тот, — морщится от предположения брата Патрик, наконец смотря тому в глаза. И правда, скорее всего, они не так далеки от Британских островов, только вот родная земля не чувствуется. Совсем. — Ты ведь тоже не ощущаешь ничего? Эйре кивает головой, признаваясь и себе самому, что они оказались очень далеко от дома. — Флора и фауна соответствуют типичной северной, северо-западной Европе, про Австралию я, конечно же, пошутил, — почему-то приливает к голове кровь и агрессия жаждет выплеснуться на младшего брата, — Не считай меня идиотом, Киаран. Патрик откидывается на стуле. В темноте, при свете лампы он выглядит куда старше, чем является на самом деле. — На кой хрен ты зовешь меня весь день этим именем? Эйре в непонимании смотрит на своего брата — Киарана О’Доэрти. — А как мне тебя называть? — Я… Патрик не успевает договорить, как в дверь что-то глухо ударяется. Они молча переглядываются, не зная, как реагировать и чего ожидать по ту сторону. Первым приходит в себя Эйре. Он подбирает с пола металический прут и подходит к выходу. Резко распахнутая дверь впускает в дом ледяной морской воздух. На пороге разбитая от удара белая чайка. Чайка, окрасившая перья в красный. — Мертвая птица. — Констатирует Эйре, поднимая здешнюю жительницу и относя ее труп подальше от двери. — Ветром, видать, прибило. Оставшийся голодный вечер они проводят в молчании. Только уже лежа на расстеленном матрасе в одной из комнат, Эйре вдруг подает голос, заставляя полусонного Патрика встрепенуться. — Знаешь, тот календарь не совсем ложный. По крайней мере, не считая нынешнего года. — О чем ты? — Когда я гулял по острову, на его восточной стороне оказалась небольшая колония отбившихся от собратьев тупиков. Мне показалось странным, что они уже затеяли подготавливать гнезда в расщелинах скал, да и клювы самцов выглядели слишком уж ярко. Не рано ли им подготавливаться к новому потомству? Я полагал, что сейчас март, если не конец февраля. — Я не понимаю… — Патрик поднимается на локтях, в темноте вглядываясь в лицо брата. — В том календаре перечеркнуты дни до двадцать седьмого апреля. Тупики начинают подготовку к гнездованию во второй половине апреля, реже — в начале мая. Патрик ложится обратно, утыкаясь взглядом в потолок. — Так что, стало быть, сегодня у нас двадцать восьмое апреля. Или уже двадцать девятое. Не знаю. Эйре отворачивается, быстро проваливаясь в сон. Какое-то время младший из братьев не может заснуть, что-то не дает ему покоя. Но, все же, усталость дает о себе знать — Патрик погружается в дрему сквозь которую неоном горит вопрос: «Кто вычеркнул прошедшие дни в календаре?»

***

Эйре просыпается посреди ночи. Кажется, за окном гремит гроза, чудится, что грохот над морем разбудил его, в полутьме мерещатся отблески молнии. Киаран в детстве боялся грозы. До ужаса, до дрожащих конечностей и самых отчаянных шагов — шагов в сторону старшего брата. Теперь он спит сладким сном, даже не шелохнется. Эйре смотрит на него, не переставая гадать, что это такое — быть им. Ольстер, ирландская земля, гордый север, покоритель берегов Шотландии. Бунтующий, неприступный, сражающийся. Покоренный, колонизированный, разбитый. Обезлюдевший и вновь заселенный. Гэльский и британский. Католический и протестантский. Как живет он, Киаран, без своего сердца, оторванного Донегола? Что он чувствует, когда смотрит на ратушу Белфаста? Эйре никогда не понимал младшего брата. Смотрел на него, как на совершенно иное создание, нежели сам. Может, так оно и есть? Несмотря на то, что их породила одна мать, они слишком непохожи. В этом их спасение и проклятие. — Спишь? Киаран ему не отвечает. Эйре подходит к окну и замирает от вида безмятежного моря. Никакой грозы не было.

***

— Ты не заметил ее вчера? — Патрик держит в руках раскрытую книгу. Старший из братьев занят завтраком из консервных банок. Тушенка? Все возможно, по вкусу и не скажешь. — Что там? — Он подходит ближе и смотрит на томик Джеймса Джойса, — «Портрет художника в юности»? Когда-то читал, — удивленный взгляд Патрика смущает, — Что? Думаешь я далек от такого? — Ничего я не думаю, — морщится младший, несколько раз перелистывая заглавную страницу. — Что не так? Пока что Эйре не видит ничего удивительного в романе Джойса. Потрепанная, старая, с облезшей обложкой книга. Но Патрик указывает на год издания. Тысяча восемьсот восемьдесят второй. — Как такое?... Как такое может быть? Братья еще раз сверяют даты. Цифры в начале, цифры в конце книги. 1882. — Первая публикация Портрета была в 1916 году. Не раньше. Он закончил писать ее только за два года до первого издания. Раньше книги быть просто не могло. Эйре все это знает, конечно знает. — До этого некоторые главы издавались в одном лондонском журнале, но все это было точно после четырнадцатого, — Эйре садится на стул, зарываясь пальцами в волосы, — Может, ошибка? Перепутали, мало ли что. Патрик качает головой. — Ты же помнишь в каком году умер Парнелл? — Конечно помню, Киаран. — Помнишь, что говорилось в книге про него? — Да. В самом начале… — Там этого нет. Сам посмотри! Если верить дате издания, то в восемьдесят втором Джойс просто не мог написать о смерти Парнелла, которая произошла спустя девять лет. Эйре усмехается, вырывая книгу из рук брата и бросая ее в пылающую печь. — Сомневаюсь, что Джеймс в принципе мог написать книгу в году, в котором только родился. Это просто ошибка, подделка, не знаю! Все происходящее раздражало. Выводило из себя непонимание, что происходит, где они оказались, твою ж мать! — Киаран… просто садись, просто поешь. Возьми эту чертову ложку, банку и ешь. Патрик садится. Действительно выполняет указание и жует почти не протухшее мясо, даже не обращая внимание на снова всплывшее имя из прошлого. Но неожиданно он начинает смеяться, указывая на чашку, из которой пьет воду брат. — Чего это ты? — Посмотри на надпись. Эйре разворачивает кружку к себе изображением, на котором красуется «Евро-2014». Евро, которого не было. Его тоже пробирает на смех. Они смеются, пока старший не начинает давиться тушенкой. — И кто же выиграл? Истугалия? — Антонио с Энрике обиделись бы, — отдышавшись, говорит Патрик, — Что происходит с датами? Тот вопрос, на который они не могут дать ответ. Но, возможно, в его ответе и кроется разгадка всего. Разгадка маяка, на котором их угораздило застрять.

***

Они ходят, вновь осматривают остров, дом — ничего. Ничего, что бы могло объяснить куда они попали. Еще один пустой день, потраченный зря. На календаре так и остается зачеркнутая дата позапрошлого дня.

***

— Что ты еще чувствуешь, Эйре? — Чувствую? Ничего. — Разве так бывает? — Ну, как видишь. Патрик смотрит в стену, на которой нет даже теней. Они сидят почти в полной темноте на полу, на раскинутых одеялах. — Мне снился огонь. — Огонь? — Да. Уничтожающий все огонь. Он пылал так ярко, что не было видно к чему привел пожар. Я просто знал, что после себя он ничего не оставил. Эйре слушает брата. Ему не снилось ничего за последние дни. — Киаран, я думаю… — Почему ты зовешь меня так? — Наконец спрашивает Патрик, глядя на брата с вызовом и каким-то отчаянием, — Почему? Эйре не понимает. Сначала ему кажется, что это глупая шутка. Он открывает рот, чтобы усмехнуться, но встречает взгляд брата — и усмешка застревает где-то в горле. Он называет имя брата, только и всего. Разве тот забыл, как его зовут? — Это ведь твое имя. Как еще?.. — Нет. Мое имя Патрик. Что-то резко щемит в груди. Это какой-то фарс, какая-то бессмыслица. Но младший брат смотрит на него серьезно. — С каких пор? — С давних, Эйре. — Я забыл, — произносит тихо, одними губами, почти не слышно, — Давай спать. Завтра я поднимусь наверх.

***

Ступени скрипят, доски шатаются. Кажется, что сгнившее со временем дерево сейчас не выдержит и Эйре провалится вниз. На вершине маяка, в самом его сердце темно. Фонарная комната запылилась, обросла паутиной. Внутри чувствуется жуткий смрад. Эйре зажимает нос рукавом и все равно чувствует этот запах — приторный, сладковатый, как от старой раны, которую забыли перевязать. Лампа не горит, вероятно, долгое время. Сказать по правде, Эйре плохо понимает в таких делах, но увидеть, что проблесковый механизм был поврежден, он вполне себе может. Ничего значимого здесь нет. Только никому ненужная лампа, переставшая давать свет много лет назад. Эйре поднимает взгляд, вглядываясь через пыльное стекло в даль туманного моря, и вдруг осознает, что они совсем одни на этом острове, что даже маяк не поможет им связаться с миром за его пределами. Иронично, замечает он, то, что должно было стать проводником для кораблей, то, что указывало им путь, теперь бесполезно, а они, застрявшие на этом маяке, сами нуждаются в путеводном луче, который вернул бы их домой.

***

— Ничего? — Патрик уже знает ответ, он сам поднимался в первый же день. Эйре устало садится напротив. В последнее время он чувствует эту усталость даже от дыхания. — Ничего. Он усмехается, опуская взгляд. Как они могли попасть сюда? Кто их забросил, черт возьми, на сраный остров? Как выбраться отсюда? На эти вопросы никто не даст ответ. Возможно, они смогут узнать его только покинув маяк. Но как… — Лодка, Эйре. — Что? — Нам нужна лодка. — Но ты ведь говорил… — Я много чего говорил. Например, что мне плевать на Республику и я рад за тебя на каждый твой сраный день независимости! Эйре молчит, смотрит на брата и кивает. — Из чего мы сделаем лодку, Киаран? — Я Патрик, — он тяжело вздыхает, пытаясь унять поднявшуюся в груди бурю, — Из досок, конечно. Эйре поднимается и подходит к лестнице на верхушку маяка. — Они сгнили, но можно попробовать. Еще бы не помешало найти инструменты. Ты мне поможешь? Патрик пожимает плечами. — А когда я отказывал? Эйре хохочет в голос. — Много раз!

***

Кажется, туман вот-вот и сожрет их, но следом накатывает волна и подозрения о том, кто станет их об их убийцей падают на море. Неожиданно на небе вспыхивает молния, дождь начинает лить сильнее, и нежданная гроза заполоняет пространство. — Откуда?... Патрик смотрит наверх и на смену потемневшему небу приходит накрывшая лодку гигантская волна.

***

— Я никогда не отказывал тебе. Сквозь пелену Эйре слышит голос брата. Он выплевывает воду и поднимается на локтях. Их выбросило на скалу. Смотрит наверх — все тот же маяк. — Что? — Я не отказывал тебе. Никогда. Кажется, не лучшее время Патрик выбрал для подобных бесед. Хотя, если подумать, времени, как такового, тут нет. — Я отказывал твоим людям, твоим идеям, твоим желаниям, но не тебе, — продолжает Ольстер. — Разве это не одно и то же? — Другое. Эйре не понимает. Он воплощение Ирландии. Когда-то Миде, а ныне Республики с двадцатью шестью графствами, из которых три, все же, принадлежат брату. — Я не думаю… — Как же до тебя не дойдет? — Патрик перебивает. Он хочет сказать больше, но крик чайки, а следом удар прерывает. Они поднимаются и бегут к маяку, видят лежащую перед дверью птицу. Разбилась. Снова. Эйре поднимает ее и вдруг замечает то, что увидеть никак не ожидал. — Эта та! — Что значит «та»? Он показывает мертвую чайку. — Смотри, оперение, цвет, обрезанный хвост и отсутствие перепонки на правой ноге. Та, что врезалась в прошлый раз, была идентична. Эйре быстрым шагом идет прочь от маяка. К камню, за которым оставил труп птицы, и с удивлением замечает, что той просто нет. Ничего. Абсолютно. Даже костей не осталось. — Что ты думаешь? — Патрик опускается вниз, трогая землю, траву. — Что мы не выберем оттуда, где время это чертова петля, а мы ее пленники. Ничем не лучше дохлой чайки.

***

Лодка разбита, разбухшие от воды обломки досок плавают у берега, ударяясь о скалы. — Мы не можем застрять здесь навечно, — Патрик смотрит на брата с каким-то детским отчаянием, с тем, с которым смотрел на него давно, в монастыре, во время грозы, — Просто не можем. Понимаешь? — Почему? Что-то изменилось в Эйре после найденной птицы. В его взгляде появилась спокойная, почти пугающая решимость того, кто сдался. — Потому что… Патрик не знает. Он сам не знает ответа на собственный вопрос. — Пойдем домой. — Куда?.. — Патрик в непонимании смотрит на брата. — В дом. — Но ты ведь сказал иначе. — Я много чего говорил.

***

Наверное, Помпеи выглядели так же. Патрика цепляет эта мысль, когда он с ужасом видит, как магма разливается по Бушмилсу, как пепел покрывает город, а солнце исчезает за его толстым слоем. Люди кричат. Люди не верят. Люди проиграли. Патрика бросает в дрожь и он падает на колени, закрывая глаза. Ему страшно, ужасно страшно. Ужас охватывает его, как и сотни людей, плавящихся на порогах собственных домов. Он хочет произнести слова молитвы, но губы не шевелятся. Люди кричат, просят о помощи. Но кого? Господь Бог оставил их, бросил в адское пламя прямо на земле. Кожа Патрика покрывается ожогами, волдырями, волосы сгорают и он становится живой частью погибающей толпы. Не умирает, нет. Погружается в пучины преисподней, осознавая, ощущая чистую, первозданную боль. Он не знает, но чувствует, как раскаленная смесь газов и пепла с ужасающей скоростью растекается по острову, уничтожая все на своем пути.

***

Когда он с криком просыпается, не находит Эйре рядом. Патрик трогает холодную простыню там, где должен был бы быть брат, но ответы та не дает. Он подрывается, выскакивает из комнаты и бежит вниз, на кухню, где за столом, с кружкой в руках сидит Эйре. — Даже не думал, что здесь найдется чай. Патрик смотрит на него и, наконец, выдыхает. Он не замечает слез на собственных щеках, как и брат не видит их в полутьме. — Я… я испугался, когда не нашел тебя в постели. Эйре улыбается и протягивает руку. — Я всегда рядом. Даже если это «рядом» чуточку подальше. Патрик быстрым шагом подходит к брату, падая на колени, вцепившись в чужую рубашку. — Ты говорил так, когда преследовал меня в шестидесятых. — Я был тем еще ублюдком. — Ты не изменился. Эйре смеется. Что ж, возможно. — Мне снится один и тот же сон, — поднимаясь, говорит Патрик, — Вулкан. Извержение. Магма, газ и пепел. Люди, который кричат и умирают в огне. Мне кажется… — Кажется, что это правда? Воспоминание? Эйре не выглядит удивленным. — Я не уверен. Старший из братьев достает из кармана обрывок газеты. Выпуск от октября 1972 года. — Какой-то исследователь из Бразилии писал, что маловероятно, но он может прогнозировать крупное извержение подводного вулкана, который спал миллионы лет, в Антриме, там, где проходит Дорога гигантов. Что-то вроде разрыва литосферных плит, тектонического разлома в Атлантическом океане, или нечто подобное. Патрик берет в руки обрывок, где в колонке с веселым заголовком «Шокирующая правда», неизвестный ученый из университета в каком-то городке Латинской Америки пишет обо всем, что пересказывает брат. — Его, конечно, не послушали. Никто предположить не мог, что подобное реально. — Но оно произошло… Патрик кладет обрывок газеты на стол. — Поэтому мы не чувствуем Ирландию, — он смотрит в окно, за которым мгла, хотя прежде день и ночь не сменялись. — Остров ушел под воду, — слишком спокойно констатирует Эйре. Они сидят молча, задумавшись каждый о своем. — Что это значит? Что теперь будет? — Спрашивает Патрик, хотя знать ответ не хочет. Эйре отпивает чай, наслаждаясь вкусом. — Ничего. Наверное. — Как же люди… Руки Патрика дрожат. — Кому-то удалось спастись. Скорее всего, таких единицы. Эйре поднимается и подходит к окну, открывая его нараспашку. — Это чистилище? — Он усмехается, поворачиваясь к брату, — Наше личное, персональное чистилище? Почему-то ему смешно. От бессилия, от отчаяния, от пустоты, что въедается в душу, Патрик тоже смеется. Через слезы, в которых фигура брата размывается и становится какой-то нереальной. — Дурак ты, Эйре. — Ты еще больший дурак, Киаран.

***

Они не считают дни, недели, месяцы. Календарь застывает на двадцать седьмом апреле. Периодически птица врезается в их дверь и Эйре относит ее тело все к тому же камню. Иногда наступает ночь, иногда сквозь туман виден свет дня. Наверное, говорит Патрик, о них кто-то вспоминает. Тупики на скалах всегда готовятся к брачному сезону, который никогда не наступает, а два воплощения уничтоженного вулканом острова сидят на траве и смотрят в туманную даль, вглядываются в глубины моря, где под водой покоится их дом, их люди и они сами, ушедшие вслед за Ирландией.