Тонкий лёд

Фобос проснулся первым. Это было привычкой — просыпаться до рассвета, ещё в темноте, когда мир принадлежит только теням. Но сегодня всё было иначе. Сегодня он проснулся не в сырой темнице, не на каменном полу, не под рваным пледом, который пах плесенью и отчаянием. Он проснулся в мягкой постели, в тёплой комнате, с женщиной на груди. Она спала — сладко, безмятежно, прижимаясь к нему всем телом, обнимая за талию, уткнувшись носом в его плечо. Её дыхание было ровным, тёплым, и он чувствовал, как её сердце бьётся в унисон с его. Такая нежная. Такая тёплая. Такая открытая для него — без страха, без сомнений, без брони. Фобос смотрел на неё долго, изучая каждую черту. Растрёпанные волосы, рассыпавшиеся по подушке. Длинные ресницы, отбрасывающие тени на бледные щёки. Припухшие губы — после его поцелуев. Следы его пальцев на плечах, на шее — там, где воротник платья не сможет спрятать. Он осторожно поправил одеяло, укрывая её голые плечи. Ночь была тёплой, но он боялся, что она замёрзнет. Глупо. Она не замёрзнет рядом с ним — он горел, как печь, как тот самый огонь, который когда-то хотел сжечь весь мир. Теперь он хотел только согревать её. Он вздохнул полной грудью — свободно, глубоко, как не мог вздохнуть годами. Воздух был чистым, сладким, пахнущим ею — цветами, лёгким потом, чем-то неуловимо родным. Его план получился. Он не в клетке. Он на свободе. У него есть власть — не формальная, не та, о которой кричат на площадях, а настоящая. Он правит от её имени, и никто не смеет перечить. Его слово — закон. Его решения — не обсуждаются. У него есть сила. Та самая, которую он потерял, когда сестра заперла его в темнице. Книга, кристалл, тень — всё вернулось. Он снова чувствовал себя князем тьмы, властителем теней, тем, кого боялись и уважали. И у него есть она. Такая маленькая. Такая хрупкая. Такая глупая в своей доброте и вере. Птичка, которая сама влетела в клетку и даже не заметила, как за ней закрылась дверца. Только клетка была не железной, а бархатной. И вместо тюремщика — брат, который любил её слишком сильно, слишком неправильно, слишком отчаянно. Он провёл пальцами по её волосам, убирая прядь с лица. Она зашевелилась, что-то прошептала во сне — его имя? — и прижалась ещё теснее. Фобос улыбнулся. Не насмешливо, не торжествующе — мягко, почти по-человечески. — Ты моя, — прошептал он, не надеясь, что она услышит. — Теперь навсегда. И никто — даже ты сама — не сможет этого изменить. Замок за окном просыпался. Где-то хлопали двери, где-то звучали голоса слуг, где-то чародейки пили утренний чай и спорили о том, что делать. Но здесь, в этой комнате, был только он. И она. И тишина — такая же тёплая, как их объятия. Он не знал, что будет дальше. Знает ли кто-нибудь? Но сейчас, в это утро, когда солнце только начинало золотить горизонт, а она спала на его груди, Фобос был счастлив. По-настоящему. Впервые в жизни. И это было страшнее любых его планов. Потому что счастье делает уязвимым. А он не мог позволить себе быть уязвимым. Никогда. Но пока — пусть. Пока — только это утро. Только её дыхание. Только тепло. А потом начнётся новый день. И он снова будет править, снова будет плести интриги, снова будет следить, чтобы никто не встал между ними. Фобос закрыл глаза и позволил себе ещё немного этого покоя. На несколько минут — прежде чем мир потребует его обратно. Она зашевелилась, вздохнула, открыла глаза. — Ты не спишь, — сказала она сонно, глядя на него снизу вверх. — Сплю, — ответил он, проводя рукой по её спине. — Мне снится самый сладкий сон. Она улыбнулась — счастливо, доверчиво, не зная, что этот сон для неё может стать кошмаром. — Завтрак, — напомнила она. — Позже, — он прижал её ближе, уткнувшись лицом в её волосы. — Ещё немного. Я не хочу тебя отпускать. Она не спорила. У неё больше не было сил спорить. Она — отдалась, поверила, забыла. Он больше не осторожничал. Смысл был? Элион не сопротивлялась, не спорила, не смотрела с прежним страхом в глазах. Она была как глина — мягкая, податливая, тёплая. Глина, из которой можно вылепить всё, что угодно. Статую королевы. Куклу. Тень самой себя. Он выбирал второе. Куклу было проще носить на руках. Фобос лепил её каждый день — словами, прикосновениями, решениями, которые принимал за неё. Он водил её по королевству, как слепую, шепча: «Сюда поверни, здесь улыбнись, тут нахмурься». Она слушалась. Не потому, что боялась — потому, что верила. Или хотела верить. Или просто устала быть сильной. Воспитать под себя. Руководить. Дать ей наконец-то покой — настоящий, глубокий, безответственный. Тот самый, о котором она молилась по ночам, когда корона давила на виски. «Перестать думать, — шептала она тогда в подушку. — Перестать решать. Пусть кто-то другой...» Кто-то другой пришёл. Её брат. Её тюремщик. Её спаситель. Теперь он говорил, куда ей идти и что делать. Она слушала. И шла. И делала. Ведомая. Свободная от выбора. Такая, какой хотела быть. Большой совет — тот, что собирался раз в месяц. Лорды, советники, военачальники. Все ждали королеву. Она пришла в серебряном платье, с короной на голове, с пустыми глазами. Села на трон. Фобос стоял рядом — как всегда, чуть позади, но все знали, кто здесь главный. На столе лежали карты. Не старые, пыльные — новые, с пометками, с границами, перекроенными его рукой. Фобос водил пальцем по пергаменту, раздавал команды, решал, думал. — Северные земли нуждаются в подкреплении, — говорил он, и лорды слушали, не смея перечить. — Границы юга укрепить. Налоги оставить прежними — казна не может позволить себе снижение. Элион сидела рядом. Не рядом — на троне. Но это было не её место. Её место было в его тени, у его плеча, в его постели. Она смотрела на карты, на лордов, на его пальцы, скользящие по пергаменту, и не понимала, о чём идёт речь. Не пыталась понять. Она просто была. Носила корону. Подписывала своим именем указы, которые он составлял. Улыбалась лордам, когда он кивал. Хмурилась, когда он приказывал. Её голос звучал, но слова были не её. Её воля была не её. Её королевство было не её. Всё было его. Она не возражала. — Ваше величество, — обратился к ней старый граф Стоун, тот самый, что когда-то бунтовал против Фобоса, а теперь пресмыкался перед ним. — Что скажете о судьбе восточных деревень? Их жители просят снизить налоги после неурожая. Элион открыла рот, но Фобос опередил: — Королева считает, что снижение налогов сейчас невозможно. Казна должна восстановиться после прошлого года. Крестьяне потерпят — мы компенсируем им часть зерном из королевских запасов. Он посмотрел на неё. Она кивнула. — Да, — сказала она тихо. — Зерном. Лорды переглянулись, но никто не посмел возразить. Все знали, кто правит. Все видели, как королева смотрит на брата — не как на советника, не как на родственника. Как на поводыря. Как на господина. — Вы устали, — сказал ей Фобос после совета, когда лорды разошлись. — Идите, отдохните. Я догоню. Она послушалась. Встала, поправила корону, которая вдруг показалась чугунной, и вышла. В коридоре прислонилась к стене. Закрыла глаза. — Что ты со мной делаешь, братик, — прошептала она. — Что ты со мной делаешь. Ответа не было. Только тени шептали что-то у стен. Фобос остался в зале. Он смотрел на карты, на своё отражение в полированном столе, на тень, которая танцевала на потолке. — Глина, — сказал он. — Мягкая, тёплая, податливая. Он усмехнулся. — Скоро я вылеплю из тебя идеальную королеву. Тихую. Послушную. Мою. Он свернул карты, убрал указы, погасил свечи. Комната погрузилась во тьму. Только его глаза горели алым — два угля в пепле. В спальне Элион ждала его. Сидела на кровати, обняв колени, и смотрела в окно. За стеклом был сад — серый, голый, мёртвый. Как её душа. Как её воля. Он вошёл без стука. — Ты молодец, — сказал он, садясь рядом. — Держалась хорошо. — Я ничего не делала, — ответила она тихо. — Именно, — он взял её за руку, поцеловал пальцы. — В этом и есть твоя сила. Ты позволяешь другим делать за тебя. Она посмотрела на него — долгим, тяжёлым взглядом. — Ты ведёшь меня, Фобос. Как слепую. — Ты не слепая, — он покачал головой. — Ты доверяешь мне. Это разные вещи. — Доверяю, — повторила она, пробуя слово на вкус. — А должна? — Не знаю, — он усмехнулся. — Но ты доверяешь. И этого достаточно. — Я хоть и отдала тебе власть, — сказала она, глядя прямо на него, — и все шепчутся... только не обижай никого. Она говорила серьёзно, как в те времена, когда ещё помнила, что такое принимать решения. Глаза её не опускались, голос не дрожал. — Не превращай моё королевство в то, что было тогда, — продолжала она. — Никаких тюрем, шахт, заводов... никаких ужасов. Я не позволю. Фобос приложил палец к её губам — нежно, почти ласково, но в этом жесте было столько собственнической уверенности, что у неё по спине побежали мурашки. — Я сам решу, — сказал он тихо. Его голос обволакивал, как тёплая вода, как та самая тьма, которую она научилась не бояться. — Но я прислушаюсь к тебе. Не бойся за своих подданных. Она хотела сказать что-то ещё, но он уже отошёл, оставляя её наедине с мыслями. Позже, в ванной комнате, где пар клубился над горячей водой, служанка Софи — молоденькая девушка с бледным от страха лицом — помогала Элион раздеться. Дрожащими руками она распустила шнуровку платья, но никак не решалась заговорить. Элион заметила её взгляд — затравленный, полный вопросов, которые не решались вырваться наружу. — Королева, — наконец прошептала Софи, опуская глаза, — простите меня... но неужели он снова будет править? Неужели всё будет как раньше? Элион посмотрела на неё — на испуганную, на ту, что, наверное, слышала рассказы старших о временах, когда Фобос правил железной рукой. Она взяла девушку за руку, сжала мягко, ободряюще. — Не будет, Софи, — сказала она твёрдо. — Не бойся. Да, он направляет, решает многое. Но он делает это пока я разрешаю. И только. Софи подняла глаза — в них блеснула робкая надежда. Она кивнула, помогла королеве опуститься в воду и вышла, оставив Элион одну. Элион откинулась на край ванны, закрыла глаза. Вода была горячей, почти обжигающей — она любила такую, чтобы чувствовать, что всё ещё жива. Пар клубился над поверхностью, заволакивая комнату белым туманом. Она ещё чувствовала власть в своих руках. Не всю, не ту, что раньше, но остатки. Потому что простые люди — такие, как Софи, — смотрели на неё с надеждой. Они верили, что королева защитит их от тьмы, которая когда-то уже пожирала их дома. Только ради них она могла сказать эти слова: «Пока я разрешаю». Только ради их спокойных лиц и несжатых рук. Но что сделал бы Фобос, если бы услышал такое? Если бы узнал, что за его спиной она обещает людям обратное тому, что он строит? Элион не знала. Боялась представлять. И всё же — что он вообще может сделать? Как далеко готов зайти? И где та черта, после которой он перестанет быть братом и станет тем, кого она когда-то заперла в темнице? Вопросы кружились в голове, но ответов не было. Она погружалась глубже, позволяя воде укрыть плечи, грудь, шею. Остатки дня таяли вместе с паром, а в дверь никто не стучал. Фобос не приходил. Может, давал ей время подумать. Может, просто не хотел мешать. А может, уже всё решил, и её мысли ничего не меняли. Элион открыла глаза, посмотрела на своё отражение в мутной воде — бледное, размытое, чужое. Кто она теперь? Королева, добровольно отдавшая бразды правления? Кукла, которую ведут за руку? Или женщина, которая только притворяется спящей, чтобы усыпить бдительность зверя? Она не знала. Вода остывала, а вместе с ней — последние остатки тепла, которые она называла своей волей. Что он вообще может сделать, на что способен? Она помнила его тюрьмы. Помнила шахты, где люди работали до смерти. Помнила заводы, где детский плач смешивался с грохотом машин. Помнила всё, что обещала себе никогда не возвращать. Но он изменился. Правда? Или просто стал лучше прятать истинное лицо? А если нет — что она сделает? Пойдёт против него? Снова запрёт в темнице? Нет. Сил на это уже не было. И желания — тоже. — Что же ты делаешь со мной, Фобос, — прошептала она, касаясь своими пальцами следов его пальцев на бёдрах. — Что же ты делаешь. Элион сидела на его коленях — привычное положение, в котором она проводила всё больше времени. В кресле у камина, в тишине его комнаты, где тени танцевали под потолком, а время текло иначе. Она чувствовала себя маленькой девочкой, которой не нужно думать, решать, выбирать. Только слушать. Только подчиняться. Его рука лежала на её голове, пальцы перебирали волосы — медленно, ласково, как гладят котёнка. Она опускала взгляд, не решаясь смотреть в его глаза. Боялась увидеть там то, что не сможет принять. Или, наоборот, то, что примет слишком легко. — Элион, — позвал он, и голос его был мягким, почти вкрадчивым. — Тебе хорошо? Тебя всё устраивает? — Д... да, — ответила она, и слово вышло неуверенным, с запинкой. Он взял её за подбородок, поднял лицо, заставляя смотреть в глаза. Его пальцы были тёплыми, но в этом тепле чувствовалась сталь. — Я слышу неуверенность в твоих словах, — сказал он, и в голосе его не было угрозы — только требовательность, которая не терпела возражений. — Тебя всё устраивает? Чёткий ответ. Она сглотнула. Сердце билось где-то в горле, но она заставила себя выдохнуть и повторить — твёрже, яснее: — Да. Меня всё устраивает. Его лицо смягчилось. Он улыбнулся — той улыбкой, от которой у неё внутри всё переворачивалось. Не насмешливо, не торжествующе. Довольно. Одобрительно. Так учитель хвалит прилежного ученика. — Умница, — сказал он и коротко поцеловал её в губы — легко, будто награду дал. Она замерла. Этот поцелуй был не таким, как другие — жаркие, долгие, сжигающие. Он был быстрым, почти формальным. Но в нём было что-то новое — что-то, что заставило её кровь быстрее бежать по венам. Фобос отстранился, но его пальцы всё ещё лежали на её подбородке. — Теперь за каждое твоё послушание будет поощрение, — сказал он. Просто, как о чём-то само собой разумеющемся. Элион удивилась. Смотрела на него широко открытыми глазами, в которых смешались и растерянность, и любопытство, и тот самый страх, который она научилась прятать глубоко внутри. — Поощрение? — переспросила она тихо. — Да, — он провёл большим пальцем по её нижней губе, заставляя сердце биться ещё быстрее. — Ты хорошо себя ведёшь, сестра. Слушаешься. Не споришь. Не пытаешься перечить. Я хочу, чтобы ты знала — это ценится. Она не знала, что ответить. В голове кружился рой мыслей — о том, что это неправильно, что она не ребёнок, что поощрения не нужны. Но губы не слушались. Язык прилипал к нёбу. Она только смотрела на него — вся во внимании, вся в ожидании. — Что же будет поощрением? — спросила она наконец, и голос её прозвучал глухо, почти шёпотом. Фобос усмехнулся — мягко, загадочно. — Узнаешь, когда заслужишь, — ответил он. — Не всё сразу. Он отпустил её подбородок, обнял за талию, прижимая ближе. Элион уткнулась носом в его плечо, вдыхая знакомый запах — дым, магия, что-то горькое и сладкое одновременно. — Ты боишься? — спросил он вдруг. — Немного, — призналась она, не поднимая головы. — Правильно, — он поцеловал её в макушку. — Немного страха — это хорошо. Дисциплинирует. Она не ответила. Только прижалась крепче, чувствуя, как его рука гладит её по спине — успокаивающе, ритмично, как маятник. — Ты моя хорошая девочка, — прошептал он, и эти слова прожгли её насквозь — одновременно стыдом и счастьем. — И я сделаю из тебя всё, что захочу. А ты позволишь. Потому что ты хочешь этого. Правда? — Правда, — выдохнула она, и это была не ложь. Она действительно хотела. Хотела, чтобы он решал за неё. Хотела, чтобы он хвалил. Хотела, чтобы он наказывал и поощрял. Потому что в этой игре, в этой сладкой кабале, она наконец переставала быть королевой. И могла быть просто — его. — На сегодня хватит, — сказал он, отстраняясь. — Иди, сестра. Завтра будет новый день. Она нехотя слезла с его колен, поправила платье, которое немного сбилось. На пороге обернулась. — Фобос? — Да? — А что будет, если я ослушаюсь? Он посмотрел на неё долгим взглядом — серым, с алыми искрами, пугающим и прекрасным. — Узнаешь, когда заслужишь, — повторил он. — Иди. Не заставляй меня повторять дважды. Она вышла. В коридоре прижалась спиной к холодной стене и выдохнула — судорожно, громко.

***

Фобос стоял посреди комнаты, и его голос — тихий, вкрадчивый, но режущий, как лезвие — заставлял воздух дрожать. Софи стояла перед ним на коленях, мелко трясясь, сжимая в руках поднос, с которого она уронила чашку. Горячий чай разлился по полу, но никто не обращал на это внимания. Только слёзы катились по щекам девушки, и она шептала, заикаясь: «Простите, простите, я не хотела…» Фобос говорил о дисциплине, о неуважении, о том, что слуги забыли, кто здесь хозяин. Его тень на стене росла, заслоняя свет, делая комнату похожей на клетку. Элион не могла на это смотреть. — Не надо, Фобос, — сказала она, выходя из тени в центр комнаты. Голос её дрожал, но звучал твёрже, чем она себя чувствовала. — Отпусти её. Фобос повернул голову. В его глазах горел алый огонь — не тот, который она видела по ночам, когда он был нежен с ней. Другой. Опасный. Тот, который она помнила по старым временам. — Свободна, — бросил он грубо, и Софи, не помня себя, выбежала вон, оставив поднос и осколки. Когда дверь закрылась, Фобос шагнул к Элион. Его пальцы сжали её скулы — не больно, но властно, заставляя смотреть прямо в глаза. — Что ты творишь? — спросил он тихо, и в этом шёпоте было больше угрозы, чем в любом крике. Элион не отвела взгляд. Она смотрела на него — испуганно, но решительно. — Накажи меня вместо неё, — сказала она. — Но не трогай её. Никого из них не трогай. Ты обещал. Фобос замер. Усмехнулся — холодно, без тени веселья. — Ты готова умереть ради них, — сказал он. — Из-за своей дурацкой доброты. Он убрал пальцы, провёл ими по её щеке — уже мягче, почти ласково. — Ты получишь два наказания, — сказал он, и в голосе его прозвучала сталь. — За неё и за себя. Я тебе об этом говорил: каждое непослушание имеет цену. — А ты говорил, что не будешь мучить людей, — ответила она, и её собственный голос показался ей чужим. — Ты обещал. Фобос покачал головой. — Твои слуги много себе позволяют. Нет дисциплины, нет уважения. Они забыли, кто здесь правит. Кто их кормит. Кто защищает. — Они были свободны, — тихо сказала Элион. — Они не боялись. Они были счастливы. — Распущены, — отрезал он. — Ты им много позволила. Слишком много. И теперь я должен исправлять то, что ты разрушила своей мягкостью. Он отошёл к окну, встал спиной. Элион смотрела на его прямую спину, на белые волосы, на руки, сжатые в кулаки. — Что ты сделаешь? — спросила она. — Что за наказание? Фобос повернулся. Его лицо было спокойным — таким спокойным, что становилось страшно. — Ты узнаешь, — ответил он. — Сегодня вечером. А сейчас иди в свою комнату и жди. — Фобос... — Иди, — повторил он, и голос его не терпел возражений. — Не заставляй меня добавлять третье. Она вышла. В коридоре она прислонилась к стене, закрыла лицо руками. Дрожь била её — не от холода, не от страха за себя. От страха за то, кем он становился. И за то, что она не могла его остановить. Потому что часть её — та, что научилась подчиняться, — уже не хотела останавливать. Вернувшись в свои покои, Элион села на кровать и обняла колени. Она думала о Софи — о её испуганных глазах, о её слезах. Думала о том, что сказала чародейкам: «Он делает это, пока я разрешаю». А разрешает ли она сейчас? Или просто боится сказать «нет»? В дверь постучали — осторожно, робко. Элион подняла голову. — Войдите. Это была Софи. Девушка стояла на пороге, всё ещё красная после слёз. — Ваше величество, — прошептала она. — Я... спасибо вам. Я не знала, что вы... что вы заступитесь. Элион покачала головой. — Иди, Софи, — сказала она устало. — И держись подальше от его крыла. — Я боюсь, — призналась служанка. — Все боятся. — Не надо, — Элион попыталась улыбнуться. — Он не сделает вам ничего плохого. Я не позволю. Софи кивнула, поклонилась и вышла. А Элион осталась сидеть, сжимая побелевшие пальцы. — Не позволю, — повторила она шёпотом. — Но что я могу? Она не знала. Знала только, что вечером придёт к нему — как обещала, как всегда, как должна. И примет наказание, каким бы оно ни было. Потому что она выбрала его. Потому что другого выбора у неё не было. Или она убедила себя, что не было. Она пришла к нему, как и обещала. Вечер уже давно переполз в ночь, тяжёлую, безлунную, полную теней, которые шевелились в каждом углу, как живые. Элион не постучала — дверь открылась сама, стоило ей приблизиться. В комнате было темно. Только одна свеча горела у кровати, отбрасывая дрожащий свет на белые простыни, на край тумбочки, на его руки. Фобос стоял в тени — она не видела его лица, только чувствовала присутствие, тяжёлое, давящее, от которого перехватывало дыхание. — Прежде чем ты сделаешь то, что задумал, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо, — знай: я тебе разрешила. Я... разрешаю тебе многое. Но не дам обижать невинных. Она говорила и сама не верила в свои слова. Понимала, как глупо они звучат в этой комнате, где даже воздух принадлежал ему. Фобос вышел из тьмы. Она не слышала шагов — он просто оказался рядом, его дыхание коснулось её уха, горячее, обжигающее. — Кто тебе сказал, что ты что-то решаешь? — прошептал он, и голос его был мягким, почти ласковым, но от этой ласки кровь стыла в жилах. Он отошёл, не дожидаясь ответа. Прошёл к кровати, зажёг еще одну свечу — ту, что стояла на тумбочке. Света было мало, но его хватило, чтобы увидеть: он спокоен. Абсолютно. И это спокойствие пугало больше, чем любой крик. — Ложись на кровать, — сказал он, не оборачиваясь. — Животом. Элион замерла. Сердце колотилось где-то в горле, ладони вспотели. Она знала, что придётся подчиниться — она всегда подчинялась в последнее время. Но сейчас, в этом полумраке, под его взглядом, который она чувствовала спиной, было особенно тяжело. — Фобос... — начала она. — Я сказал — ложись, — повторил он, и в голосе его прозвучало что-то, что не оставляло места для споров. Она подошла к кровати. Медленно, будто шла на казнь. Легла на живот, положила голову на сложенные руки, чувствуя, как простыня холодит щёку. Платье — тонкое, домашнее — обтягивало спину, бёдра, и она с ужасом понимала, что он видит каждую линию её тела. — Хорошо, — сказал он, и его голос прозвучал совсем близко — он сел рядом, край кровати прогнулся под его весом. — Ты помнишь, за что тебя наказывают? — За Софи, — тихо сказала она в простыню. — И за то, что осмелилась перечить. — Не перечить, — поправил он, и его рука легла на её спину — тяжёлая, властная. — За то, что при всех показала, что моя власть не абсолютна. За то, что заставила меня отступить. И за то, что до сих пор не поняла, кто здесь на самом деле решает. Он провёл рукой по её позвоночнику — медленно, от шеи до поясницы. Элион затаила дыхание, вцепившись пальцами в простыню. Поднял её платье, медленно, не торопясь — сначала до колен, потом выше, оголяя ягодицы. Прохладный воздух коснулся кожи, и она замерла, затаив дыхание. — Ты разрешаешь мне многое, — повторил он её слова, и в голосе его прозвучала усмешка. — Какая щедрость. Но, сестра, ты путаешь причину и следствие. Ты разрешаешь мне не потому, что можешь запретить. А потому, что я сам позволяю тебе чувствовать, что у тебя ещё есть выбор. Он убрал руку. Тишина стала такой густой, что звенела в ушах. — Сегодня, — сказал он, — ты получишь не два наказания. А три. За ослушание. За гордыню. И за то, что заставила меня опозориться перед прислугой. Элион сжала зубы. Она хотела сказать что-то — что это нечестно, что она не виновата, что он сам нарушил обещание. Но не сказала. Потому что знала — все эти слова только добавят четвёртое. — Считай, — сказал он. И его рука опустилась на её ягодицы — не ласково, не нежно, а сильно, с хлёстким звуком, от которого она вздрогнула всем телом. — Один, — сказал он. Элион закусила губу, чтобы не вскрикнуть. Она чувствовала, как горит кожа, как жар разливается по телу, как внутри поднимается что-то — не только боль, но и стыдное, запретное, то, что она пыталась заглушить. — Два, — второй удар пришёлся по соседнему месту, и она не сдержала тихого стона. — Три, — третий, самый сильный, вырвал из неё всхлип, и она уткнулась лицом в простыню, чувствуя, как слёзы текут по щекам. Когда Фобос остановился, она лежала, не двигаясь, чувствуя, как щёки мокры от слёз. Он провёл рукой по её голове — мягко, успокаивающе, как гладят испуганного зверька. — Это первое наказание, — сказал он тихо. — Я рядом, моя дорогая. Она шмыгнула носом, не поднимая головы. — А... а второе и третье? — спросила она, и голос её дрожал, срывался на шёпот. — Я не забыл, — он убрал руку. — Не думай, что я что-то забываю. — Вставай, — сказал он. Она не могла пошевелиться. Тело горело, сердце билось где-то в горле, в голове шумело. Она чувствовала себя разбитой, униженной — и одновременно странно освобождённой. — Я сказал — вставай, — повторил он, и его голос стал жёстче. Она поднялась, не глядя на него. Стояла, опустив голову, чувствуя, как он смотрит на неё — на растрёпанные волосы, на мокрое лицо, на её дрожащие плечи. — Подойди, — приказал он. Она сделала шаг, второй, третий. Остановилась перед ним, не поднимая глаз. Фобос взял её за подбородок, поднял лицо. Его пальцы были прохладными, и это прикосновение обжигало после горящей кожи. — Теперь ты помнишь, кто здесь решает? — спросил он. — Ты, — прошептала она. — Кто? — Ты, Фобос. — Второе наказание, — сказал он, и в глазах его горел алый огонь. — Ты не будешь видеть чародеек неделю. Ни говорить с ними, ни писать, ни слышать их голоса. Они узнают, что ты занята. Сама скажешь им завтра. Элион открыла рот, чтобы возразить, но он приложил палец к её губам. — Третье, — продолжил он, — ты будешь каждое утро приходить ко мне за инструкциями. Не ждать, когда я позову. Приходить сама. И отчитываться о том, как прошёл твой день. — Это не наказания, — тихо сказала она. — Это... — Контроль, — закончил он. — Которого тебе не хватало. Ты хотела, чтобы кто-то вёл тебя? Чтобы решал за тебя? Я буду. Но на моих условиях. Она молчала. Смотрела в его глаза — алые, горящие, прекрасные — и чувствовала, как внутри поднимается что-то огромное, невыносимое. Не страх. Не гнев. Принятие. — Хорошо, — сказала она, и слово вышло почти неслышным. Он поцеловал её в лоб — нежно, будто не он только что бил её. — Умница, — сказал он. — А теперь иди. Завтра — первое утро нового порядка.

***

Она легла на свою подушку, и тело её всё ещё горело — не только от ударов, от которых жгло кожу даже сквозь тонкую ткань ночной рубашки. Горело откуда-то изнутри, из того места, где кончается разум и начинается что-то тёмное, древнее, чего она боялась даже касаться мыслями. Элион тяжело вздохнула, уткнувшись лицом в прохладную наволочку. Она не получила его полностью. Он не разрешил остаться, не прижал к себе после наказания, не прошептал на утро тех слов, которые согревали бы её до следующего вечера. Он отправил её прочь — одну, в пустую спальню, с горящей кожей и пустотой в груди. И это было страшнее любого удара. Она теряла контроль. Не тот, который был у неё над королевством — тот она отдала добровольно, с облегчением, почти с радостью. Она теряла контроль над собой. Каждое его слово, каждый взгляд, каждое прикосновение меняли её, лепили, перекраивали так, как он хотел. И она позволяла. Элион перевернулась на спину, уставилась в потолок. В углах комнаты шевелились тени — его тени, вездесущие, наблюдающие. Они не прятались больше. Они знали, что она знает. Им не нужно было скрываться от той, кто добровольно вошла в их мир. У неё была сила. Огромная магия света, способная сжечь любую тьму. Он сам говорил ей об этом: «Твой свет в любой момент может осветить эту комнату». Но свет не зажигался. Он спал внутри неё, свернувшись, как котёнок, которого накормили и убаюкали. Она не могла до него дотянуться. Не потому, что он отобрал её силу — потому, что тьма, его тьма, сжала её душу. Нежно, но крепко. Как удав сжимает жертву, позволяя ей дышать ровно настолько, чтобы не умереть раньше времени. Элион закрыла глаза. По щеке скатилась слеза — не от боли, не от страха. От странного, щемящего чувства, которое она не умела назвать. Тяга к тому, кто её наказывал? Желание быть ближе к тому, кто её оттолкнул? — Что ты делаешь со мной, Фобос? — прошептала она в пустоту. — Что ты делаешь? Но она знала ответ. Он делал её своей. Полностью. Без остатка. И она позволяла. Потому что в этой странной, болезненной зависимости обрела то, что хотела всю жизнь — покой. Покой от необходимости выбирать. Покой от ответственности. Покой в объятиях того, кто сильнее. Даже если эти объятия душили. Утро пришло серым, как и все утра последних дней. Солнце не пробивалось сквозь тяжёлые шторы, и Элион была благодарна за это. Она не хотела света. Свет напоминал ей о том, кто она есть на самом деле. И о том, кем перестаёт быть. Она встала с постели, подошла к зеркалу. На бледной коже всё ещё виднелись следы — не только вчерашние, но и те, что оставались от прошлых ночей. Она не прятала их. Служанки видели, но молчали. Чародейки видели, но не решались спрашивать. Элион оделась сама — без помощи, без лишних глаз. Простое платье, тёмное, с длинными рукавами. Волосы расчесала, но не уложила — оставила распущенными, как любил он. У неё больше не было иллюзий, для кого она наряжается. Она пришла к нему. Как обещала. Как приказывал новый порядок. Не ждать, когда позовут. Приходить самой. Каждое утро. Дверь в его комнату была открыта, будто он знал, что она придёт. Или сделал так, чтобы она всегда была открыта теперь — для неё. Фобос сидел в кресле у камина, хотя огонь давно погас. Книга на коленях, бокал вина на столе — его утренний ритуал, к которому она привыкла. Он не смотрел на неё, когда она вошла, но тень его на стене повернулась, встречая. — Хорошо, — сказал он, не глядя. — Ты пришла. — Ты велел, — ответила она, остановившись у двери. — Велел, — он поднял глаза. Серые, холодные, с алыми искрами, которые вспыхивали только для неё. — Подойди. Она подошла. Остановилась в шаге. Он протянул руку, взял её пальцы, поднёс к губам — поцеловал кончики, как делал всегда, когда был доволен. — Как спалось? — спросил он. — Плохо, — честно ответила она. — Без тебя. Он усмехнулся — мягко, почти ласково. — Привыкай. Не каждую ночь я буду с тобой. — Почему? — спросила она, и в голосе её прозвучала та самая потерянность, которую она пыталась скрыть. — Потому что я решаю, когда нам быть вместе, — ответил он, отпуская её руку. — А ты принимаешь. Такой порядок. Ты согласилась. Она молчала. Потому что он был прав. — Садись, — он указал на пуф у своих ног. — Рассказывай, что ты чувствуешь. Она села — не на пуф, а на пол, у его ног, положив голову ему на колени. Это было не то место, которое он предлагал, но он не поправил. Возможно, ему нравилось, что она выбирает близость сама. — Я чувствую, что теряю себя, — сказала она тихо. — И не могу ничего с этим сделать. — Зачем что-то делать? — его пальцы зарылись в её волосы, перебирая пряди. — Ты обретаешь новую себя. Ту, которая нужна мне. Ту, которая будет счастлива. — А если я хочу быть собой? — Ты не знаешь, кто ты, — сказал он спокойно, без жестокости. — Я помогу тебе узнать. Она закрыла глаза, чувствуя его пальцы на своей голове, и сдалась. В который раз. Навсегда. Утро нового порядка началось. Элион сидела у ног брата, слушала его голос, чувствовала его прикосновения и знала, что этот день будет таким же, как вчера. И завтра. И всегда. Она была его. Не королева. Не сестра. Просто — его. И это было одновременно счастьем и самой страшной клеткой, в которую она когда-либо входила. Добровольно. С открытыми глазами. — Хорошая девочка, — прошептал Фобос, и в этом шепоте было всё — власть, любовь, тьма и обещание новых испытаний. — Теперь завтракать. Я голоден, и ты будешь есть со мной. Как всегда. Она кивнула, поднялась, подала ему руку. Он встал, не принимая помощи — он никогда не принимал помощи, — и они вышли в коридор. Вдвоём. Как всегда. Как навсегда.