Тонкий лёд

Элион после завтрака пошла за служанкой. Та шла быстро, почти бежала, оглядываясь, — боялась, но чувство долга пересиливало страх. Софи вела её в старую башню, ту самую, что была замурована после падения Фобоса. Теперь дверь была открыта, и служанка, дрожа, указала внутрь. — Простите, ваше высочество, я не должна была... но я подумала, вы должны знать... Элион вошла. Внутри было темно, сыро, пахло пылью и забытьём. Среди хлама — сломанных стульев, старых сундуков, порванных гобеленов — стояло что-то, накрытое тканью. Большое. Почти во всю стену. Она подошла, дёрнула край. Ткань упала, подняв облако пыли. Элион замерла. С картины на неё смотрели родители. Отец — в парадном камзоле, с мечом на поясе, гордый, молодой. Мать — в серебряном платье, с лёгкой улыбкой, с глазами, которые Элион помнила так смутно и так больно. А между ними — Фобос. Тринадцатилетний, с белыми волосами, серьёзный, уже тогда не по-детски взрослый. И она сама — крошечный свёрток на руках у матери, беззаботная, ничего не понимающая. Семейная картина. Идиллия. Счастье, которого больше нет. Элион смотрела — и в груди боролись две силы. Радость: они были. Они любили. Они держали её на руках. И злость: это спрятали. Это скрыли. Это заперли в пыльной башне, как ненужный хлам. Она схватила картину, подняла — тяжёлую, почти неподъёмную — и понесла. Не в башню. Не в хранилище. В тронный зал. Туда, где её увидят. Где ей место. — Фобос! — крикнула она, входя в пустой зал. Голос её звенел, отражаясь от высоких сводов. — Фобос! Я знаю, ты слышишь! Твои тени доложат! Не прошло и минуты — дверь открылась. Он вошёл. Спокойный, как всегда. Нет — напряжённый. Она видела эту маску, которую он надевает, когда что-то идёт не по его плану. — Что случилось? — спросил он, останавливаясь в нескольких шагах. Она повернулась к нему, держа картину так, чтобы он видел. Её щёки горели, глаза блестели — от слёз, от гнева, от обиды, копившейся годы. — Что это такое? — она ткнула пальцем в холст. — Почему оно было спрятано? Почему ты ничего мне не говорил? Столько лет, Фобос! Столько лет я думала, что нет ни одного портрета! Что всё сгорело! А оно было здесь! В башне! Под тряпкой! Как мусор! Фобос посмотрел на картину. На отца. На мать. На себя — мальчишку с серьёзными глазами. На неё — младенца, которого он когда-то боялся уронить. — Ах это... — сказал он, поджав губы. Спокойно. Слишком спокойно. — Тебе так ненавистны наши родители? — крикнула Элион, и голос её сорвался. — И? И я? Ты и меня хотел спрятать? Забыть? Закопать?! Она шагнула к нему, сжимая раму так, что пальцы побелели. — Ты... ты настоящий злодей! Слова вырвались раньше, чем она успела подумать. Она развернулась, чтобы бежать. Куда угодно — подальше от него, от его спокойствия, от его лжи. Но он не позволил. Его рука схватила её за запястье — крепко, но не больно. Прижал к себе. — Отпусти меня! — она рванулась, ударила его свободной рукой в грудь. — Не трогай меня! Не трогай! Он не отпускал. Только прижимал сильнее, обнимая, не давая вырваться. Её кулаки колотили его — по плечам, по груди, по лицу — но он не отстранялся. — Успокойся, — сказал он тихо. — Не смей! Не смей меня успокаивать! — она всхлипнула, и слёзы, которые она сдерживала столько лет, хлынули потоком. — Ты забрал у меня родителей! Ты забрал моё детство! Ты забрал всё! А теперь... теперь хочешь забрать даже память о них?! Фобос молчал. Обнимал, прижимая её голову к своей груди, и молчал. — Ты ненавидел их, — всхлипывала она, уже не пытаясь вырваться. — За то, что они не отдали тебе трон. За то, что любили меня больше. Ты ненавидел их. И их портрет ты спрятал. Чтобы не видеть. Не вспоминать. — Да, — сказал он наконец. Тихо. Просто. Она замерла. — Я ненавидел их, — продолжил он. — И себя. И тебя. Недолго. Но ненавидел. А потом... потом я забыл. Не нарочно — просто перестал заходить в ту башню. А когда ты победила, когда меня заперли, я не мог распорядиться. Они сами всё замуровали. Слуги. Или чародейки. Я не знаю. Я не помнил о картине. Честно. Она подняла голову, посмотрела на него — заплаканная, растрёпанная, красная. — Честно? — переспросила она. — Честно, — сказал он. — Можешь спросить у теней. Они не умеют врать. Элион смотрела в его глаза — серые, спокойные, без огня. И верила. Потому что хотела верить. Потому что устала ненавидеть. — Повесь её, — сказала она, отстраняясь. — В тронном зале. На самое видное место. Чтобы все видели. Чтобы я видела. — Хорошо, — кивнул он. — Я распоряжусь. Она вытерла слёзы тыльной стороной ладони. — И, Фобос? — Да? — Если ты когда-нибудь спрячешь что-то снова — я не прощу. Даже если это правда. Он ничего не сказал. Только взял её за руку и повёл из зала. Картина осталась стоять у трона — пыльная, старая, но живая. Семья, которой больше нет. И двое, которые остались. Те, кто ещё мог что-то изменить. В коридоре Элион остановилась, прижалась лбом к его плечу. — Мне жаль, что я назвала тебя злодеем, — прошептала она. — Ничего, — он погладил её по голове. — Я и есть злодей. Он не хотел спать. Он никогда не хотел спать — тени бодрствовали вечно, и он привык к их бессонному шепоту. Но сегодня что-то сломалось. Картина, пыльная, старая, вытащенная на свет. Её голос, её слёзы, её «ты настоящий злодей». И воспоминания нахлынули — тяжёлые, липкие, как смола. Фобос заснул. Всего на несколько минут. Прислонился к холодной колонне в тронном зале, где они оставили картину, и провалился. Тронный зал, много лет назад. Солнце льётся сквозь высокие окна, художник раскладывает кисти, палитру, баночки с красками. Пахнет маслом и лаком. Мать сидит на троне — на её руках маленький свёрток, Элион. Она спит, такая крошечная, беззащитная. Отец стоит рядом, положив руку на спинку трона. Всё готово к портрету. Все на местах. Кроме него. — Фобос, ты куда собрался? — голос отца — низкий, строгий, не терпящий возражений. Фобос, тринадцатилетний, с белыми волосами, которые он уже тогда носил длинными, стоял у двери, положив руку на ручку. — Какая разница? — ответил он, не оборачиваясь. — Это ведь семейный портрет. Я здесь лишний. — Именно, семейный, — отец повысил голос. — Поэтому вернись на своё место. Фобос усмехнулся — той усмешкой, которую потом так боялись его подданные. Он отпустил ручку, медленно подошёл к художнику. Маленький мальчик, а уже заставлял взрослых людей съёживаться. — Вы же помните, как я выгляжу? — спросил он, глядя на художника сверху вниз. Художник не поднял глаз. Кисть дрожала в его руке. — Д... да, ваше высочество... — Отец, — Фобос повернулся к Зейдену, — он помнит. Поэтому нечего мне тут делать. — А я сказал — ты будешь вместе с семьёй. Мать, Вейра, вздохнула. Она всегда была мягче, всегда пыталась сгладить углы. — Фобос, не зли отца, — сказала она, и голос её был усталым. — Ты ведь хороший мальчик. Зачем капризничать? — Нет, мама, — он посмотрел на неё — и в его детских глазах горел огонь, который она не хотела замечать. — Я не хороший. Я злодей. — Фобос! — отец шагнул вперёд. — А что?! — крикнул он. — Разве это не так? Разве вы и все остальные не так говорите? Зачем я тут вообще нужен? Зейден не выдержал. Тяжёлая ладонь ударила по щеке. Звонко. Больно. Фобос схватился за лицо, но не отступил. Только глаза стали ещё злее. Элион заплакала. Вейра начала качать дочь, прижимая к груди. — Успокоились оба, — сказала она, и в её голосе прозвучала та редкая сталь, которая появлялась, когда она уставала от постоянных ссор. — Фобос, встань на место. Не надо тратить время художника. И ты, дорогой, встань рядом. Зейден и Фобос смотрели друг на друга. Отец — сожалел уже об ударе, но не мог признать. Сын — сжимал кулаки, но молчал. Подошёл к своему месту — с краю, чуть позади. Там, где его почти не будет видно. Там, где он всегда был. Картинка поменялась. Тронный зал — тот же, но другой. Тёмный, пустой, холодный. Родители мертвы. Говорят, сердце не выдержало. Говорят — от горя. Фобос знает — от стыда. За него. За то, что вырастили такого. Он взял корону. Тяжёлую, чужую, не предназначенную ему. Надел. — Это ты их убил! — кричали из толпы. — Куда дел наследницу?! Отвечай, негодяй! Он казнил каждого, кто говорил подобное. Кто смел вспоминать их имена. Кто смотрел на него с ненавистью, которую он заслужил, но не хотел видеть. Двор пустел, ряды редели, а он сидел на троне, которого никогда не хотел, и правил королевством, где никого не осталось, кроме него. Он не искал сестру. Зачем? Она была маленькой, беспомощной, никому не нужной. Без неё спокойнее. Без неё никто не напоминал о том, что трон не его. Но слухи ползли. Шёпотом, из уст в уста, через границы: наследница жива. Живёт на Земле. Ничего не помнит. Счастлива. Фобос не поверил сначала. Потом — стал искать. Тринадцать лет. И нашёл. А она вернулась — с чародейками, с ненавистью, с мечтой запереть его навсегда. Он видит, как Элион атакуют тронный зал. Как её свет слепит его тени, как его магия тает под её натиском. Он не сопротивляется — не может. Или не хочет. Её глаза — такие же, как у матери. Таким же голосом она говорит: — Ты не был моим братом... Эти слова звучат страшнее любого приговора. Он не был братом. Он был чудовищем. Он заслужил темницу. Пять лет в холоде, в сырости, в одиночестве. Он проклинал её первые годы. А потом — забыл. Перестал чувствовать. Только считал дни, удары сердца, капли с потолка. И когда она пришла — с пледом, с супом, с дрожащими руками — он не поверил сначала. Подумал — насмешка. Потом — план. Потом... потом перестал думать. Просто ждал её каждый вечер. Просто слушал её голос. Просто начал дышать. Фобос вскочил в холодном поту. Сердце колотилось где-то в горле, рубашка прилипла к спине. Он огляделся — тронный зал, полумрак, свечи догорают. Элион лежит рядом — на скамье, укрытая его плащом. Она спала. Не видела его кошмара. Не слышала его крика. Тишина ночи. Где-то стучат часы — размеренно, глухо, как удары сердца. Тени шепчутся — он слышит их шёпот, хотя всегда делал вид, что нет. — Она сломала тебя, — шипят они, скользя по полу. — Хихихи... ты так же ходишь у них на цыпочках... хихихи... ты всё ещё никто... — Заткнитесь, — прошептал он, но тени не слушали. — Заставь её признать тебя, — тянули они, обвивая его ноги, руки, шею. — Того, кто держал власть все эти годы... того, кто достоин... хихихи... Фобос закрыл глаза. Глубоко вдохнул. Выдохнул. — Я достоин? — спросил он у теней. — Или я просто её брат, который боится потерять её снова? Тени не ответили. Они знали правду. Он знал правду. Но никто из них не решался произнести её вслух. Элион зашевелилась во сне, что-то прошептала, прижалась щекой к его плащу. Фобос смотрел на неё — на её спокойное лицо, на растрёпанные волосы, на губы, которые шептали его имя. Она звала его даже во сне. Или ему казалось. Он протянул руку, убрал прядь с её лица. — Я никто, — прошептал он. — Но для тебя — кто-то. Этого достаточно. Тени зашипели, но он мысленно приказал им замолчать. Они подчинились — неохотно, но подчинились. Он всё ещё был их хозяином. Пока. Фобос сел рядом с ней, взял её руку, прижал к губам. Не целовал — просто держал. Чувствовал тепло, пульс, жизнь. — Ты не сломала меня, — сказал он тихо. — Ты просто показала, что я ещё не окаменел. Она не ответила. Спала. Не слышала. И, может быть, это было к лучшему. Она влетела в его комнату, как обезумевшая птица — растрёпанная, запыхавшаяся, с горящими глазами. В руках она сжимала листок, который передали слуги, и её голос звенел от восторга, которого Фобос не слышал в ней много лет. — Фобос! Пойдём! Нашли художника! Того самого, который рисовал нас в детстве! Он жив! Столько лет прошло, а он жив! Ты представляешь?! Фобос поднял голову от книги. Его лицо осталось неподвижным — ни удивления, ни радости, ни даже интереса. Тени за его спиной замерли, ожидая приказа. — Художника, — повторил он. Голос его был пуст, как старая колонна. Элион не заметила этой пустоты. Она схватила его за руку, потянула к выходу, и он позволил — не потому, что хотел, а потому что отказ разбил бы её счастье. А он не имел права разбивать то, что сам же пытался склеить. Они вошли в тронный зал. Элион взбежала на ступени, опустилась на трон — легкая, светлая, вся в лучах утреннего солнца. Фобос остался стоять у подножия. Не рядом. Не у трона. Просто — в зале. Старик ждал у колонны. Художник. Сгорбленный, с морщинистым лицом и глазами, которые видели слишком много. В старом камзоле, который помнил лучшие времена. Когда он увидел Фобоса — его передёрнуло. Едва заметно, но достаточно. — Здравствуйте! — Элион подалась вперёд, светясь. — Расскажите! Я очень хочу знать, как вы нас рисовали. Как это было. Что мы делали. О чём говорили. Художник сглотнул. Его взгляд заметался между королевой и её братом. Он помнил. Всё. — Я... — голос его сорвался, — я просто рисовал... И всё... — И всё? — Элион нахмурилась. Улыбка её померкла, буд кто-то задул свечу. — Но я думала... вы расскажете... как они улыбались... как я спала... как... Она посмотрела на брата. На его лицо — холодное, непроницаемое, ничего не выражающее. — Вы не бойтесь, — начала она, но художник перебил её — не словами, взглядом. Он смотрел на Фобоса, и в его глазах был страх. Такой же, как тридцать лет назад. Только теперь старик понял — боялся он не зря. — Всё было хорошо, ваше высочество, — сказал он тихо, глядя в пол. — Ваши родители... они были счастливы. Вы спали. А принц стоял на своём месте. И я нарисовал всех. — Всех? — переспросил Фобос. Он не двинулся с места, не повысил голоса, но воздух в зале стал тяжелее. — Всех, — повторил старик, и голос его дрожал. — Вы хорошо запомнили тот день? — спросил Фобос. — Хорошо, — прошептал художник. — И вы помните, как я стоял на своём месте? — Да, ваше величество. Вы стояли с краю. Как велел король. Фобос кивнул. Один раз. Медленно. — Вы можете идти, — сказал он. — Королева заплатит вам за труды. Элион хотела возразить — она ещё не спросила, не узнала, не насладилась. Но Фобос посмотрел на неё — один короткий взгляд — и она замолчала. Художник поклонился и вышел. Сгорбленный, трясущийся, счастливый, что остался жив. — Зачем ты его отпустил? — спросила Элион, когда дверь закрылась. — Я хотела... — Я знаю, что ты хотела, — перебил он. — Ты хотела услышать сказку. О семье, которая улыбалась, о детстве, которое было безоблачным. Но он не смог бы её рассказать. Не потому, что забыл. Потому что её не было. Она замерла. — Ты врёшь, — сказала она, но голос её дрогнул. — Ты сама знаешь, что нет, — он отвернулся, направился к выходу. — Портрет висит в тронном зале. Этого достаточно. Не вороши прошлое, Элион. Там нет ничего, что тебе нужно. — А тебе? — крикнула она ему в спину. — Тебе там что-то нужно? Он остановился у двери. Не обернулся. — Мне там нечего искать. Всё, что мне нужно — здесь. В этом зале. В этой короне. В тебе. Или рядом с тобой. Он вышел. Элион осталась одна. Сидела на троне, глядя на закрытую дверь, и слёзы текли по щекам — не от обиды, от понимания. Она хотела сказку, а получила правду. И правда была горькой. А Фобос шёл по коридору, и тени обвивали его ноги, шептали, утешали. Он не разгонял их. Сегодня ему нужно было слышать только их голоса. Ничей больше. — Она хотела знать, — прошептал он. — А я не дал. Потому что если она узнает правду — она меня возненавидит. Или, что хуже, пожалеет. — Хихихи, — зашептали тени, — она уже ненавидит... хихихи... она уже жалеет... она просто не показывает... — Замолчите, — приказал он. — Не сегодня. Тени подчинились. Но Фобос знал — они правы. Элион уже знала больше, чем хотела. И с каждым днём она будет узнавать всё больше. А он будет стоять и молчать. Потому что другого выхода у него нет. Она бежала по коридору, не разбирая дороги. Сердце колотилось где-то в горле, в ушах шумела кровь. Она должна была знать. Должна была понять, почему он такой. Почему тогда, в детстве, его глаза уже горели тем огнём, который она так боялась и так любила. Художник был уже у выхода. Старый, сгорбленный, он шаркал ногами по каменным плитам, торопясь уйти, исчезнуть, забыть этот замок и всех, кто в нём живёт. — Прошу вас! — крикнула Элион, и старик вздрогнул, остановился, не смея обернуться. Она подбежала, загородила ему путь. В её глазах стояли слёзы — не от жалости к себе, от отчаяния. — Что случилось в тот день? — спросила она, и голос её дрожал. — Я должна знать. Прошу вас. Я ему не скажу. Он не узнает. Художник поднял на неё глаза — выцветшие, усталые, но всё ещё живые. — Ваше высочество... — начал он и замолчал. Покачал головой. — Не надо вам этого знать. Некоторые воспоминания лучше оставить в прошлом. — Я не могу, — Элион схватила его за руку — старую, морщинистую, дрожащую. — Вы видели нас тогда. Вы видели их. Моих родителей. Я не помню их лиц. Только на портрете. А вы — вы были там. Вы дышали одним воздухом. Прошу вас... расскажите. Старик долго смотрел на неё. Потом вздохнул — тяжело, надрывно, как вздыхают те, кто нёс свой груз слишком долго. — Король был строгим, — начал он тихо. — Но справедливым. Он любил вашу мать. И вас. А принца... — он запнулся. — Что — принца? — прошептала Элион. — Принца он тоже любил. Но не умел показывать. Или не хотел. Мальчик был... другим. Не таким, как все. Слишком умным. Слишком гордым. Слишком холодным. Он не улыбался, ваше высочество. Никогда. А в тот день... Художник сглотнул, провёл дрожащей рукой по лицу. — В тот день он не хотел рисоваться. Сказал, что лишний. Что он не нужен на семейном портрете, потому что семья — это вы, король и королева. А он — просто тень. Король ударил его. При всех. И принц... принц ничего не сказал. Только сжал зубы и встал на своё место. С краю. Откуда его почти не было видно. Элион закрыла глаза. Внутри всё оборвалось. — И больше никто не говорил об этом? — спросила она. — Никто, — покачал головой старик. — Королева только вздохнула. Слуги опустили глаза. А художник — я — нарисовал эту картину. И когда я уходил, принц стоял у окна и смотрел в сад. Он не обернулся. Даже когда я поклонился. — Он плакал? — тихо спросила Элион. — Не знаю, — старик опустил глаза. — Дети не плачут. Они просто становятся взрослыми. Они стояли в пустом коридоре — королева и старый художник. Между ними — много лет молчания, страха и боли, которую никто не хотел замечать. — Спасибо, — сказала Элион, разжимая его руку. — Вы можете идти. Старик поклонился и ушёл. Она смотрела ему вслед, пока его тень не растворилась в конце коридора. А потом — пошла к тронному залу. Не бежать. Не плакать. Просто — идти. Фобос стоял у картины. Той самой — семейной, пыльной, вытащенной из башни. Он смотрел на себя — мальчика с краю, чужого среди своих. Он знал, что она говорила с художником. Знал, но не спрашивал. Элион подошла, встала рядом. — Почему ты не сказал мне? — спросила она. — Что отец ударил тебя? — Зачем? — он не повернулся. — Чтобы ты пожалела меня? Пожалела мальчика, который потом стал монстром? — Ты не был монстром, — сказала она. — Ты был ребёнком. Обиженным, одиноким ребёнком. Фобос усмехнулся — не зло, а горько. — Дети вырастают, Элион. И становятся тем, кем их сделали. Или тем, кем они сами захотели стать. — А ты кем стал? Он повернулся, посмотрел на неё. В его глазах не было огня — только пустота, которую она видела впервые. — Тем, кто не нужен на семейном портрете, — сказал он. — Ты нужен, — она взяла его за руку. — Мне нужен. Всегда был нужен. Он не ответил. Не поверил. Но руку не отнял. Они стояли у картины — брат и сестра, которые могли бы быть счастливы, если бы не обиды, не боль, не годы, проведённые врозь. Но прошлого не вернуть. — Фобос, — сказала она. — Да? — Я хочу, чтобы ты знал: я не жалею, что выпустила тебя. Он посмотрел на неё. Долго. Потом провёл пальцами по её щеке. — Я тоже, — сказал он. — Не жалею. Она не знала — о чём он: о том, что вышел, или о том, что произошло между ними. Но не спросила. Некоторые вопросы лучше оставлять без ответа. Она думала, что библиотека станет её убежищем. Местом, где она сможет прикоснуться к прошлому, которое он так старательно от неё прятал. Дневник матери был пыльным, старым, с потрескавшимся переплётом и выцветшими чернилами. Элион нашла его на самой нижней полке, заваленный какими-то отчётами и старыми картами — будто кто-то намеренно спрятал его, чтобы никто никогда не нашёл. Она читала, затаив дыхание. Слова матери — тёплые, живые, с любовью — складывались в картины, которых она никогда не видела. «Элион сегодня улыбнулась мне впервые. Моё сердце растаяло. Фобос стоял рядом, но смотрел в сторону. Я позвала его, хотела показать, но он сказал, что ему некогда. Он всегда говорит, что ему некогда. Когда он стал таким?» «Зейден говорит, что Фобос слишком замкнут, что его нужно отдать на воспитание в другой дом. Я не хочу. Он мой сын. Но я не знаю, как до него достучаться. Иногда мне кажется, что он нас ненавидит. Или себя.» «Элион спит. Такая маленькая, такая красивая. Фобос зашёл в комнату, когда думал, что я не вижу. Стоял над колыбелью и смотрел. Долго. А потом ушёл. Я не знаю, что было в его глазах. Любовь? Ненависть? Одиночество?» Элион не заметила, как он вошёл. Тени предупредили его, но не её. Фобос стоял за её спиной, читая через плечо те же строки, которые она только что прошептала про себя. — Фобос! — Она вздрогнула, захлопнула дневник, прижала к груди, будто это могло что-то изменить. — Что ты... Он не дал ей договорить. Его рука легла на дневник сверху — тяжело, неумолимо. — У нас приём, — сказал он. — Ты забыла? — Я не забыла, — она вцепилась в книгу, не желая отдавать. — Но до приёма ещё два часа. Я успею... — Не успеешь, — он вырвал дневник из её рук. Легко, будто она ничего не весила. — Ты должна готовиться. Платье, причёска, украшения. Ты — королева. Не забывай об этом. — Ты ведь можешь перенести приём? — её голос дрожал — от обиды, от злости, от того, что он снова отнимал у неё что-то важное. — Или отменить? Ты же всё решаешь... — Не могу, — он прижал дневник к себе, пряча за спину. — Твоя корона — это обязанности, Элион. Не только праздники и прогулки по саду. — Но я хочу знать! — крикнула она, и эхо разнеслось по пустой библиотеке. — Я хочу понять, что с ним случилось! Что с нами случилось! Почему ты такой! Фобос замер. Его лицо ничего не выражало — но тени за его спиной заметались, змеились, шипели. — Я такой, потому что вырос, — сказал он холодно. — А ты — нет. Ты всё ещё хочешь верить в сказки. Но их нет, Элион. Есть только власть. Порядок. Дисциплина. Иди и готовься к приёму. Он вышел, унося дневник. Она не стала его догонять. Бесполезно. Приём был скучным. Лорды, советники, послы — всё те же лица, те же речи, те же улыбки, которые ничего не значили. Элион сидела на троне одна. Фобос стоял в стороне — не рядом, как обычно, а у колонны, в тени. Он не смотрел на неё. Или делал вид. Она провожала глазами каждого, кто подходил с поклоном, и чувствовала, как внутри разрастается пустота. Он был здесь. Рядом. Но между ними выросла стена — невидимая, но прочная. Чем ближе она подбиралась к прошлому, тем дальше он отступал. — Ваше величество, вы прекрасны сегодня, — сказал какой-то лорд. — Благодарю, — ответила она, не помня его имени. После приёма она искала его в замке. В тронном зале, в его комнате, в саду. Нигде. Тени молчали — или ему было не до неё. Элион вернулась в свою спальню, села на кровать, поджала колени. — Что с тобой происходит? — прошептала она в пустоту. — Почему ты отдаляешься? Я хочу быть ближе, а ты... ты строишь стену. Она не знала, что он стоял за дверью. Слушал. Ждал. У него был дневник — он забрал его, чтобы она не узнала правду. Правду о том, как он смотрел на сестру, когда она спала в колыбели. Правду о том, что он уже тогда знал — она станет его спасением или его гибелью. — Она слишком близко, — шептали тени. — Узнает то, что не должна. Останови её, хозяин. Пока не поздно. — Знаю, — прошептал он. — Но не могу. Она — единственное, что у меня есть. Фобос отошёл от двери, растворился в тенях. Элион так и не узнала, что он был рядом. Что он всегда рядом — даже когда кажется, что он ушёл. Наутро она проснулась с твёрдой решимостью. Она найдёт дневник. Она узнает правду. Она заставит его открыться. Но когда она спустилась к завтраку, его уже не было. Записка на столе: «Уехал по делам. Вернусь через неделю. Будь умницей». Элион сжала бумагу в кулаке. — Ты снова сбегаешь, — прошептала она. — Но я больше не позволю. И она начала искать. Не дневник — его, тот, кто прятался за маской власти и холода. Хотя она уже боялась, что найдёт. Она не знала, когда в ней проснулась эта злость. Или она всегда там была — просто спала, убаюканная правилами, его голосом, своей добровольной покорностью. Но теперь, когда он уехал, оставив её одну с короткой запиской и пустотой в груди, злость вырвалась наружу. Тени шевелились по углам её комнаты, как всегда — наблюдали, слушали, докладывали. Они были вездесущими, молчаливыми, но сегодня Элион слышала их шёпот. Или ей казалось. — Живо говорите, где он! — крикнула она, и голос её прозвучал чужим — жёстким, требовательным, не её. Тени замерли. Потом одна, самая смелая, попыталась ускользнуть к двери. Элион направила на неё руку — светлый луч вырвался из ладони, ослепительный, жгучий. Тень взвизгнула — беззвучно, но этот визг отозвался в ушах — и заметалась по стене, пытаясь уйти от света. — Я не шучу! — Элион шагнула вперёд. — Или вы говорите, где он, или я вас всех сожгу! До последней! Она выстрелила ещё раз — в угол, где сбилась целая стая теней. Они заверещали, рассыпались, поползли по полу, пытаясь спрятаться за мебель, за шторы, друг за друга. — Быстро! Скажите ему! — её голос звенел, как натянутая струна. — Иначе от всех вас ничего не останется! Одна тень — та, что была ближе всех к ней, — отделилась от стены, скользнула к её ногам. Не заговорила — тени не умели говорить словами. Но Элион вдруг поняла. Не услышала — поняла. Он на Севере. В старом замке. Там, где когда-то жила их семья до того, как всё рухнуло. Элион опустила руку. Свет погас. Тени замерли, всё ещё дрожа. — Север, — сказала она. — Старый замок. Зачем он туда поехал? Тень скользнула к двери, будто звала за собой. — Хотите показать? Тень замерла — утвердительно. Элион не раздумывала. Она накинула плащ, сунула ноги в сапоги, схватила кинжал, который когда-то подарил Калеб, и выбежала в коридор. — Я найду его, — прошептала она. — И тогда он ответит на все мои вопросы. Даже если не захочет. В конюшне она оседлала лошадь сама — слуги не успели проснуться. Тени указывали дорогу, стелясь по земле, как чёрная река. — Держитесь, — бросила она им. — Если предадите — убью. Тени не ответили. Но они вели её туда, куда не решались заходить даже самые смелые из них. В прошлое. Которое Фобос так старательно хоронил. Дорога на Север была долгой и пустынной. Тени стелились перед лошадью Элион, указывая путь, но не смея приближаться к ней — свет, который всё ещё тлел в её ладонях, пугал их больше, чем гнев хозяина. Она скакала не останавливаясь, не чувствуя ни холода, ни усталости. Внутри горело только одно — желание понять. И злость. Много злости. Старый замок встретил её серыми стенами, покрытыми мхом, и запахом сырости. Здесь никто не жил много лет — с тех пор, как родители умерли, а Фобос перенёс двор в столицу. Элион не помнила этих стен. Она была слишком маленькой, когда её увезли. Но воздух здесь был тяжёлым, пропитанным прошлым, которое никто не хотел вспоминать. Она вошла внутрь. Тени расступились, открывая дорогу. Фобос стоял у камина в большом зале — том самом, где когда-то собиралась семья. Он не обернулся на её шаги. Тени уже доложили. Он знал, что она придёт. — Зачем ты здесь, Элион? — спросил он, не глядя. Голос его был глухим, чужим. — Я хочу знать, — ответила она, останавливаясь в нескольких шагах. — Всё. И сейчас. Ты не уйдёшь, пока не расскажешь. Он повернулся. Его лицо было спокойным — слишком спокойным. Но тени заметались за его спиной, выдавая внутреннюю бурю. — Что ты хочешь знать? Что отец ударил меня? Что мать смотрела сквозь меня? Что я был лишним на этом портрете? Ты уже знаешь. — Я хочу знать, что было потом, — она шагнула ближе. — Когда они умерли. Когда ты взял корону. Когда я пропала. Что ты чувствовал? — Ничего, — ответил он. — Врёшь. Фобос усмехнулся — не зло, а устало. — Я чувствовал пустоту, — сказал он. — И облегчение. Элион замерла. — Облегчение? — переспросила она, и голос её дрогнул. — Что они умерли? — Что я больше не должен был доказывать, что я чего-то стою, — он отвернулся к камину, где догорали угли. — Корона стала моей. Не потому, что я её заслужил, а потому, что её некому было отдать. И я правил так, как умел — жестоко, требовательно, не любя. Потому что меня не научили любить. — А я? — Элион подошла ближе, коснулась его плеча. — Я была маленькой. Я ничего не понимала. Ты мог быть другим. Со мной. — Я боялся, — сказал он, и в голосе его впервые прозвучала та правда, которую он так долго прятал. — Боялся, что ты вырастешь и тоже будешь смотреть на меня как на чудовище. Что ты отнимешь корону, как и положено наследнице. Что ты докажешь, что я никто. — Я никогда не хотела твоей короны, — прошептала она. — Я хотела брата. — Брата у тебя не было, — он повернулся, взял её за руки. — Был правитель, который не знал, как быть человеком. И злодей, которого все ненавидели. И только в темнице, когда ты принесла мне плед... я понял, что всё это время ждал не трона. А тебя. — Ты мог сказать раньше, — слёзы текли по её щекам. — Когда я приходила каждый вечер. Ты мог... просто сказать. — Не мог, — он покачал головой. — Я уже был в клетке. Я не хотел, чтобы ты видела меня слабым. Хотя ты и так видела. Ты всегда видела. Она уткнулась лицом в его грудь, и он обнял её — крепко, как тогда, в темнице, но теперь без решётки между ними. — Прости, — прошептал он. — За всё. — Я уже простила, — ответила она. — Давно. Просто ты не давал мне сказать. Они стояли в старом замке, где когда-то была семья, которая не умела любить друг друга. И теперь, спустя столько лет, двое оставшихся учились этому заново. — Фобос, — сказала она, поднимая голову. — Да? — Я не отниму у тебя корону. Она твоя. Бери. Прави. Я буду рядом. Я всегда буду рядом. — Знаю, — он провёл пальцами по её волосам. — И это самое страшное. Потому что я не заслуживаю. — Это не тебе решать, — она улыбнулась сквозь слёзы. — Это мне. Замок встретил их сумерками. Серое небо наливалось синевой, первые звёзды проклюнулись сквозь тонкую пелену облаков, и ветер принёс запах мокрой земли и увядающих цветов. Элион спешилась первой, не дожидаясь слуг. Фобос задержался в седле на мгновение — смотрел на неё, на её развевающиеся волосы, на усталую, но счастливую улыбку. И не верил. Они вошли в замок вместе — не как королева и её тень, не как правитель и послушная сестра. Просто двое, которые устали быть одни. Тени расступались перед ними, но больше не шипели. Они чувствовали, что хозяин изменился. Или учится меняться. В её спальне горел камин. Слуги уже подготовили всё — горячую воду, свежее бельё, лёгкий ужин на столике у окна. Элион стянула плащ, бросила на кресло, повернулась к нему. — Элион, — сказал Фобос, и голос его был серьёзным, без привычной насмешки. — Если ты не передумала... — Я не передумала, — она подошла, взяла его за руку и прижала к своей щеке. Его ладонь была холодной, но она не отдёрнулась. Привыкла. — Я никогда не передумываю. Ты же знаешь. Он смотрел на неё — на её заплаканные глаза, на бледное лицо, на губы, которые дрожали от усталости, но упрямо сжимались. Она была такой же, как тогда, в темнице — маленькой, хрупкой, но несгибаемой. — В этот раз я буду рядом, братик, — сказала она, и в голосе её звенела та самая сталь, которую он так боялся и так любил. — Ты не будешь один. И я не буду одна. Мы столько лет были одни — страдали, убегали от прошлого, прятались друг от друга и от самих себя. Хватит. — Элион, — он провёл большим пальцем по её скуле, стирая невидимую слезинку. — Я злодей. Ты забыла? У меня другие методы правления. Я не умею прощать. Я не умею быть мягким. Я... — Я знаю, — она перебила его, накрывая его ладонь своей. — Я всё знаю. Ты будешь принимать жёсткие решения. Ты будешь наказывать. Ты будешь требовать дисциплины. Я знаю, Фобос. И я не прошу тебя становиться другим. — Тогда чего ты просишь? — Я прошу тебя не быть один, — ответила она, глядя прямо в глаза. — Я буду рядом. Я буду тебе помогать. И ты не будешь делать тех ошибок, что были раньше. Потому что я скажу тебе: «Стоп, Фобос, слишком далеко». А ты — послушаешь. Потому что ты обещал. — Обещал? — он усмехнулся, но не зло. — Да, — она кивнула. — Когда пришёл ко мне в спальню, когда снял правила для слуг, когда позволил праздник. Ты обещал слушать меня. Не всегда соглашаться — но слушать. Фобос молчал. В камине потрескивали дрова, отсвечивая золотом на его белых волосах. Тени замерли у стен, не смея дышать. — Ты не боишься, что я тебя обману? — спросил он. — Что я притворяюсь? — Боюсь, — честно сказала она. — Каждый день боюсь. Но я боюсь ещё больше остаться одна. Без тебя. Он притянул её к себе, обнял, уткнулся лицом в её волосы. — Я не знаю, получится ли у нас, — прошептал он. — Я не знаю, смогу ли измениться. Но я... я попробую. Ради тебя. — Этого достаточно, — она прижалась к его груди, слушая, как бьётся сердце. Такое же, как у неё. Усталое, напуганное, но живое. — Мы попробуем вместе. А если упадём — поднимемся. Вместе. Он ничего не ответил. Только держал её и смотрел на огонь, в котором видел прошлое — и будущее, которого не смел желать. Ужин они ели молча, сидя на ковре у камина, как в детстве — когда никто не видел, когда можно было быть просто братом и сестрой, а не правителями и врагами. Слуги не заходили. Тени не шептались. Только огонь потрескивал да ветер гулял за окном. — Ты устала, — сказал Фобос, когда она отставила пустую тарелку и зевнула. — Немного, — призналась она. — Ложись. Я посижу рядом. — Ты уйдёшь? — она посмотрела на него с тревогой. — Не сегодня, — он покачал головой. — Сегодня я останусь. Элион улыбнулась, забралась на кровать, укрылась одеялом. Он сел рядом, прислонившись к изголовью, и она прижалась к его плечу. — Фобос? — Мм? — Ты когда-нибудь был счастлив? По-настоящему? Он задумался. Долго. Так долго, что она почти заснула. — Сейчас, — сказал он наконец. — Впервые в жизни — сейчас. Она не ответила — только вздохнула во сне. А он сидел, гладил её по волосам и смотрел на огонь, который догорал, но не умирал. И думал о том, что, может быть, она права. Может быть, они не обречены. Может быть, у них есть шанс. Тени молчали. Впервые в жизни — молчали. Утро пришло серым, но не тяжёлым. Элион проснулась от того, что солнце щекотало нос, открыла глаза и увидела его — спящего сидя, с запрокинутой головой, с побелевшими от усталости пальцами. Она не стала будить. Только взяла плед, накрыла его, поцеловала в щёку и вышла на балкон. Внизу просыпались люди. Слуги бежали по своим делам, садовники возились с цветами, где-то заржала лошадь. Мир шёл своим чередом, не зная, что этой ночью двое бывших врагов заключили мир. Не договор — мир. Хрупкий, ненадёжный, но настоящий. — Ваше высочество, — Софи подала завтрак. — Вы сегодня рано. — Я сегодня счастлива, Софи, — ответила Элион, беря чашку с чаем. — Впервые за много лет — по-настоящему счастлива. — Это из-за него? — осторожно спросила служанка, кивнув в сторону спальни. — Из-за нас, — сказала Элион. — Из-за того, что мы перестали быть одни. Софи не поняла, но улыбнулась — потому что королева улыбалась. И этого было достаточно. Фобос проснулся через час. Она сидела рядом, смотрела в окно и ждала. — Доброе утро, — сказал он, потягиваясь. — Доброе утро, братик, — ответила она. — Завтракать будешь? — Буду, — он встал, подошёл, поцеловал её в макушку. — А потом на совет. Ты со мной? — Всегда, — она взяла его за руку. — Всегда с тобой. Они вышли в коридор вместе, и тени расступились перед ними — уже не прячась, а словно кланяясь. Новый день начинался. Новый день новой жизни. Где были боль, страх и сомнения — но была и надежда. Искра, которая могла разгореться в пламя. Или погаснуть. Но теперь они были вдвоём. А вдвоём, как она верила, можно пережить всё. Даже самих себя.