Resurrect The Living

В четверг после урока трансфигурации Гарри по просьбе МакГонагалл задерживается в классе. Мёртвый мальчик с извивающимся щупальцем отвлекает Гарри весь урок — да что там, каждый урок. Если бы на занятиях действительно было что-то новое, Гарри бы просто не справлялся. А так острые взгляды МакГонагалл слегка теряют остроту, когда он без сбоев справляется с заклинаниями. Как и все преподаватели, МакГонагалл, похоже, считает, что раз он стабильно справляется, значит, с ним всё достаточно в порядке, чтобы можно было продолжать как обычно. Как и большинство теней, мальчик со щупальцем, всё время крутясь рядом, становится всё отчётливее, всё внимательнее — и всё больше интересуется Гарри. К концу каждого урока нервы у него уже заметно сдают: то ледяное дыхание у затылка, то осмелевшие холодные пальцы, которые крадутся к нему и дёргают за одежду. По окончании и этого урока он тоже вскакивает с места, и даже когда профессор МакГонагалл просит его остаться, обратно не садится. Вместо этого он настороженно замирает перед её столом. — …Я буду в библиотеке, — говорит Гермиона по дороге к выходу, переводя взгляд с Гарри на профессора МакГонагалл так, будто может по одному виду угадать, о чём пойдёт речь. Но раз уж сам Гарри этого не знает, он сомневается, что получится у неё. Профессор МакГонагалл хмурится, но садиться обратно не заставляет. — Да, пожалуй, вам лучше пройти со мной в кабинет, мистер Поттер… разговор будет не из коротких, — говорит она серьёзно. Гарри не может представить, что ещё он успел натворить такого, за что она собралась бы его отчитывать: с его последнего взыскания у Снейпа уроков зельеварения ещё не было. Ему вдруг — совершенно иррационально — приходит в голову: а вдруг они узнали о чём-то ещё? Что он убил Петтигрю. Что он из другой временной линии. Про всех мёртвых. Может, даже про Философский Камень. Когда он снова садится в кабинете профессора МакГонагалл (куда более приятном, чем её класс), она не развеивает ровным счётом ни одного его страха, потому что после напряжённой паузы говорит: — Полагаю, начать мне следует с Питера Петтигрю. Гарри дёргается в кресле. — Эм, — очень красноречиво говорит он. Если бы кто-то и знал наверняка, как умер Петтигрю, разве говорил бы Гарри сейчас об этом не с Дамблдором? Или опять с Долишем, ну конечно, конечно же… — Да, — продолжает профессор МакГонагалл, кивая, словно отмечая его дёрганое движение. — Вы его знаете — человека, который вломился в башню Гриффиндора. Среди прочих своих преступлений, — медленно говорит она, будто очень тщательно подбирая слова, — он ещё и подставил одного волшебника, десять лет назад обвинив его в собственной смерти. И Гарри вдруг сразу понимает, о чём речь. Не о чём-то, что сделал Гарри, — о Сириусе. Он чуть прямее садится. Она глубоко вздыхает и на миг выглядит очень старой. — Того волшебника звали Сириус Блэк. Так как Петтигрю притворился, будто Сириус убил его, Блэка отправили в тюрьму, несмотря на его невиновность. Он не убийца, вы понимаете, — уточняет она. Гарри кивает. — Да, — добавляет он, надеясь, что она уже перейдёт к сути. Выглядит-то он всего на одиннадцать. Но это не значит, что он понимает всё так же смутно, как ребёнок. — Хорошо. Сириус Блэк был близким другом ваших родителей и вашим крёстным отцом. Вы знаете, что это значит? — Он должен был обо мне заботиться, но сидел в тюрьме, — сразу отвечает Гарри. Она на секунду колеблется, потом кивает. — Верно. Сириус Блэк написал директору, прося разрешения приехать в Хогвартс, чтобы увидеться с вами во время рождественских каникул — если вы решите остаться здесь и согласитесь встретиться с ним. Гарри уже кивает, хотя замечает на лице МакГонагалл сомнение: глаза прищурены, губы недовольно поджаты. — Это ваш выбор, — продолжает она, — и вы должны понимать, что вовсе не обязаны соглашаться на встречу с ним. — А почему я не захотел бы с ним увидеться? — спрашивает Гарри. Профессор МакГонагалл на мгновение замолкает. — Вы не могли видеть его с младенчества, — говорит она. — Даже если вы всё-таки решите встретиться, вы ничем ему не обязаны, что бы там ни… — Она обрывает себя. — Словом, не обязаны. Гарри думает, не значит ли это, что Дамблдор, который, как Гарри знает, уже общался с Сириусом, давит на неё, добиваясь этой встречи. Это, как ему кажется, многое объяснило бы: за все эти годы Гарри успел заметить, что профессор Макгонагалл не слишком любит, когда ей указывают, что делать, — особенно если дело касается её собственных учеников. Обычно уважение к Дамблдору перевешивает, но он отлично помнит, что она чувствовала к Долорес Амбридж. — Мы переписывались, — признаётся он, одновременно думая, правильно ли вообще ей это говорить. МакГонагалл застывает. Губы её сжимаются в тонкую линию. — Неужели? — Он не… э-э, то есть он спросил, хочу ли я этого, ещё до того, как написал Д… директору. И я немного его помню, — добавляет Гарри, и это даже не совсем выдумка. Он помнит Сириуса. — Он как-то подарил мне метлу. Кажется. Это тоже правда: Гарри знает, что Сириус подарил ему метлу, когда ему был год, и ещё раз — в тринадцать. Второй подарок он помнит, первый — нет. Все воспоминания Гарри о времени до Дурслей — это крик матери, зелёная вспышка и уродливый смех Волдеморта. Эта мысль снова напоминает ему, что Волдеморт прямо сейчас на территории школы. Уроки на сегодня закончились, так что вполне может статься, что он где-нибудь убивает единорогов или занимается чем-то столь же мерзким, — хотя, возможно, кентавры всё-таки постарались хоть немного осложнить ему это занятие. С другой стороны, Квиррелл всегда вовремя возвращает ученикам домашние работы. Может быть, лорд Волдеморт сейчас проверяет однообразные, плохо написанные сочинения. Мысль сама по себе жутко странная. Гарри почти уверен, что именно это он и оставляет Квирреллу. Лицо профессора МакГонагалл немного смягчается, значит, его полуправды сделали своё дело. — В таком случае хорошо. Я лишь хотела убедиться, что вас не принудили согласиться. Азкабан… то есть волшебная тюрьма… ужасное место. Она тяжело действует на заключённых, и после десяти лет там с любым становится… непросто. Как эвфемизм, «непросто» всё-таки честнее, чем «со странностями», — но это всё равно довольно странный способ сказать «совсем спятил». — Да. Но я правда хочу с ним встретиться. Если мне разрешат. Она улыбается — едва заметно, но искренне. — Нам ещё придётся всё согласовать с его целителем, но, похоже, он очень этого хочет. Вряд ли это станет проблемой. У вас есть вопросы? Ну конечно, есть. В каком-то смысле Гарри кажется, что он весь состоит из вопросов и путаницы — как пёс, который остервенело гоняется за собственным хвостом. Но он не думает, что у профессора МакГонагалл, при всей её суровой мудрости, найдётся ничего, кроме вопросов. — Нет, спасибо, — говорит он. — Если передумаете, моя дверь для вас открыта, — говорит она, а потом отпускает его. Наступает пятница — как и положено. Гарри уже почти забыл о своём обещании Гермионе, но она быстро напоминает об этом, ещё до того, как они спускаются на завтрак. Когда он просыпается после нескольких часов сна, покрытый льдом, в гостиной Гриффиндора, она уже его ждёт. — Это и правда очень интересно, — говорит она сразу, как только он открывает глаза. И давно она тут сидит? Он что-то невнятно бурчит, сонно моргает и тянется за очками, которые больше не носит. Комната залита жутковатым голубым сиянием магического пламени, и от этого некоторые особенно ярко-красные портьеры и диваны кажутся бурыми и лиловыми. — Сначала я испугалась. Я никогда не видела ничего подобного… но Оливер Вуд сказал, что это у тебя каждую ночь. Ты знаешь, из-за чего это происходит? Я про лёд. Я уже дважды заново разжигала огонь, — добавляет она, кивая на весело пляшущее в камине синее пламя. Гарри со стоном скатывается с дивана. Его трясёт от холода, но по крайней мере камин уже разожжён. Он закоченевшими пальцами вычёсывает лёд из волос, а потом протягивает руки к жутковатым бледным языкам пламени. Капля воды падает с его холодного, мертвенно-белого пальца в огонь и тихо шипит. — Э-э, — сонно говорит он. Он и не знал, что Вуд видел его здесь больше одного раза, но это, вообще-то, логично: Вуд всегда помешан на том, чтобы начинать квиддичную тренировку пораньше, и обычно понимает «пораньше» в самом буквальном и самом мучительном смысле. Сегодня он спал так же плохо, как всегда: ему снились бесконечные голоса, едва слышные, на самой грани слуха; но тот скудный сон, который ему всё-таки достался, пришёлся на предрассветные часы, подальше от неотвязного эха Петтигрю. Немного неловко думать, что вся команда, вероятно, уже не раз шастала через гостиную, пока он здесь беспокойно дремал, ничего не замечая, — но лишь немного. Он слишком устал, чтобы растрачиваться на сильные чувства по такому поводу. — Это… — Да? Это отголоски множества погибших ребят, Гермиона. Но этого он не говорит. — …аллергия, — наконец говорит он, опасно близко придвигая лицо к огню. Отговорка идиотская. Но, похоже, пока работает. — О… я читала о таких, — говорит Гермиона. Эта новость одновременно кажется Гарри совершенно невероятной и совершенно неудивительной. Ну разумеется, читала. — Ты знаешь, на что именно у тебя аллергия? Ты ходил с этим к мадам Помфри? Гарри шмыгает носом: как только в нём начинает возвращаться чувствительность, из него тут же течёт так, будто он собрался бежать марафон. Отвратительно. Он прикидывает, чем это кончится, если честно сказать, что к мадам Помфри он не ходил, и в итоге врёт: — Нет, и да. Аллергию трудно распознать. Учитывая, что в жизни у него ни на что не было аллергии, он понятия не имеет, правда ли это. Гермиона хмурится, встревоженная мыслью о проблеме со здоровьем, с которой даже мадам Помфри не может справиться. Она открывает рот, но Гарри её опережает: — Ты что, просто сидела тут и ждала, пока я проснусь? — спрашивает он, спеша сменить тему. И, если уж совсем честно, даже для Гермионы это немного странно. — О, — говорит Гермиона, — нет, я здесь, чтобы убедиться, что ты, конечно же, идёшь на урок зельеварения. Ты готов? Вообще-то Гарри готов: он даже накарябал на свитке требуемое краткое изложение на десять дюймов о зельях забывчивости — домашнюю работу, за которую иначе и не взялся бы. И всё же, несмотря на то что он специально подготовился к уроку, именно теперь Гарри понимает: до сих пор он отказывался по-настоящему считать это неизбежным. Ну должен же ещё найтись какой-нибудь новый повод пропустить урок? Но, конечно, времени больше нет, и никакая отговорка сама собой так и не подвернулась. — Я не собираюсь убегать, — говорит Гарри и тяжело вздыхает. От этого синее пламя в камине неровно колышется, но не гаснет. Гермиона смотрит на него с вежливым сомнением, недоверчиво разглядывая его из-под густой копны волос. — Сейчас возьму вещи, — вздыхает Гарри и поднимается обратно в спальню. Там его постель выглядит почти невыразимо соблазнительной — смятая, но тёплая и укрытая от холодного сияния рассвета пышными пологами. Мысль о том, что Петтигрю понадобится как минимум час, чтобы снова сюда добраться, делает её ещё заманчивее… Но Гарри знает: Гермиону так просто не остановишь, и доберётся она сюда куда быстрее, чем за час. Если он слишком задержится, она сама поднимется за ним — никаких дурацких архаичных чар «девочкам вход воспрещён» в спальнях мальчиков нет. Он кое-как влезает в свою простую чёрную рабочую мантию, натягивая её на окоченевшее тело, и хватает нужные книги и пергамент на сегодня. Только глядя на обложку книги, он вдруг понимает, что на расстоянии вытянутой руки уже не вполне различает буквы: слова он прочесть может, узнаёт их форму, но сами буквы видит не совсем чётко. Он подносит книгу чуть ближе, широко моргает — и расплывчатые очертания проясняются. Ну да, вот оно. Эликсир не действует вечно — его нужно принимать снова и снова, хотя когда именно и как часто, точно неизвестно. Очки у Гарри есть, но он представляет, что если вдруг начнёт носить их теперь, это может вызвать вопросы. Ещё одна забота… Он откладывает эту мысль и поспешно запихивает вещи в сумку. Это подождёт — пока проблема ещё не слишком серьёзна. Когда он возвращается вниз, вместо того чтобы лечь обратно в постель или вылезти в окно, или ещё что-нибудь в этом роде, Гермиона сияет. Он не совсем закатывает глаза, но соблазн велик. Ему кажется абсурдным, что её приятно удивляет его разумность, учитывая, что самой ей одиннадцать. Он вместе с ней спускается в Большой зал. Там шумно и полно учеников. Рон и Симус уже на месте, когда он приходит, и сетуют на неизбежность урока зельеварения. Когда Гарри садится, Рон бросает на него быстрый взгляд, но ничего не говорит. Решив не быть тем, кто сделает всё ещё более неловким, Гарри говорит: — Доброе утро. — Доброе, — эхом откликается Симус. Рон бормочет нечто, что вполне могло бы сойти за «мрфутр», и лицо Гермионы каменеет. Потом она закатывает глаза. — Доброе утро, Рон, — громко говорит она с фальшивой бодростью и вежливостью, а потом подчеркнуто игнорирует его, когда он отворачивается. — Доброе утро, Симус. — Э-э… доброе утро, Гермиона, — говорит Симус, широко и озадаченно глядя то на одного, то на другого. Гарри смутно помнит, каково это — быть подростком. Он помнит, что сначала становится хуже, а уж потом лучше, и тихо вздыхает. Может, призраки всё делают правильно — не показываются лишний раз… К несчастью, сегодня утром никакого письма от Сириуса не приходит, чтобы его отвлечь. И несмотря на все дрязги между воинственными одиннадцатилетками, завтрак пролетает в мгновение ока. Спуск в подземелья кажется одновременно бесконечным и слишком коротким — целиком из-за того, что Гарри думает о том, куда именно идёт. Класс зельеварения и без того был бы местом достаточно неприятным: здесь вечно холодно, вдоль стен тянутся банки за банками с мёртвыми заспиртованными животными, уставившимися стеклянными глазами, а ещё здесь есть и Малфой, и Снейп. Но для Гарри всё становится ещё хуже из-за шёпота. Он знает, что мёртвые как-то откликаются на его внимание, и теперь легко может представить, почему не заметил этого на первом уроке. Тогда он был слишком занят другим. Но теперь, пока они ждут Снейпа, а класс галдит (Гарри слышит, как Малфой громко отпускает замечание о людях, которые боятся ходить на уроки, потому что учителя, чего доброго, не станут перед ними лебезить; замечание к этому моменту настолько беззубое, что Гарри даже головы не поворачивает), ему остаётся только слушать шёпоты мёртвых. — Говорю тебе, нельзя добавлять туда вишню для вкуса, из-за фенольных соединений оно становится огнеопасным, — настаивает чей-то голос, который Гарри слышит лишь смутно, как плохо настроенную радиопередачу сквозь треск помех. Он закрывает глаза, но это не помогает и уж точно не спасает его от звуков чего-то, до ужаса похожего на свидание, которое пошло совсем не так: утробное кряхтение, судорожные вдохи, всё это сливается в невыносимый, лихорадочный звуковой фон. Технически существуют зелья, которые могут вызвать нечто подобное, если сварить их неправильно. Только не те, что проходят в Хогвартсе. По крайней мере, не по программе Снейпа. Он снова открывает глаза. Гермиона занята тем, что раскладывает вещи, тщательно расставляя котёл и ингредиенты ровно так, как ей нравится. Драко всё ещё болтает, но, не получив от Гарри никакой реакции, снова развлекает окружающих историями о влиянии своего отца. За соседним столом Рону, похоже, не повезло: судя по звукам, он в паре с Невиллом. Здесь тоже есть тени — слабые, пошатывающиеся где-то на краю зрения. Гарри закрывает глаза и пытается подумать о чём-нибудь другом. Мысль о новой встрече с Сириусом занимает его на секунду, но потом он ловит себя на том, что думает, когда и где будет варить ещё Эликсир, который понадобится ему, чтобы снова поправить зрение… Дверь с грохотом распахивается. Краем глаза Гарри видит, как Невилл подпрыгивает. — Вижу, сегодня все первокурсники соизволили почтить нас своим присутствием, — шелковисто произносит Снейп, входя в класс и стремительно пересекая его. Он устремляется к доске и демонстрационному столу в передней части кабинета. Гарри наблюдает, как тот оборачивается, эффектно взметнув мантии. Ему хочется вздохнуть, но он знает, что это будет истолковано неверно — точнее, как раз совершенно верно — как раздражение на Снейпа. — Вам нечего сказать в своё оправдание, мистер Поттер? — интересуется Снейп. Лицо у него кривится в презрительной усмешке, чёрные глаза поблёскивают. Гарри избегает встречаться с ним взглядом — хотя вовсе не по той причине, которую Снейп, вероятно, себе вообразил. Незачем подставляться под мимоходную Легилименцию, хотя Гарри никогда не был до конца уверен, насколько силён Снейп в этом. Тянется долгая пауза. Гермиона рядом с ним уже начинает неловко ёрзать, но лица слизеринцев в классе явно довольны — ну разумеется: Слизерин вообще легче всех развлечь. — Ну? — мягко произносит Снейп в наступившей тишине. Он ведь ещё даже не обратился к остальному классу, замечает Гарри. — Нет, сэр, — ровно отвечает он. И не добавляет: вам вообще урок вести не надо, что ли? Такой ответ пока не даёт Снейпу повода продолжать придираться к Гарри, так что он и впрямь наконец начинает урок — здесь, думает Гарри, не обошлось без влияния Дамблдора. Если кто и способен заставить Снейпа хотя бы пять минут подряд соблюдать подобие приличий, так это он. Зелье забывчивости — простое; в повседневной жизни почти бесполезное, зато позволяющее освоить сразу несколько базовых принципов зельеварения и при этом относительно безвредное, если испортить его одним из обычных способов. Впрочем, с учётом того, что на уроке присутствует Невилл, стоит отметить: существуют и несколько менее обычных способов сделать его пожароопасным. — Напоминаю всем, что это зелье будет у вас на экзаменах, — тянет Снейп. Взмахом руки он выводит инструкцию на доску. По классу проходит шорох: ученики разбирают и раскладывают ингредиенты. Снейп идёт между столами, нависая над ними в сумраке подземелья — высокий, внушительный. — Когда ваше зелье дойдёт до стадии слабого кипения — состояния, которого даже самые слабоумные из вас должны суметь добиться за двадцать минут, — говорит он. Его блестящий злобный взгляд скользит в сторону гриффиндорцев, пока он проходит мимо Лаванды и Парвати. — Тогда можете принести вперёд заданную вам домашнюю работу и сдать её мне. Он возвращается вперёд, скрещивает руки и смотрит на всех, как раз когда Гарри начинает растирать в ступке кору валерианы для зелья. — Поттер, — произносит Снейп. Руки Гарри замирают над ступкой и пестиком. Он поднимает голову. Снейп, похоже, ответа и не ждёт: — Поскольку вы, несомненно, не выполнили домашнее задание, которое вам не могли задать в силу вашего отсутствия... — Выполнил, — сухо говорит Гарри. Гермиона рядом дёргается, и он после чуть слишком долгой паузы добавляет: — Сэр. Тянется долгая пауза. — Не смейте, — тихо говорит Снейп, — меня перебивать. Потом он стремительно оказывается рядом — тёмные мантии взметаются, ботинки громко стучат в наступившей тишине класса. Он протягивает руку. Гарри вкладывает пергамент в его длинные пальцы с въевшимися пятнами. Снейп бросает взгляд на свиток. Замирает. Снова смотрит на Гарри. Снова — на пергамент. — Если я обнаружу, — говорит он, — хотя бы малейший признак того, что эта работа списана у другого ученика... — Она не списана, — коротко отвечает Гарри. Он чувствует, как внутри у него медленно, зловеще начинает закипать злость. — Молчать! — рычит Снейп. — Поттер, вы, возможно, глухи? Вы не слышали, как я велел вам меня не перебивать? Минус пятнадцать очков Гриффиндору. Он обводит взглядом искажённые яростью лица гриффиндорцев и откровенное ликование слизеринцев. — Что вы все уставились? У вас два часа, чтобы приготовить действующее зелье забывчивости! После его резкого окрика класс снова приходит в движение, и все вновь обращаются к своим ингредиентам. — Если я обнаружу хотя бы намёк на то, что эта работа списана у другого ученика, Поттер, я добьюсь, чтобы вас исключили, быстрее, чем вы успеете произнести слово «плагиат», — продолжает Снейп сквозь звуки нарезки и растирания. Потом он резко, уже ко всему классу, добавляет: — Не доводите до кипения. Гарри вдруг чувствует себя слишком уставшим, чтобы злиться. Он устал уже недели — месяцы, — но сейчас как будто сама мысль о том, что весь урок придётся провести под гнетущей, злобной властью Снейпа, разом вытягивает из него остатки сил. Он работает с Гермионой, и это куда проще, чем в его настоящем первом курсе, когда он варил в паре с Роном (который тогда, как и сам Гарри, тоже не стал бы читать заданное). Они довольно ровно делят работу: Гарри подготавливает ингредиенты, Гермиона добавляет их в котёл, тревожно косясь на доску каждые три секунды, будто подозревает, что надписи на ней могут измениться, если не следить за ними лично. Гарри почти не удивляется, когда зелье, над которым работают Рон с Невиллом, закипает и тут же убегает через край, шипя, плюясь и выпуская облака красного дыма, пахнущего старыми яйцами и варёной брокколи. Снейп взмахом палочки заставляет их зелье исчезнуть прежде, чем оно успевает натворить слишком много бед. Они теряют ещё пять очков. Затем он резко разворачивается к Гарри и Гермионе, критически рассматривая и их котёл. Их зелье слегка загустело — и Гарри даже знает почему, чего ещё пару месяцев назад о себе бы не сказал. Пусть бессмысленные копания в библиотеке и не лучший способ усвоить информацию, узнать всё же всегда проще, чем вспомнить самому. Когда проблема стоит прямо перед глазами, он ещё до слов Снейпа точно знает, что тот сейчас скажет. — Оно при такой консистенции бесполезно, — роняет Снейп, вытаскивая черпак и позволяя основе зелья медленно стекать из него обратно в котёл, как особенно мерзкий зернистый мёд. Смысл варки зелья забывчивости вовсе не в том, чтобы получить действительно полезное зелье, а в том, чтобы освоить базовые навыки зельеварения. И всё же их зелье он тоже заставляет исчезнуть. Гермиона издаёт короткий возмущённый звук, но только стискивает зубы и молчит. — Те из вас, кому всё же удалось — пусть даже совершенно случайно — сварить простейшее зелье забывчивости, могут перелить его во флакон и принести сюда для оценки. — Но почему оно так загустело? — спрашивает Гермиона. Голос у неё высокий и напряжённый. Она, должно быть, просто в ужасе от самой мысли о провале на уроке. Глаза чуть слишком блестят. Гарри снова ненавидит Снейпа уже только за то, что видит её такой. — Из-за дыма, — тихо говорит Гарри, кивая в сторону котла, над которым Рон и Невилл всё ещё неуверенно нависают. — Смотри, видишь? Он указывает на зелье Симуса — во флаконе оно такое же вязкое, — пока тот вместе с Дином осторожно несёт его к столу преподавателя. Снейп принимает его с брезгливой ухмылкой, но не заставляет исчезнуть. — Но… это нечестно, — восклицает Гермиона. — И как мы должны были это исправить? — Прости, если ты почему-то решила, что здесь замешана справедливость, — сухо отвечает Гарри. Дело, думает он, не в том, что Гермиона ждёт от Снейпа какой-то особой справедливости — на его уроках она уже побывала достаточно. Просто она по-настоящему верит в саму идею справедливости, и каждое новое нарушение заново её коробит. Должно быть, это ужасно её мучает. Гермиона выглядит очень сердитой, но возразить на это ей, по сути, нечего. Что до Гарри, большая часть выходок Снейпа его уже давно не удивляет. Это даже не ново. Поэтому он ничуть не удивляется, когда на следующей неделе Снейп возвращает ему домашнее задание с огромным красным нулём. Рядом колючим, резким почерком приписано, что Гарри дал другим ученикам делать работу за него.