Не забывай обо мне.
3 мая 2026 г., 12:27
Тяжелая дверь хлопнула, отзываясь гулким эхом в пустой прихожей. Кацуки невольно вздрогнул, хотя привык к этому звуку. Раньше, стоило ему только переступить порог, как из глубины квартиры доносился легкий топот, а затем — звонкий голос, разливающийся медом по его израненной душе. «Добро пожаловать домой, Каччан!» — всегда говорил Изуку. Но сегодня, как и многие дни до этого, его встретила лишь мертвая тишина. Она не давила, не кричала, но проникала под кожу, заполняя каждый уголок его сознания, как холодный, липкий туман. Кацуки глубоко вдохнул застоявшийся воздух, пахнущий пылью и чем-то неуловимо чужим, хотя это был его собственный дом. Просто без Изуку даже привычные запахи менялись. Он сбросил туфли, небрежно отшвырнув их ногой, устало опустил сумку на пол и прошёл вглубь прихожей.
Он двинулся на кухню. Шаги казались неестественно громкими на фоне общего безмолвия. Раньше здесь всегда ждал ужин, дымящийся на плите, или Изуку, стоящий у стола, помешивающий что-то в кастрюле, его кудрявая голова наклонена в сосредоточении. Теперь же полки были полупусты, а на плите царила холодная пустота. Кацуки открыл холодильник, его взгляд скользнул по скудному содержимому. Собрать что-то на ужин не составило труда, его механическое движение рук, привыкших к определенному ритуалу, заставило его достать две порции риса, две пачки лапши. Он зажег конфорку, поставил воду, его движения были точны, отточены годами совместного быта.
Запахи готовящейся еды медленно заполняли кухню, но они не приносили никакого утешения. Лишь усиливали чувство горечи. Когда рис был готов, а лапша заправлена соусом, Кацуки выложил еду на две тарелки. Только когда он поставил их на стол, осознание пронзило его, словно ледяной шип. Вторая тарелка. Для кого?
На мгновение его взгляд застыл на пустом стуле напротив, где раньше сидел Изуку: его глаза светились, а сам он улыбался, рассказывая о своём дне.
«Ты не поверишь, Каччан, я сегодня чуть не уснул прямо на лекции по математике. Преподаватель так монотонно говорил, что даже Иида начал клевать носом.»
«Каччан, как твой день прошел? В универе все хорошо?»
«Ты не устал? Может, массаж?»
Голос Изуку, его смех, его прикосновения – все это было так близко, так осязаемо, что Кацуки почти чувствовал тепло его руки на своей. Но это была лишь иллюзия, жестокий обман памяти.
Сейчас же стол был холодным, а слова застряли где-то глубоко в горле. Он сжал кулаки, ногти впились в ладони. С резким, порывистым движением Кацуки сгреб еду со второй тарелки и опрокинул ее в мусорное ведро. Лапша скользнула вниз, издавая тихий, отвратительный звук. Он опустился на стул, взял свою тарелку. Еда была безвкусной, хотя он добавил в нее любимый острый соус. Каждый кусок давался с трудом, как будто он жевал песок. Тишина. Она обволакивала его, душила, не давая ни единого шанса на отступление.
Покончив с ужином, Кацуки встал, оставив грязную посуду в раковине. Потом помоет. Сейчас сил не было. Кацуки направился в свою комнату. Точнее, в их общую спальню, которая теперь стала только его. Его взгляд упал на письменный стол, заваленный книгами, тетрадями, странными фигурками героев из комиксов, которые Изуку так любил. Рядом лежали его дневники, исписанные мелким, аккуратным почерком. Кацуки не мог заставить себя прикоснуться к ним, каждая вещь здесь кричала об Изуку, о его присутствии, о его жизни. Это было больно, невыносимо больно, но Кацуки не мог заставить себя убрать их, выкинуть. Это было бы равносильно тому, чтобы выкинуть часть самого себя.
Он прошел мимо стола, не задерживаясь, и направился в ванную. Горячая вода смывала усталость, но не боль. Струи воды стекали по его лицу, и он закрыл глаза, пытаясь отстраниться от всего, что его окружало. Но он снова увидел его.
— Каччан, не морщись так! Вода же теплея, а ты стоишь, как будто тебя кипятком ошпарили!
Изуку стоял рядом, смеялся, а его рука нежно проводила по спине, намыливая мочалку. Он всегда был таким, заботливым до мелочей.
— Заткнись, Деку. Просто не лезь.
Но Кацуки позволял ему. Позволял заботиться, прикасаться, быть рядом.
— Ну как не лезть? Ты же весь день пахал, тебе нужно расслабиться. Хочешь, я тебе спину потру?
Он помнил тепло его пальцев, нежное прикосновение к коже. И этот запах – смесь геля для душа и его собственного, такого родного запаха.
Выйдя из душа, Кацуки упал на кровать. Простыни пахли свежестью, но не им. Он уставился в потолок. Мысли хаотично метались, не давая покоя. Он не хотел спать. Он лежал, уставившись в потолок, и его взгляд скользнул в угол комнаты. Там, прислоненная к стене, стояла гитара Изуку. Старая, потертая, но такая любимая им. Сердце сжалось. И тут нахлынули воспоминания, яркие, живые, как будто это было только вчера.
Вечер был теплым, летним, с легким ветерком, проникающим сквозь открытое окно. Они лежали на полу, среди разбросанных подушек, Изуку прижимал гитару к груди, его пальцы ловко перебирали струны.
— Каччан, ну послушай эту, — Изуку поднял на него сияющие глаза. — Я ее сам написал. Специально для тебя.
Кацуки фыркнул, но поерзал ближе, подпирая голову рукой.
— Давай, Деку, удивляй, — сказал он, наблюдая за тем, как свет от лампы падает на его кудрявые волосы, превращая их в золотистый ореол.
Изуку улыбнулся, его щеки слегка порозовели. Он начал играть. Мелодия была мягкой, нежной, как шепот летнего дождя, а затем голос Изуку заполнил комнату. Он был таким чистым, таким проникновенным, что Кацуки замер, забыв обо всем на свете. Изуку пел о звездах, о бесконечном небе, о том, как однажды они встретились, и как его мир изменился, освещенный ярким светом.
— Твои глаза, Каччан, ярче всех созвездий, — пел он, и его взгляд был прикован к Кацуки. — Твой смех — моя любимая мелодия. Я хочу быть рядом с тобой, всегда, под этим небом.
Кацуки не мог отвести глаз. Голос Изуку проникал глубоко в душу, касаясь самых потаенных уголков. Он видел, как дрожат его губы, как сосредоточенно двигаются пальцы, извлекая из гитары нежные звуки. В этот момент не было ничего, кроме Изуку, его музыки и их общей вселенной, созданной из любви и доверия.
— Ты... ты такой талантливый, Деку, — выдохнул Кацуки, когда песня закончилась, а последние аккорды растворились в воздухе. Он чувствовал, как по его коже пробегают мурашки.
Изуку смущенно опустил взгляд, его щеки стали еще краснее.
— Правда? Тебе понравилось? — он посмотрел на Кацуки, в его глазах светилась надежда.
— Мне безумно понравилось, — Кацуки протянул руку и нежно погладил Изуку по щеке. — Это... это прекрасная песня. Я никогда не слышал ничего подобного.
Изуку отложил гитару в сторону и подался вперед, его глаза сияли.
— Я так старался, чтобы она была идеальной для тебя, Каччан — прошептал он, и его голос был полон нежности.
— Ты и есть идеальный, Деку, — прошептал он в ответ, целуя его в макушку.
Кацуки обнял его, крепко прижимая к себе. Он чувствовал, как бьется сердце Изуку, как поднимается и опускается его грудь. В тот момент, среди тёплого летнего вечера и нежной мелодии, Кацуки знал: это и есть счастье.
Вернувшись в реальность, Кацуки резко отвернулся от гитары. Воспоминания были слишком острыми, слишком живыми, чтобы он мог их вынести. Он закрыл глаза, пытаясь прогнать образ Изуку, поющего для него. Но это было бесполезно. Его голос все еще звучал в ушах, его глаза все еще сияли перед внутренним взором. Кацуки перевернулся на бок, пытаясь найти удобное положение, чтобы наконец уснуть, но сон не шел. Он лежал так до самого утра, глядя в темноту, где, как ему казалось, все еще витал призрак его любимого.
***
Следующие дни были такими же, как и все предыдущие. Работа, пустой дом, одинокие ужины, бессонные ночи. Кацуки чувствовал, как стены квартиры давят на него, как каждый предмет, каждая тень напоминает об Изуку. Он не мог больше оставаться там. Ему нужно было выбраться, хотя бы на время. Однажды вечером, когда город уже погрузился в сумерки, Кацуки накинул куртку и вышел на улицу. Он просто шел вперед, позволяя ногам нести его по знакомым улицам. Его путь пролегал мимо их любимого кафе, мимо парка, где они так часто гуляли. Каждое место вызывало новую волну воспоминаний, но Кацуки не отступал. Он знал, куда ему нужно. Его шаги привели его к старому многоэтажному зданию, где на крыше они так часто встречали рассветы и провожали закаты. Это было их убежище, их маленький мир, где они могли быть самими собой, свободными от суеты и чужих взглядов. Кацуки поднялся по лестнице, преодолевая ступеньку за ступенькой, его легкие горели от усилий, но он не останавливался. Наконец, он вышел на крышу. Холодный ветер встретил его, растрепав волосы. Город раскинулся внизу, мерцая тысячами огней, как рассыпанные по черному бархату драгоценные камни. А над головой – бездонное, бархатное небо, усыпанное звездами. Они были такими яркими, такими близкими, что казалось, до них можно дотянуться рукой. Кацуки подошел к краю, облокотился на парапет и запрокинул голову. Он смотрел на звезды, и в его памяти всплыли другие воспоминания. — Смотри, Каччан! Это Орион! Видишь три звезды в ряд – это его пояс. А вот Большая Медведица, а там, если прищуриться, можно найти Полярную звезду! Изуку говорил с таким восторгом, его глаза сияли, отражая звездный свет. Он знал так много. — Деку, ты как ходячая энциклопедия. Откуда ты все это знаешь? — Мама рассказывала. И я сам читал много. Это же так интересно! Представляешь, какой огромный наш мир, и сколько там всего неизведанного! Кацуки тогда лишь хмыкал, но слушал, впитывая каждое слово, каждый факт, который Изуку с таким восторгом ему рассказывал. Он любил слушать его. Сейчас же он сидел один, и звезды казались просто холодными точками. Он закрыл глаза, позволяя ветру обдувать лицо. Он знал то, что случилось потом.***
Тот вечер был холодным и дождливым. Кацуки чувствовал себя ужасно, его тело горело от жара, голова раскалывалась. Он лежал в кровати, укутавшись в одеяло, пытаясь согреться. — Каччан, тебе совсем плохо, — Изуку сидел рядом, его ладонь касалась лба Кацуки, проверяя температуру. Его голос был полон тревоги. — У тебя высокая температура. Нужно её сбить, но жаропонижающие у нас закончились. Изуку встал, его лицо было обеспокоенным. — Я сейчас быстро сбегаю в аптеку. Она тут недалеко, на углу. Только ты не вставай, хорошо? Я мигом. — Не надо, Деку. Ночь уже. Подожди до утра. — Кацуки не хотел, чтобы он шел. Предчувствие, черное и липкое, начало ползти по его телу. — Не волнуйся, я сейчас прибегу, — Изуку поцеловал его в лоб. — Обещаю, Каччан, я обязательно вернусь. Он улыбнулся, и эта улыбка была последним, что Кацуки видел. Изуку быстро накинул куртку, схватил зонт и выскочил за дверь. Кацуки остался один, в лихорадочном бреду, ожидая его возвращения. Минуты тянулись, превращаясь в часы. Дождь усилился, барабаня по стеклу. Кацуки проваливался в болезненный сон, потом просыпался, проверяя время. Изуку все не было. Тревога нарастала, превращаясь в панику. Он пытался дозвониться, но телефон Изуку был вне зоны доступа. В ту ночь в маленьком магазинчике на углу улицы, куда Изуку пошел за лекарствами, произошло ограбление. Бандиты ворвались, не оставив шанса никому из покупателей. Несколько человек погибли. Среди них… Изуку Мидория. Кацуки узнал об этом на следующее утро. Полиция пришла к нему, когда он, наконец, смог подняться с кровати, его тело все еще горело, но душа была уже мертва. Кацуки не помнил, что было потом. Он помнил только, как его мир рухнул. Изуку обещал вернуться. Он всегда держал свои обещания, но не в этот раз. Вина разъедала его изнутри, как кислота. Если бы он не заболел. Если бы у них были лекарства. Если бы он просто сказал ему остаться. Сотни «если бы» крутились в его голове, сводя с ума. Он винил себя за его смерть, за то, что отпустил его, за то, что не смог защитить. Изуку оказался не в том месте, не в то время. Из-за него. Все из-за него.***
Холодный ветер вырвал Кацуки из воспоминаний. Он глубоко вдохнул холодный ночной воздух, пытаясь унять дрожь, пронзающую его тело. Кацуки вспомнил еще кое-что, сказанное Изуку незадолго до его смерти. Это тоже было на этой крыше. Они сидели так же, плечом к плечу, глядя в звездное небо. — Моя мама когда-то рассказывала, что когда на земле умирает человек, то на небе появляется новая звезда. Она горит ярко-ярко, чтобы ее близкие могли ее видеть. Но со временем и звёзды потухают. А потухают они тогда, когда уже некому думать об умершем. Кацуки замер, его улыбка исчезла. Он посмотрел на Изуку, и в его глазах отразились звезды. — Что за чушь ты несешь, Деку? — его голос был неожиданно хриплым. — Не чушь, Каччан. Это… это красиво, не так ли? Знать, что даже после смерти ты все равно остаешься частью этого мира, частью неба. И что кто-то там, внизу, всегда будет о тебе помнить. Он повернулся к Кацуки, его взгляд был серьезным. — Поэтому я хочу, чтобы меня помнили. Чтобы моя звезда никогда не погасла. Кацуки тогда не знал, как близко к истине были эти слова. Он посмотрел на Изуку, и в его глазах блеснули слезы. — Обещаю, Деку, — прошептал он, целуя его в губы. — Я никогда тебя не забуду. Изуку улыбнулся, его глаза снова засияли. — Я тоже тебя не забуду, Каччан. Никогда. Кацуки открыл глаза. Звезды все еще сияли над ним, тысячи крошечных огоньков в бескрайнем мраке. Он никогда не забудет. Он будет смотреть на звезды каждый раз, когда ему будет больно, когда будет одиноко. И он будет знать, что Изуку там. Что его звезда никогда не погаснет, потому что Кацуки будет помнить о нем всегда. И что эта звезда смотрит на него, улыбается ему, как и тогда, на крыше, когда они были счастливы. Кацуки провел рукой по щеке, стирая непрошеные слезы. Холодный ветер обдувал его лицо, но теперь он не чувствовал холода. Он чувствовал лишь легкое, едва уловимое тепло, которое, как ему казалось, исходило от той самой, его звезды. Он остался сидеть на крыше, глядя в небо, пока первые лучи рассвета не начали разгонять ночную тьму, превращая звезды в едва заметные точки. Он пережил еще одну ночь, и с каждым новым рассветом он продолжал жить, ради Изуку, ради их общей памяти. И ради той звезды, что сияла только для него. И тогда, возможно, они снова встретятся, где-то там, среди бесконечных звезд.
