Не бери трубку

Шторы на пятом этаже, на кухне, вновь плотно закрыты. У Драко такой привычки никогда не было. Когда границы владений уходят за горизонт, шторы использовались по прямому и очевидному назначению: уменьшать количество света в помещении. Никак не для того, чтобы с улицы не просматривалось происходящее в доме. Малфой, к своему стыду, так и не смог вспомнить, рассказывала ли она что-то на этот счёт. Он точно спрашивал — когда её голова каждую минуту совершала нервный поворот в сторону стёкол в пол, пятка, как метроном, отбивала всё учащающийся ритм, и она со вздохом, равносильным размахиванием белым флагом, всё-таки одним резким росчерком палочки соединяла портьеры идеально по центру окна. Зато осталось, как факт: этот психоз работал только с наступлением тьмы, когда зажигалось верхнее освещение. Вот прямо как сейчас. Драко выдохнул дым и наблюдал, как он смешивается с туманом, ненадолго ухудшая видимость ещё сильнее и делая бойницу окна пушистым вытянутым солнцем. Сначала, когда Драко приходил, он неизменно накладывал магглотталкивающие чары и прятался — прятался! — за деревом, как школьник. Перекрашивал волосы в невзрачный русый, накладывал иллюзию на дорогое пальто, превращая его в любую отвратительную куртку, которую заметит вокруг. Чистил Эванеско часть ствола от склизкого то ли мха, то ли лишайника и только после этого прижимался, запрокидывая голову. Теперь ограничивался только чарами для отвода глаз — она всё равно не выглянет. Никогда не выглядывает, если уже опустила шторы. «Опустила», да — интересные такие шторы, из тонких дощечек... Жалюзи. Разумеется, Драко знал, что такое жалюзи. Тостер, Wi-Fi, электронный градусник, ноутбук, а также то, что в микроволновую печь нельзя класть блюда в фольге или ставить кружку с оставленной в ней спросонья ложкой. Опытным путём, конечно, но тем не менее. Она учила. Показывала, сначала терпеливо, но быстро выходила из себя — и больше злилась на собственное косноязычие. Мол, «если я не могу простыми и понятными словами объяснить тебе принцип работы кофемашины, то я сама ничего про неё не знаю на должном уровне». Расстраивалась ещё так искренне, словно для неё не было ничего важнее вдалбливания в голову Драко очередного закона Ома. И ведь вдолбила же. Поэтому Малфой в зашумленной крепким табаком черепушке гонял несвойственную чистокровному волшебнику мысль о невозможности использования в этой части Лондона солнечных панелей. И об энергосберегающих лампочках, одна из которых и выделяла для Драко квартиру на пятом этаже. Она свято верила, что, если в каждый торшер будет вкручена матовая спираль, страдающая от человеческой диктатуры планета будет спасена (Малфой даже не подозревал, что над экологией нависла какая-то угроза). На резонное замечание о том, что она могла бы постоянно использовать магию с гораздо лучшим результатом, она надолго замолчала и, кажется, обиделась. Хмурилась всё утро, но после, сдавшись, признала, что Драко прав, а ей всего лишь очень нравится тёплое рассеянное свечение. Она не любит белый, «операционный» свет. И больницы не любит — маггловские, магические, неважно, какие. Плечами так ещё смущённо пожимала, когда признавалась в этом впервые: — Родители — стоматологи, покойный дедушка — офтальмолог... А меня так эти маски пугали, ты бы видел! Так что, если возникала надобность, Драко ходил с ней — она никогда не просила, гордая гриффиндорка, но ему не было сложно. Золотой прямоугольник погас. Зажёгся другой, менее яркий — спальня. Уже не жалюзи, а тяжёлая синяя ткань. Малфой вспомнил про сигарету только в момент, когда огонь сжёг половину фильтра. Поморщился, заставил магией исчезнуть бычок и потёр подушечки между собой. Впервые он попробовал табак... На пятом курсе, шестом? Позже? Драко напряг память и так и не смог вспомнить точный год точки отсчёта никотиновой зависимости. В целом это был какой-то кусок прошлой жизни, которая имела место настолько давно, что практически неправда. Отрывками иногда всплывало перед глазами его, Драко, плаксивое бледное лицо в зеркале женского туалета да яркие пятна в смоге виски слизеринских вечеринок. Даже она из мысленных колдоснимков школьного времени была вычеркнута — вина выгрызала целые ямы в брюшине от одного только образа огромных карих глаз и кудрявой гривы. Зато Драко до буквы мог повторить их тихий разговор, прервавшийся её осторожным поцелуем — в этой самой, маленькой спальне, от которой он не мог в настоящем оторвать пересохших глаз. Он был таким долгим — разговор, не поцелуй, конечно. Не её поцелуй, если правильнее выражаться. Малфой немного поприседал, разминая занывшие икры. Повращал головой в разные стороны, всласть проморгался. Достал ещё одну сигарету, игнорируя пустыню в горле. Чистокровным мальчикам из древних семейств положено с младых ногтей впитывать в себя всё лучшее, что когда-либо появлялось из-под пера деятелей магического сообщества. Драко исключением не стал и прострадал всё детство — честно, познакомившись с маггловской культурой, он дошёл до интересного вывода: из-за обилия чуда на бытовом уровне у волшебников атрофировалось воображение напрочь. Так что Малфой очень много читал настолько ядреной (в плохом смысле этого слова) и скучной литературы, что этот процесс так и не был для него сколь-нибудь привлекательным. Ну какого мальчишку, скажите на милость, привлекут раздутые описания романтических терзаний бесхребетного юноши по безропотной барышне? Такого же бесхребетного, разве что. В этих книгах с крайней степенью гиперболизации описывалось, как лирический герой, потеряв доступ к объекту своего обожания, воспроизводит вкус его губ. Объекта обожания, то бишь. Драко тогда ещё думал, что это какая-то чушь, и сейчас получил подтверждение — он не помнил ничего о её губах. Ни мягкость, ни ощущения на языке, ни силу, с которой она его целовала — не рассчитана на подобное человеческая память. Если до конца честно, гораздо лучше воспроизводилось поднимающееся из желудка тепло, подпаливающее пятки сердцу так, что оно без промедлений начинало отплясывать в грудине. Которое постепенно стало сходить на нет. Драко, желая вновь ощутить себя в материальном мире, прислонился виском к дереву. Острые чешуйки коры крючками выдернули из водоворота картинок прошлого. Ненамного, но достаточно, чтобы можно было сделать ещё один состоящий из дыма вдох. Казалось бы, сложно перепутать угасание чувств с простым человеческим привыканием. Ни разу не было такого, чтобы Малфой, окунаясь в опутанную чарами ванну, считал спустя десяток минут, что вода остыла. Тело, оказываясь в среде с большей температурой, банально к ней адаптировалось. Как-то глупо получилось — спустя три года Малфой наконец-то мог это признать. Он ошибся — нет, даже не так, слишком мягко, — проебался, окончательно запутавшись то ли в себе, то ли в хитросплетениях её буйных волос, которые с каждым днём вызывали в нём всё больше раздражения. Любой, кто прожил бы с ней дольше дня, точно кипел бы так же: они были везде. Живоглот, ещё до того, как умер от старости, и тот не оставлял такие комки. Мелочь же? Мелочь. Просто длинные волосины поверх его девственно-белых листов и идеально чистого рабочего стола. Взмахни палочкой — и работай дальше. Всегда, всегда, стоило ей войти в кабинет... Вторая сигарета больше выкуривалась редкими потоками ветра, нежели самим Драко. Глаза заслезились от попавшего в них дыма. Тогда всё казалось единственно верным. Обоюдных претензий становилось так много, что Малфой иногда на всякий случай щипал себя за руку. Вдруг он спит? Ни разу не попал, к слову. И сталкивался с очередной цветной картинкой в калейдоскопе с написанным на нём именем... Драко прокусил фильтр. Вздохнул. По слогам — Гер-ми-о-на. И было бы написано на аккуратно отрезанном куске малярного скотча, чёткими буквами с одинаковым наклоном. Или на стикере — но обязательно белом, приклеивающимся полностью, а не только одним краешком, с болтающейся бумажной частью. И снова скотч, но уже прозрачный, сверху, чтобы чернила не потекли, а ярлык не был испорчен. В бытовых вопросах она так редко использовала чары. Иногда говорила, что ей претит идея взмахов палочкой по таким мелочам. Иногда — что ей не даётся подобная магия. Истина, как водится, где-то посредине. Шёлковый шарф на шее резко стал ощущаться самым центром воронки в бушующем море. Тело ещё не перемолото стихией, нос и рот — над водой, но давление беснующихся волн мешает глотнуть воздуха. Она искала истину. Хотела много, много, очень много разговаривать, предлагала семейных психологов — в те разы, когда сама была виновата. В случаях, когда Драко ошибался, реакция была как подбрасывание монетки. Орёл — тянем к целителям разума. Решка... слов не подобрать, чтобы описать всю гамму переживаний за стёклами карих глаз. Странно параболически: переживаний становилось всё больше, больше, разнообразнее, резонируя в самом Малфое ужасным стыдом, а после всё пошло на спад. Пока она не стала просто качать головой и уходить. И ведь нельзя сказать, что Драко был отвратительным парнем. Нельзя. Это будет в корне неправильно. Он старался, менялся, посвящал ей и её причудам тонны ограниченного времени и только ближе к концу стал задумываться: менялась ли она ради него хоть в чём-нибудь? А когда пришёл к категоричному вымученному «нет», всё стало так просто. Струсил только для прямого разговора. Здесь Малфой, видимо, так и не эволюционирует никогда. Окно спальни ненадолго пропало, пополнив ряд отражающих фонари дыр. Позже появилось, не такое яркое, ритмично мигающее красным и золотым. Гирлянда. Новая. Малфой невольно улыбнулся в ответ на почти детскую улыбку из глубин памяти. В Малфой-мэноре электричество не работает — века колдовства на территории поместья не оставили ни одной лазейки для использования маггловских устройств. На её день рождения Драко раздобыл длиннющие нитки бус, совместно с домовиками и помощью такой-то матери нанизал на них драгоценные камни из запасов и каждый зачаровал крошечными Люмосами (позже, правда, узнал, что всё это можно было сделать проще, но удачная идея пришла слишком поздно для поисков альтернативы). И ей не нужно было другого подарка. Иллюминация в гриффиндорских цветах наверняка была тусклой, Драко едва её видел сквозь шторы. Наверняка Герм всё ещё на неё смотрит, не шевелясь и подтянув колени к груди. Только через пару минут встрепенётся, растянет губы в улыбке шире и включит торшер — «зрение портится без достаточного освещения, ты не знал?» Паркинсон такого тоже не знала. Ей и не нужно, в общем-то. Пэнси очень эрудированна, но выборочно. Корректно ли применять к ней в таком случае слово «эрудированна»? Малфой впервые над этим задумался. В любом случае, с ней можно поговорить. Активна, остра на язык, поразительно красива и воплощает в себе... как бы выразиться... нормальность. С ней Драко был нормальным. С ней Драко был собой. А с ней Драко был собой. На первый взгляд разница неощутима, но между одним «собой» и другим «собой» пропасть столь огромная, что придётся заказывать межпланетный портключ. Малфой хотел бы быть, в общем-то, обоими «собой» сразу. Но с... ней подобное невозможно, словно она качественно смазывала его лицо маслом и ни одна из личин не могла закрепиться. А с Пэнси преград нет никаких. Даже сейчас, когда он вернётся, она не станет допытываться, где он был, что с ним происходит и почему его пальто разит маггловским табаком. Паркс будет рада и примет его любым. Минуты продолжали свой ход, однако дополнительного источника света так и не появилось. Малфой нахмурился, вглядываясь в пёстрые мушки. Отвлеклась, может. Вряд ли, конечно — если у неё есть привычка, она есть, и точка. Чтобы порядок вещей поменялся, её нужно очень долго и аргументированно убеждать, и, поверьте, умнейшая ведьма поколения найдёт любую промашку в ваших рассуждениях. В некоторые ритуалы Драко даже не лез — нутром чуял, что это было бесполезно. С другой стороны, всё меняется. Они ни разу не говорили напрямую с того момента, как она покинула Малфой-мэнор навсегда. Драко справлялся через общих знакомых о её делах, несколько раз видел издалека, и, если его не обманули сводки и органы зрения, она осталась той же. Это и радовало, и уязвляло, и заставляло напрячь спину, чтобы не согнуться пополам, но это было настолько в её характере, что сомневаться не приходилось. Даже удивительно, как она совмещала в себе силу и хрупкость. Как нож из обсидиана, например — так же легко входит в тело, как и раскалывается на множество мерцающих осколков. Четвёртая сигарета была лишней — к горлу подкатила тошнота. Но Малфой не мог придумать, чем ещё заняться, пока он ждёт, да, блядь, ждёт ебучего торшера. Что могло случиться с ней в собственном доме, с чарами уровня «нежеланный гость исчезнет на месте»? Шторы цвета ночного неба внезапно стали самым большим врагом в данную единицу времени. Драко, увы, прекрасно осознавал, что, как бы мрачно он ни смотрел на них, ничего с ними не произойдёт. Поэтому, когда ткань резко отошла в сторону, Малфой вздрогнул. Какую-то секунду он думал, что сумел-таки пробиться сквозь щиты гениальной волшебницы — не пальцем деланный, всё же. Следующие несколько моргал, как флиртующая пуффендуйка, чтобы ничто не мешало глазным мышцам выставить нужный фокус. Нет, не показалось. Нотт. Уж человека, с которым рос и взрослел, Драко точно узнает по одному профилю. Теодор, сука, Нотт, в каком-то отвратительно-жёлтом свитере уверенно, не сказать даже нагло, продолжал держаться за штору, повернув голову назад. Малфой скрипнул зубами, сжимая свободной рукой пальто на груди. Нотт тряхнул головой и сделал приглашающий жест рукой. От ширины его улыбки щека выпирала, формируя уродливый изгиб. Стоило ожидать, что они начнут проводить время вместе. Тео с его замашками ловеласа явно не упустил возможность подкатить к болезненно освободившейся красивой ведьме... Пальцы пришлось сжать сильнее в попытке задавить поднимающуюся удвоенную горечь. И Малфой совсем перестал дышать, когда она подошла к окну. Янтарный пуловер, наверняка дающий медовый отблеск в глазах. Коса, простая и пушистая. Она развернулась спиной к стеклу и, видимо, тыкала пальцем Нотту в грудь — как и всегда, когда доходила до белого каления. Драко с мрачным удовлетворением наблюдал за разворачивающейся сценой — очевидно, Теодору знатно прилетит по носу. Плавали. Знаем. Тео, однако, не выглядел хоть сколько-нибудь уязвлённым. Улыбка, как приклеенная, не сходила с его губ. Покивал на явно экспрессивную речь и медленно положил руки ей на плечи. И молниеносно развернул к стеклу, тут же сцепляя кисти на её животе. Она мгновенно напряглась — это было видно даже отсюда, по взлетевшей линии плеч и тому, как она мотнула головой. Дёрнулась локтями, ударила его по рукам, ещё раз, явно требуя выпустить немедленно и без разговоров. Малфой всё ещё ждал, что следующим движением Нотта ударят куда-нибудь в челюсть. Но нет. Тео склонился ниже, к самому её виску, что-то сказал, должно быть — в кость. И навылет, потому что она зажмурилась так крепко, будто ей физически стало больно. Снова дёрнула кистями, уже не так резко, скорее по инерции, чем в реальной надежде освободиться, и застыла. Оба — как блядски милая фотография. Малфой, как идиот, обнимал платан. В подмышки упирались острые плечи. Наконец она распахнула глаза и выпрямилась. Тряхнула головой, решительно сдвинула брови — с её мимикой это было заметно даже на расстоянии. Драко жалел, что сияние гирлянд высветляло лицо, скрывая россыпь веснушек — не то чтобы он смог их разглядеть, конечно, но вуаль на переносице гарантированно бы читалась. Она положила ладонь на стекло, выше своего роста. Малфой автоматически повернулся, прослеживая направление жеста. Луна. Растущая. Уже взошла, надо же. Он и не обратил внимания. Узкий яркий полумесяц, редкие звёзды — в Уилтшире их видно гораздо лучше, прослеживаются целые созвездия во всём великолепии. А у неё с космосом особые отношения. Показывала ему телескоп — собственный, более чем любительский, небольшая труба, не слишком мощные линзы, но для маггловского ребёнка увидеть Луну поближе — счастье, как понял Малфой. Когда Драко снова посмотрел в окно, Нотт уже взял её руку в свою и её указательным пальцем чертил линии в небосводе. Кажется, она улыбалась — едва-едва. В Драко, оказывается, до этого момента вязко перетекало нечто болезненное и злобное, настолько вошедшее в привычку и ставшее фоном, что его отсутствие ощутилось как пустота и потеря гравитации. Вероятно, это и есть то, что люди называют смирением. На волне дзена оформилась интересная мысль, капая бадьяном на вскрытый нарыв. Он никогда даже не пытался раздвинуть шторы. Малфой аппарировал, не сходя с места.