Правила притяжения

꧁⎝ 𓆩༺✧༻𓆪 ⎠꧂

      Хогвартс встречал его серостью. Не той торжественной, парадной, каким он запомнился после победы — когда стены украшали знамёна, а коридоры гудели от голосов, прославляющих героев. Нет. Сейчас замок казался притихшим, усталым, будто после войны прошло не полгода, а целая вечность, и магия, питавшая эти древние камни, всё ещё восстанавливалась после нанесённых ран. Осеннее небо нависало над башнями тяжёлыми, свинцовыми тучами, которые обещали дождь, но никак не решались его пролить, словно сама природа замерла в ожидании.       Гарри стоял у окна в северной галерее, прислонившись плечом к холодному камню, и смотрел на Чёрное озеро. Вода была тёмной, почти чёрной, и ветер рябил её поверхность, не давая успокоиться. Он приехал рано — специально, чтобы избежать суеты, чтобы войти в замок, когда коридоры ещё пусты, а шаги отдаются эхом, как в исповедальне.       Он изменился. Это заметили все, даже те, кто старался не смотреть в его сторону. За лето он вытянулся ещё на пару сантиметров — почти вровень с Роном, хотя плечи всё равно оставались шире. Магия, которая годами была заперта внутри, скована крестражем, спавшим в его крови, наконец высвободилась, и её сила изменила тело, сделав его более чётким, рельефным, взрослым. Мантия, которая раньше сидела мешковато, теперь облегала плечи, подчёркивая то, чего раньше не было.       Даже аура изменилась. Раньше он был просто Гарри Поттер — мальчик, который выжил, герой, который победил Тёмного Лорда. Теперь от него исходила странная, почти болезненная сила, которая не давала покоя даже чистокровным. Он больше не прятал взгляд. Не сутулился. Не старался быть незаметным. Он просто был — и этого оказалось достаточно, чтобы заставить других отступить.       Из галереи открывался вид на главный вход. Гарри увидел, как из кареты, запряжённой фестралами, вышли Министерские работники в строгих чёрных мантиях. Их сопровождал кто-то в длинном дорожном плаще, с капюшоном, низко надвинутым на лицо. Гарри не придал этому значения. — Ты чего так рано? — раздалось за спиной.       Он обернулся. Рон и Гермиона шли по коридору, и их голоса эхом разносились под высокими сводами. Рон — загорелый, весёлый, явно довольный летом. Гермиона — сосредоточенная, с какой-то новой, незнакомой стрижкой — волосы стали короче и лежали аккуратнее, чем обычно. Они заметили его издалека, и Уизли уже открыл рот, чтобы отпустить очередную шутку, но вдруг замер. — Дружище! — сказал он, подходя ближе. — Да ты… изменился. — Совсем немного, — ответил Гарри, не оборачиваясь. — Нет, я серьёзно! Ты вырос. Или… — Рон покрутил рукой у своего плеча. — Или раздался. Ты в тренажерку маггловскую ходил что ли? — Я просто… спал, — ответил Гарри. На самом деле он почти не спал. Но говорить об этом не хотелось.       Гермиона молчала. Она смотрела на него долгим, изучающим взглядом, и Поттер чувствовал, как её глаза сканируют его лицо, плечи, то, как он стоит. — Ты в порядке? — спросила она. — Да, — соврал он. — Просто… привыкаю. Ко всему.       Она не поверила. Но ничего не сказала. Вместе они пошли в Большой зал, где уже собирались ученики. Завтрак был в самом разгаре, и шум стоял такой, что, казалось, стены вот-вот треснут. Гриффиндорский стол встретил их криками, похлопываниями по плечам, вопросами о лете. Гарри отвечал односложно, кивал, улыбался — и его взгляд то и дело скользил к соседнему столу, туда, где были слизеринцы.       Они сидели на своём обычном месте — во главе стола, с прямой спиной, с высоко поднятой головой. Но что-то изменилось. Их стало меньше. Те, кто остались, выглядели тише, бледнее, словно война оставила на них свой след — и не только на лицах. У одного из них — невысокого, с бледной кожей — дрожали руки, когда он подносил ложку ко рту. Другой не поднимал глаз от тарелки.       А Драко Малфой сидел в центре, и его нельзя было не заметить. Светлые волосы привычно уложены на бок, ни одного лишнего завитка. Мантия сидела идеально, застёгнута на все пуговицы. Спина прямая. Лицо непроницаемое. Но под глазами — тени, которые не мог скрыть даже тональный крем — Гарри знал, потому что Гермиона иногда пользовалась им после бессонных ночей перед экзаменами.       Он не смотрел по сторонам. Просто сидел и жевал механически, как будто не чувствовал вкуса, будто его здесь и не было.       Гарри смотрел на него. Слишком долго. Дольше, чем следовало. — Ты чего уставился? — спросил Рон, толкая его локтем. — Ничего, — ответил он, отводя взгляд. — Просто… он изменился. — Кто? Малфой? — Уизли поморщился. — Он всегда был таким. Просто теперь он не может послать папочку разобраться с его проблемами. Вот и скис. — Рон, — осадила его Гермиона. — Что? Я правду говорю.       Гарри не слушал. Он смотрел в свою тарелку, но краем глаза всё ещё видел светловолосую фигуру. И почему-то ему казалось, что Драко тоже смотрит. Но когда парень поднимал голову, тот неизменно отводил взгляд.       После завтрака Макгонагалл объявила о сборе в Большом зале, чтобы никто не расходился. Её голос, усиленный заклинанием громкости, разнёсся под сводами, затихшими в ожидании, и Гарри вдруг почувствовал, как по спине пробежал холодок. Что-то начиналось. — Ученики и преподаватели Хогвартса! — торжественно провозгласила директор, и её мантия шуршала при каждом движении. Она была в парадном облачении, расшитом золотыми звёздами, и волосы уложены в строгую причёску. — Сегодня знаменательный день для нашей школы! После долгих месяцев восстановления, переговоров и подготовки мы наконец принимаем делегацию из института магии «Небельхейм», нашего друга, что в Германии. — по залу прокатился одобрительный гул. Кто-то захлопал. — Это событие — часть масштабной Программы международного магического единства, инициированной Министерством магии для укрепления связей между школами и восстановления магического сообщества после войны! Мы надеемся, что этот обмен опытом принесёт пользу всем — и нашим гостям, и нам, в том числе — она сделала паузу, обвела взглядом зал, задержавшись на мгновение на лице Гарри. — Институт «Небельхейм» славится своими традициями боевой магии, древними рунами и искусством зельеварения, которое, смею надеяться, заинтересует даже нашего профессора Снейпа, — усмехнулась она в ответ на недовольный вздох из угла преподавательского стола. — Их ученики — одни из лучших в Европе. И я рассчитываю, что вы встретите их с достоинством, которое приличествует Хогвартсу!       Зал взорвался аплодисментами. Сначала — нервными, словно никто не знал, как именно нужно хлопать при таком торжественном объявлении. Кто-то хлопал в ладоши, кто-то стучал кубками о столы, а уже первокурсники, не поняв сути, просто повторяли за старшими. Шум нарастал, перекатывался от стены к стене, от стола к столу, пока не превратился в оглушительный гул, под которым, казалось, сами свечи вздрагивали в своих подсвечниках.       Макгонагалл подняла руку. — Тише! — она повысила голос, и в зале снова воцарилась тишина. — Также, хочу добавить, что куратором делегации назначен староста Слизерина, мистер Малфой, — продолжила она, и в зале снова зашептались. Гул голосов прокатился по столам, и Гарри различил отдельные фразы: «Малфой?», «Пожиратель?», «Как это понимать?». — Он будет сопровождать гостей, помогать им осваиваться и отвечать на любые вопросы. Прошу отнестись к его работе с уважением!       Поттер посмотрел на Драко. Тот сидел неподвижно, только чуть заметно напряглись его плечи — мускулы застыли, будто готовясь к удару. Гарри видел это напряжение, потому что сам часто чувствовал его в своём теле перед боем. Куратор. Значит, он будет с ними всё время. Водить по замку. Отвечать на вопросы. Улыбаться. Будет вежливым, любезным, предупредительным — и Гарри почему-то это бесило. Но он не знал почему.       Слизеринец поднялся с места. Медленно, плавно, будто каждое движение было отточено годами тренировок и светских приёмов. Он поправил мантию — жест, который Гарри видел сотни раз, но который сейчас показался ему каким-то… другим. Небрежным, что ли. Или наоборот — слишком идеальным. Драко вышел в проход, и его фигура, прямая как струна, замерла на фоне высоких окон, за которыми клубился серый утренний туман. Светлые волосы, уложенные на бок, блеснули в свете свечей.       Он стоял один напротив стола Слизерина, и Гарри вдруг поймал себя на мысли, что никогда раньше не замечал, как он выглядит со стороны. Как будто всю жизнь смотрел на него изнутри их противостояния, а теперь увидел через объектив, и это было… странно. — Встречайте! — вновь провозгласила Макгонагалл, и двери Большого зала распахнулись с такой силой, что факелы на стенах заколебались.       Гости вошли под звук фанфар, разорвавший тишину. Их было немного — не больше десятка, но они двигались так, будто за ними шло войско. Шаг в ногу, мантии развеваются, подбородки подняты — всё это напоминало парад, а не обычное прибытие. Впереди, чуть выбиваясь из общего строя, шёл молодой человек лет семнадцати-восемнадцати.       Он был высок и его рост казался почти вызывающим в этом зале, где потолки терялись в полумраке. Широкие плечи обтягивала дорожная мантия из чёрного бархата, расшитая серебряными рунами, которые тускло поблёскивали при свете свечей. Когда он подошёл ближе, скинул капюшон — и Гарри увидел его лицо. Светлые русые волосы уложены с иголочки. Чёткая линия скул, острый подбородок, чуть прищуренные глаза. Рубашка под мантией расстёгнута на две верхние пуговицы, открывая ключицы и край татуировки — какой-то руны или символа, Гарри не разобрал издалека.       Девчонки с Гриффиндора и Рейвенкло начали перешёптываться. Кто-то даже пискнул.       Фиолетовые глаза — редкий, почти неестественный оттенок, который, видимо, передавался по наследству и говорил о древнем роде, — медленно обвели зал, останавливаясь на преподавательском столе, на золотых тарелках, на свечах, парящих под потолком, пока не наткнулись на стол Слизерина.       А точнее — на того, кто стоял в проходе. Драко замер, когда этот взгляд коснулся его. Словно ледяная рука провела по позвоночнику, заставив спину напрячься ещё сильнее. Он не подал виду — только чуть сжал пальцы на краю мантии, но Гарри заметил. Потому что Гарри всегда замечал.       Незнакомец смотрел не на стол. Не на факультетские знамёна. Не на украшения, которыми так гордился Хогвартс. Он смотрел на Драко. Медленно, неуловимо, растянул губы в улыбке — не той, которой улыбаются при знакомстве, а той, которую можно назвать охотничьей. И Гарри, не понимая почему, вдруг почувствовал, как внутри поднимается глухая, первобытная злость.       Потому что этот взгляд не должен был касаться Драко. Никто не должен был смотреть на него так. Взгляд остановился. Застыл.       За ним шла девушка. Миниатюрная — метр шестьдесят девять, — она едва доставала высокому гостю до плеча. Её кудрявые русые волосы были собраны в низкий пучок, но несколько прядей всё равно выбивались и падали на лицо. Она постоянно поправляла их, нервничая, и Гарри вдруг поймал себя на мысли, что это движение напоминает ему Гермиону. Большие карие глаза смотрели в пол, она старалась быть незаметной, и это удавалось ей почти всегда. — Велтен Адлар Гросс, — представил высокого один из сопровождающих, и его голос прозвучал почти торжественно. — Староста факультета, прибывшего из «Небельхейма»! — он чуть склонил голову, не отрывая взгляда от Драко. — И его помощница, Анника Джиссела Зюле. — девушка сделала книксен, не поднимая глаз.       Их посадили за стол Слизерина — он был самым пустым, и это выглядело почти символично: гости среди тех, кто когда-то считался изгоями. Велтен сначала смотрел на пустые места с лёгкой скукой, даже разочарованием. Он окинул стол ленивым взглядом, чуть дёрнул плечом, словно говоря: «Ну и ну, не впечатляет». — Мистер Малфой, — позвала Макгонагалл, — познакомьтесь с нашими гостями.       Драко поднялся. Медленно, спокойно. Спина прямая, мантия идеально расправлена, ни один мускул на лице не дрогнул. Он направился обратно к столу Слизерина, где разместились гости. Не спеша, но и не мешкая — каждый шаг был выверен, словно он шёл не по каменному полу, а по лезвию ножа. Его присутствие, такое холодное и отстранённое, вдруг стало центром внимания. Все взгляды устремились на него, и даже шёпот затих.       Он остановился напротив Велтена, поднявшегося из-за стола, возвышавшегося над ним, но не выглядел ниже — лишь более собранным и опасным, как пружина, сжатая перед броском. Фиолетовые глаза следили за каждым его движением, и в них горел плотоядный интерес. — Куратором делегации буду я, — сказал Драко, и его голос был ровным, холодным, без тени сомнения. — Моё имя — Драко Малфой. Я провожу вас в комнаты после церемонии, отвечу на вопросы и помогу освоиться. Если возникнут проблемы — обращайтесь ко мне.       Он протянул руку для рукопожатия, и Гарри увидел, как замерли его пальцы — всего на секунду. Эту маленькую заминку, тень неуверенности, которую никто больше не разглядел бы. Костяшки чуть побелели, но лицо осталось непроницаемым.       Велтен не спешил отпускать. Сжал ладонь чуть дольше, чем следовало, и наклонился — разница в росте была заметна. Драко был выше многих, но Велтен возвышался над ним почти на голову, и когда он наклонялся, это выглядело почти интимно, как тайна, которую не должны услышать другие. Его дыхание коснулось уха Малфоя, и Поттер, сидевший за гриффиндорским столом, почувствовал, как его собственная рука сжала край скатерти. — Драко, — протянул Велтен, пробуя имя на вкус. — Красивое имя. Я с нетерпением буду ждать нашей экскурсии.       Он выпрямился, и его губы растянулись в улыбке. Драко отдёрнул руку, спрятал её в складках мантии и вернулся на своё место, не взглянув ни на кого. Но Гарри видел, как напряжены его плечи — словно струны, готовые лопнуть.       Гермиона заметила его взгляд. — Гарри, — позвала она тихо. — Что? — он резко обернулся. — Ты порвешь скатерть.       Он опустил глаза. Он не заметил, когда это произошло. — Просто… — начал он и замолчал.       Не было никаких «просто». Было что-то, чего он не мог объяснить. Что-то, что поднималось изнутри, как лава, — горячее, глупое и совершенно неуместное. — Он просто выполняет свою работу, — сказала Гермиона, проследив за его взглядом. — Малфой теперь куратор. Это его обязанность. — Я знаю, — ответил Гарри. — Мне всё равно.       Но это было не «всё равно». И они оба это знали.       После завтрака он вышел в коридор. Ему нужно было подышать. Внутри всё кипело, и он не мог понять от чего именно: от слишком громких голосов, запаха жареного бекона или от того, как Велтен смотрел на Драко. Прошло довольно много времени — он слышал как студенты покидают Большой Зал, отправляясь распаковывать вещи, переговариваясь, что не привыкли начинать учебный год без торжественной церемонии. Однако, многих заинтересовали приезжие незнакомцы, поэтому больше разговоров, в первую очередь, было о них.       Запах.       Он вдруг почувствовал его. Мята. Зелья. Снег.       Драко прошёл мимо, даже не взглянув на него. Он нёс стопку книг, прижатых к груди, и его мантия чуть шуршала о каменный пол. Спина прямая, шаги почти бесшумные — привычка, выработанная годами в школе, где враги могли быть за каждым углом. — Малфой, — окликнул Гарри.       Драко остановился. Не обернулся. — Что, Поттер? — его голос был холодным, как и всегда. Ни тени любопытства, ни намёка на то, что он рад этому разговору. — Ты… — Поттер замолчал. Он не знал, зачем его позвал. Что хотел сказать. — Ты как? — В каком смысле? — Драко лишь повернул голову, и Гарри увидел его профиль: бледный, острый, с тёмными кругами под глазами, которые он даже не пытался скрыть. И губы — сжатые, бледные, словно он забыл, как улыбаться. — В обычном. Как твоё лето? — Прекрасно, — ответил тот и снова отвернулся, сделал шаг, собираясь уйти. — Он тебе нравится? — вырвалось у Гарри прежде, чем он успел подумать.       Малфой замер. Спина напряглась, плечи чуть приподнялись — жест, который Гарри видел раньше, когда они были врагами и каждое слово могло стать началом дуэли. — Кто? — Этот… немец. Велтен. Ты… ты ему улыбался.       Драко медленно повернулся. В его серых глазах, таких холодных, что можно было замерзнуть, Гарри не увидел ни капли тепла. — Я не улыбался ему. И это не твоё дело, Поттер, — ответил он, и в его голосе появилась сталь. — Иди занимайся своими делами.       Он ушёл. Быстро, почти бегом, и Гарри не стал его останавливать. Смотрел ему вслед, слушал, как стихают шаги. Запах мяты и зелий всё ещё витал в воздухе, смешиваясь с холодом древних камней. — Идиот, — сказал Гарри в пустоту.       Но он не знал, кого имел в виду — Драко или себя самого.       В конце коридора мелькнула тень. Светлые волосы, расстёгнутая рубашка. Велтен стоял у окна, прислонившись плечом к раме, и смотрел на Гарри. На его лице застыла лёгкая улыбка — та самая, которую Гарри уже ненавидел. — Гарри Поттер, — сказал он. — Тот самый? Мальчик-который-выжил? — Герой-который-победил, — поправил Гарри, не останавливаясь. — И я тебе не мальчик. — О, я заметил, — насмешливо ответил Велтен.       Он не попрощался — просто развернулся и ушёл в другую сторону. Но чувство, что за ним наблюдают, не покидало его до самой ночи.

꧁⎝ 𓆩༺✧༻𓆪 ⎠꧂

      Несколько дней прошли в странном, тягучем режиме привыкания. Хогвартс гудел, как потревоженный улей, и этот гул не стихал ни на минуту. Новые лица мелькали в коридорах, незнакомые голоса вплетались в привычную какофонию школьных будней, и даже воздух, казалось, изменился — стал плотнее, насыщеннее чужими запахами и чужой магией. Старые камни, помнившие ещё основателей, словно принюхивались к пришельцам, впитывая их присутствие в свои древние стены.       К удивлению многих, конфликтов почти не возникало. Немецкие студенты оказались вежливыми, дисциплинированными и, что самое важное, — не лезли в дела местных. Они держались группой, но не демонстративно, а скорее по привычке, как стая, которая сбилась в круг, чтобы осмотреться на новой территории. Кто-то из них уже начал понемногу отделяться, вливаясь в местную жизнь. Пара человек даже завела дружбу с когтевранцами, обсуждая древние руны и заумные теории, в которых Гермиона, к её собственному раздражению, не всегда могла составить конкуренцию.       Рон сначала отнёсся к гостям с подозрением — старые привычки давали о себе знать, и он то и дело бросал на них настороженные взгляды из-под челки. Но после того, как один из них — коренастый блондин с добродушным лицом, похожим на счастливого хомяка, — похвалил его коллекцию карточек Квиддича — и даже узнал имя запасного игрока «Пэддлмир Юнайтед» за сезон-94 — Уизли сменил гнев на милость. Он даже начал жалеть, что тот попал в Рейвенкло, а не в Гриффиндор. — А они ничего так, — сказал он однажды Гарри за завтраком, жуя тост с джемом, измазав повидлом щеку. — Ну, не все, конечно. Этот... Велтен, ещё тот... — он не договорил, но Гарри понял.       Велтен держался особняком. Он не лез в драки, не задирал местных, но его присутствие чувствовалось всегда, как запах озона перед грозой. Стоило Гарри войти в коридор — он тут же замечал фиолетовые глаза, которые смотрели на него с холодной усмешкой, как будто Велтен знал что-то, чего не знал никто другой. Несколько раз Поттер ловил его на том, что тот смотрит на Драко, и этот взгляд — долгий, внимательный, почти неотрывный — заставлял его внутренности сжиматься в тугой узел. К счастью, Велтен редко попадался на глаза — его занятия шли по расписанию, которое почти не пересекалось с Гарри, и это было единственной отрадой.       Драко, как куратор, был везде. Он водил немцев по замку, показывал классы, рассказывал об истории Хогвартса — и делал это с такой отрешённой вежливостью, что даже Снейп, наблюдавший за этим со стороны, не мог найти повода для замечания. Голос звучал ровно, как пульс здорового человека, и в нём не было ни тени той надменности, которую Гарри помнил с прошлых лет. Только усталость, смешанная с ледяным гостеприимством.       Поттер видел его несколько раз в коридорах. Малфой что-то объяснял немцам, указывая на старые гобелены, или раздавал расписания, или просто стоял в стороне, пока его подопечные разбредались по классам. Но когда Гарри проходил мимо, Драко, казалось, переставал его замечать. Их взгляды встречались редко — может, раз в день, а то и реже. А когда встречались — тот отводил глаза первым. Поттер не знал, что это значило, но это бесило. Почему-то просто бесило.       В Гриффиндор определили троих гостей. Девушку с короткими тёмными волосами и вечно удивлёнными глазами, которая всё время носила блокнот и записывала туда всё, что видели её широко распахнутые глаза — от расписания уроков до меню в Большом зале. Парня с рыжими дредами, который оказался фанатом Квиддича и целыми днями пропадал на поле, на зависть Рону, который никак не мог вытянуть из него секреты немецких стратегий. И Аннику.       Аннику Джисселу Зюле.       Она появилась в гриффиндорской гостиной в первый же вечер, и её присутствие было таким тихим и незаметным, что Гарри не обратил бы на неё внимания, если бы она не села рядом с ним у камина. Гермиона в тот вечер ушла в библиотеку, Рон доказывал что-то Невиллу у окна, а Гарри просто сидел, смотрел на огонь и думал о своём — о том, что не давало покоя. — Можно? — спросила она, и её голос был тихим, почти шёпотом, будто она боялась потревожить само пламя.       Поттер кивнул, не отрывая взгляда от огня. Анника села в кресло рядом, поджала под себя ноги и тоже уставилась на камин. Несколько минут они молчали, и это молчание было странно уютным — не тем неловким, когда хочется провалиться сквозь землю, а тем, которое бывает между людьми, которым необязательно говорить. Её русые кудри отблескивали золотом в свете пламени, и Гарри снова поймал себя на мысли, что это напоминает ему подругу. Но в Гермионе всегда было что-то от стали — решимость, упрямство, готовая взорваться в любой момент. А в Аннике была только тишина. — У тебя есть вопросы? — наконец спросил он. — Много, — ответила Анника. — Но я не буду их задавать. — Почему же? — Потому что ты не хочешь на них отвечать.       Гарри повернул голову и посмотрел на неё. В отблесках камина её лицо казалось мягким, почти детским, а большие карие глаза блестели, но в них не было наивности. Она знала больше, чем говорила. И это почему-то не пугало. — Ты всегда так говоришь? — спросил он. — Только когда нужно, — ответила Анника и улыбнулась.       С того вечера они перебросились парой слов, но Поттер чувствовал, что она понимает его без слов. И это было странно — иметь рядом человека, который не ждал от него подвигов, объяснений, геройства. Просто сидел рядом и смотрел на огонь. Однажды она принесла с собой книгу — старый, потрёпанный томик стихов на немецком, — и читала его, иногда останавливаясь и глядя в одну точку. Гарри не спрашивал, о чём она думает. Ему казалось, что он и так знает.       Рон заметил это и начал подкалывать. — Она тебе нравится? — спросил он как-то раз, когда они шли на зелья. — Что? Нет, — ответил Гарри, слишком быстро. — Она просто… тихая. — И красивая, — добавил Рон, подмигнув. — Заткнись. — Что, Поттер, не нравится, когда на твою территорию заходят? — хохотнул Уизли.       Парень промолчал. Потому что не знал, о какой территории идёт речь.       Совмещённое занятие по зельям было объявлено заранее, и Гарри готовился к нему с неохотой. Он не любил этот предмет, не любил Снейпа, не любил запах котлов и шипение ингредиентов. Но больше всего он не любил находиться в одном классе с Драко, который сидел на другом ряду и делал вид, что его не существует.       Подземелья встретили их холодом и сыростью. Свет факелов дрожал на каменных стенах, отбрасывая длинные, изломанные тени, которые плясали в такт сквозняку, гуляющему между котлами. Воздух был тяжёлым, пропитанным ароматами сушёных трав, копчёных кореньев и чего-то кисловатого, что осталось от прошлого урока. Пергаменты шуршали, когда ученики раскладывали их на столах, и этот звук разносился под высокими сводами, как шелест крыльев.       Снейп, как всегда, был мрачен. Его мантия развевалась при каждом движении, чёрные глаза сканировали класс, выискивая жертву для очередной язвительной тирады. Сегодня он выглядел особенно недовольным — может, из-за немцев, которые заняли лучшие места у котлов, а может, просто потому что был Снейпом. Его лицо было бледнее обычного, а под глазами залегли глубокие тени — похоже, он тоже не спал этой ночью. — Сегодня у нас совмещённое занятие с гостями из «Небельхейма», — сказал он, и его голос сочился ядом. — Надеюсь, они покажут себя более подготовленными, чем некоторые из вас, кто годами не может отличить корень мандрагоры от корня женьшеня.       Фраза повисла в воздухе, и взгляд Снейпа на секунду задержался на Гарри, потом на Невилле, который тут же побледнел и вжал голову в плечи. Класс захихикал — нервно, но всё же.       Гарри проигнорировал. Он сел на своё обычное место — рядом с Роном и Гермионой, которые уже разложили пергаменты и учебники. Уизли нервно теребил край мантии, поглядывая на котёл, который сегодняшний урок требовал особой тщательности, а Гермиона, наоборот, была сосредоточена и спокойна — она уже просмотрела материал и чувствовала себя уверенно.       На другой стороне класса, за столом Слизерина, Драко сидел один. Его сосед — Забини — пересел к немцам, чтобы помочь с переводом, оставив Малфоя в одиночестве. Блейз что-то оживлённо обсуждал с тёмноволосой немкой, жестикулируя и смеясь, а Драко просто сидел, уставившись в свой котёл.       Велтен и Анника заняли места рядом. Анника сразу же достала пергаменты и перья, аккуратно разложив их перед собой, как солдатиков на параде. Её кудри, выбившиеся из косы, падали на лицо, и она постоянно убирала их, не поднимая головы. А Велтен откинулся на стуле, расстегнул рубашку на две пуговицы — жест, который, казалось, стал его визитной карточкой — и лениво оглядел класс, как хозяин, оценивающий новое поместье. Его взгляд скользнул по лицам, задержался на Гермионе, благо она не заметила, на Роне, и наконец остановился на Драко.       Парень улыбнулся. Эта улыбка была медленной, почти ленивой, и она осветила его лицо, сделав его ещё более привлекательным. Он поднялся и, даже не спросив разрешения, пересел за стол к Драко, пододвинув свои вещи с таким видом, будто это было само собой разумеющееся. — Ты не против? — спросил он, ставя свои вещи рядом. Его голос был низким, чуть хрипловатым. — У тебя есть своё место, — ответил Драко, не поднимая глаз. — Ох, ну ладно тебе. Оно далеко. Я не вижу доску. — Ты врёшь. — самую малость, — усмехнулся Велтен.       Никто из преподавателей не возражал. Снейп, заметив эту возню, лишь сузил глаза, но промолчал. Его чёрные глаза сверкнули в полумраке подземелья, и Гарри увидел, как он сделал пометку в своём блокноте. Что именно — не разобрать.       Профессор начал объяснять новую тему — сложное зелье, требующее ювелирной точности и особой концентрации. Он расхаживал между рядами, стуча каблуками, и его голос разносился по классу, заставляя учеников замереть. Гарри старался слушать, записывать, запоминать, но его взгляд то и дело падал на слизеринца.       Тот сидел, не поворачивая головы, и его профиль был таким же острым, как и всегда. Светлые волосы, уложенные на бок, падали на лоб, и Поттер вдруг поймал себя на мысли, что знает каждый локон. Странно было осознавать, что за годы вражды он запомнил даже то, как падает тень от его ресниц на скулы.       Велтен, наоборот, повернулся всем корпусом к Драко, опёрся локтем на стол и, казалось, совсем не слушал, что говорит профессор. Его фиолетовые глаза были устремлены на собеседника, и в них плясали чёртики. — Малфой, — прошептал он, нарушая тишину. Тот не ответил. — Драко, — повторил Велтен, чуть громче. — Я занят, — ответил Малфой, с нескрываемым раздражением — первое, что Гарри услышал за последние дни. — Я заметил. Ты всегда занят. Завтраком, обедом, сном. И никогда — мной. — Потому что ты не в списке моих приоритетов.       Гарри услышал это. И почувствовал, как его губы растянулись в усмешке. Он не мог понять, почему ему стало легче от этих слов, но стало. Горячая волна схлынула, оставив после себя только гулки удары сердца.       Но Велтен не отставал. Он пересел ближе, почти касаясь плечом Драко, и его голос стал тише — почти шёпотом, доступным только их двоим. Гарри напряг слух, но понял только отдельные слова. — Знаешь, у нас в Германии говорят: «Man muss das Eisen schmieden, solange es heiß ist». Куй железо, пока горячо. А ты, Драко, очень горяч. В смысле, твоя магия. Твоя кровь. Твоё… — Это не немецкая пословица, — ответил Драко, даже не взглянув на него. — Это банальность. — Банальности часто оказываются правдой, милый.       Драко промолчал. Зато заговорил Снейп. Его голос прорезал тишину, как нож. — Мистер Гросс, — произнёс он. — Если вы решили, что урок зельеварения — это светская беседа, то вынужден вас разочаровать. В Хогвартсе принято слушать профессора, когда он говорит.       Велтен не спешил отстраняться. Он медленно повернул голову к Снейпу, и его фиолетовые глаза встретились с чёрными. Несколько секунд они смотрели друг на друга, и Гарри показалось, что воздух между ними заискрил. — Я просто уточнял детали, профессор, — ответил Велтен, не меняя позы. — В моей школе принято обсуждать материал с соседом. Это помогает усвоению. — В вашей школе, — Снейп медленно подошёл к их столу, его тень накрыла обоих, как крыло хищной птицы, — возможно, принято многое, что не принято здесь. В Хогвартсе ученики слушают профессора, когда он говорит. И не отвлекают тех, кто слушает.       Велтен улыбнулся — вежливо, но Гарри видел, что она стоила ему усилий. — Прошу прощения, профессор, — сказал он и наконец отодвинулся от Драко, оставляя ему немного пространства.       Снейп задержал на нём взгляд ещё на секунду и вернулся к доске. Поттер выдохнул — и понял, что задержал дыхание.       Зелье удалось. Гарри не знал как — наверное, впервые в жизни, — но оно удалось. Гермиона, стоявшая рядом, смерила его подозрительным взглядом, но ничего не сказала. Рон, чей котёл начал дымить, закашлялся и отодвинулся подальше. Снейп, проходя мимо, задержался у их стола на секунду дольше, чем обычно, но вместо привычного язвительного замечания лишь кинул короткое «приемлемо» и двинулся дальше.       Гарри не обрадовался. Он всё ещё был зол — на Велтена, на себя, на то, что вообще думал об этом.       Когда урок закончился, он быстро собрал вещи и вышел в коридор, чувствуя, как напряжение пульсирует в висках, а кровь неприятно шумит в ушах. Руки дрожали — то ли от голода, то ли от злости, то ли от того, что он больше не мог смотреть на то, как Велтен касается Драко. Касается его плеча, его стола, его пространства. Велтен делал это так, будто имел на это право. Будто Драко был его собственностью.       Он шёл быстро, почти бежал, не разбирая дороги, и налетел на кого-то в конце коридора. Извинения застыли на губах, когда он увидел, кто это был.       Велтен стоял, прислонившись к каменной стене, и его фиолетовые глаза смотрели на Гарри с той самой насмешливой ленцой, которая бесила больше всего. — Поттер, — сказал он, и в его голосе не было удивления, будто он ждал этого разговора. — Ты куда-то спешишь? Не хочешь обсудить сегодняшнее занятие? Мне показалось, ты очень внимательно следил за происходящим. — Нет, — ответил Гарри, стараясь обойти его.       Велтен не пропустил. — Жаль. А я хотел спросить, что ты думаешь о Малфое. Мы с ним, кажется, нашли общий язык.       Гарри остановился. Повернулся. Посмотрел прямо в эти наглые глаза, в которых горело что-то тёмное, почти опасное. — Не думаю, что ему нужны такие друзья, — сказал он. — А какие ему нужны? — Велтен наклонил голову, и его светлые волосы упали на лоб, делая его похожим на хищника, прикинувшегося безобидной зверушкой. — Может, ты? Ты ведь так долго за ним наблюдаешь. Наверное, уже хорошо изучил.       Гарри почувствовал, как его челюсть сжимается, а сердце начинает биться где-то в горле. — Это не твоё дело, — ответил он, и его голос стал тихим, опасным. — О, я думаю, моё. — Велтен отлепился от стены и сделал шаг вперёд, сокращая расстояние. — Я здесь, чтобы учиться. И учить. И, кажется, я нашёл очень интересный объект для изучения.       Теперь они стояли в шаге друг от друга. Гарри чувствовал запах его одеколона — дорогого, с нотками кожи и перца, — и это раздражало ещё больше. — Держись от него подальше, — сказал Гарри.       Велтен усмехнулся. Усмешка была медленной, почти ленивой, и она растянула его губы в улыбку, которая не касалась глаз. — Или что? — спросил он. — Или ты узнаешь, — ответил Гарри и развернулся, собираясь уйти. — Поттер, — окликнул Велтен.       Гарри не обернулся. — Du hast keine Ahnung, worauf du dich einlässt, — сказал Велтен.       Гарри не ответил. Он просто продолжил идти, чувствуя спиной взгляд фиолетовых глаз, которые смотрели ему вслед — как смотрит хищник на добычу, которая пока не знает, что уже проиграла.       Только когда он свернул за угол, Гарри позволил себе выдохнуть. Кулаки были сжаты так сильно, что ногти впились в ладони, а на языке вертелся ответ, который он не сказал. Потому что не знал немецкого. Потому что понял только каждое второе слово. Потому что боялся, что если откроет рот, то всё, что он сдерживал последние дни, вырвется наружу.       Но одно он знал точно: Велтен только что бросил ему вызов. И Гарри принял его. Не словами — взглядом, который должен был сказать всё: «Не приближайся к нему. Он мой».       Только Поттер не знал, откуда взялись эти слова. И что они значат. В конце коридора он на секунду замер, услышав знакомые шаги. Драко. Тот шёл с ним в одном направлении, неся стопку книг, и его мантия чуть шуршала о каменный пол. Гарри не обернулся. Но почувствовал запах мяты и зелий, который преследовал его всюду. — Поттер, — окликнул Драко.       Гарри обернулся. — Чего?       Малфой смотрел на него долгим взглядом. В серых глазах, таких холодных, что можно было замерзнуть, Гарри увидел что-то новое. Не страх. Не злость. А что-то, чему он не мог дать названия. — Ничего, — ответил Драко и, отвернувшись, пошёл дальше.       Гарри смотрел ему вслед. Слушал, как стихают шаги. И не мог понять, почему его сердце колотится так, будто он только что сбежал из передряги.

꧁⎝ 𓆩༺✧༻𓆪 ⎠꧂

      Следующие несколько дней потянулись медленно, как патока, и Гарри казалось, что время нарочно издевается над ним. Каждое утро начиналось одинаково: он просыпался в своей кровати, смотрел на балдахин, слушал храп Рона, который в этом году стал ещё громче, и пытался убедить себя, что сегодня он точно будет думать о чём-то другом. Не о Драко. Не о Велтене. Не о том, как фиолетовые глаза скользят по светлым волосам, чужая рука задерживается на чужом плече на секунду дольше, чем нужно, и как его собственная рука сжимается в кулак при этом.       У него не получалось.       Гермиона заметила. Она, конечно, ничего не говорила, но её взгляд, когда Гарри очередной раз замирал посреди коридора, уставившись на слизеринский стол, был красноречивее любых слов. Она смотрела на него поверх учебника, склонив голову, и в её карих глазах читалась тревога, которую она старательно прятала за маской спокойствия. Рон тоже заметил — и начал подкалывать. Делал он это грубо, по-дружески, но Гарри каждый раз хотелось его придушить. — Ты опять на него смотришь, — сказал Рон за завтраком, жуя бекон с такой скоростью, что крошки летели во все стороны. — На кого это? — Поттер даже не повернул головы, прекрасно зная, о ком речь. — На Малфоя. Черт, да ты пялишься на него уже пятую минуту. Я засёк! — Я не пялюсь. — Ой, да пялишься. Даже сендвич не доел.       Гарри посмотрел на свою тарелку. Тот и правда лежал нетронутый, хлеб уже начал подсыхать по краям, а сыр — закручиваться. Он взял его, откусил, но не почувствовал вкуса. — У меня аппетит пропал. — Из-за Малфоя? — тут же поднял бровь Рон, и его веснушки, казалось, засветились от любопытства. — Вот это новости! Раньше ты от одного его вида терял аппетит, а теперь... — Рон, — предостерегающе сказала Гермиона, но Уизли уже не остановить. — ..А теперь ты теряешь аппетит, потому что не видишь его? Так, что ли?       Гарри бросил на него убийственный взгляд, но Рон, впрочем, только поднял руки в защитном жесте и оскалился в улыбке. — Ладно-ладно. Я молчу. — Ты никогда не молчишь. — Это моя суперсила!       Гермиона закатила глаза — привычный жест, который Гарри видел тысячи раз, — и покачала головой. Но в этом жесте не было раздражения, только усталая нежность.       Поттер на секунду поймал себя на мысли, что она уже не улыбается так, как раньше. В смысле , раньше, до войны. Она тоже изменилась за лето — стала серьёзнее, увереннее, взрослее. Иногда она смотрела на него так, будто хотела сказать что-то важное, но откладывала на потом, как письмо, которое никак не решалась отправить.       Гарри вернулся к завтраку, но есть не стал. Из Большого зала он вышел вместе с толпой, надеясь незаметно проскользнуть в коридор, но судьба, как всегда, решила иначе.              Он наткнулся на них в северной галерее — том самом месте, где любили прятаться парочки с Рейвенкло, потому что там было мало народу и почти никто не ходил. Гарри не знал, зачем свернул туда. Ноги сами принесли его, будто знали что-то, чего не знал он.       Драко стоял у окна, спиной к проходу, и его светлые волосы блестели в сером свете, пробивающемся сквозь мутное стекло. Он был один — или почти один, потому что рядом, прислонившись плечом к стене, ногой к ноге, стоял Велтен. Его высокая фигура нависала над Драко, отбрасывая длинную тень на каменный пол. Их разделяло всего полшага.       Слишком близко.       Гарри замер за поворотом, сам не зная, зачем. Он просто не мог двинуться дальше, не мог пройти мимо, не мог сделать вид, что не замечает, как Велтен что-то говорит Драко, наклоняясь к его уху так, будто они были старыми друзьями. Как Малфой не отстраняется. Как его плечи напряжены, но он остаётся на месте, не делая ни шага назад.       Воздух в галерее был холодным и сырым, пахло старым камнем и дождём, который собирался за окнами. Где-то капала вода — мерно, как метроном, отсчитывая секунды этой застывшей сцены. — Я слышал, ты любишь шоколад, — сказал Велтен, и его голос эхом разнёсся по пустому коридору. Голос был мягким, почти нежным, и от этой нежности у Гарри внутри всё переворачивалось. — Ты неправильно слышал, — ответил Драко, не оборачиваясь. — Неужели? Мои источники очень надёжны. И твой одноклассник... Забини, кажется, подтвердил. Он сказал, что ты любишь сладкое. Особенно немецкий шоколад. — Забини много чего подтверждает. Особенно когда его угощают сливочным пивом. — Значит, ты не откажешься? — Велтен достал из кармана мантии маленькую коробку, перевязанную золотой лентой. Конфеты с блестящей обёрткой выглядели так, будто их покупали не в обычном магазине, а в какой-то дорогой кондитерской на Диагон-аллее, куда простым смертным вход был заказан. — Я специально заказал их из дома. Моя семья владеет небольшой кондитерской. Лучший шоколад в Европе, говорят. — Откажусь, — ответил Драко. — Ну-у, почему же? — Потому что я не беру подарки от незнакомцев. — А я уже не незнакомец, — Велтен улыбнулся, и в его фиолетовых глазах заплясали чертики. Улыбка была медленной, почти ленивой, и она делала его лицо одновременно красивым и опасным. — Мы вместе учимся, вместе обедаем, вместе ходим по замку. Ты показывал мне библиотеку. Это почти как дружба! — Это как кураторство, — поправил Малфой, и Гарри услышал в его голосе усталость, которую он так старательно прятал. — Я сопровождаю вас по просьбе директора. Ничего личного. — Ты всегда такой холодный? — Всегда. — И никто не пытался тебя, скажем...растопить? — Пытались. — Драко наконец повернулся к нему, и Гарри увидел его лицо — бледное, с чуть припухшими губами и напряжённой линией челюсти. — У них не получилось. — А я люблю трудности.       Он протянул коробку. Его пальцы, длинные и ухоженные, с идеальными ногтями, лежали на золотой ленте, и этот жест был таким властным и уверенным, будто он не предлагал, а приказывал.       Драко посмотрел на неё, потом на него. Несколько секунд они смотрели друг на друга, и Гарри показалось, что воздух между ними заискрил, как перед грозой. Никто не уступал. Никто не отводил взгляд. — Оставь, — наконец сказал Малфой и отвернулся, давая понять, что разговор окончен.       Но Велтен не убрал руку. Он положил коробку на подоконник, рядом с чужим локтем, и сделал шаг назад, поднимая руки в примирительном жесте. — Я оставлю. Попробуй. Может, тебе понравится.       Он развернулся и пошёл в сторону лестницы, но на полпути остановился, будто что-то вспомнил. Гарри успел спрятаться за выступом стены — сердце колотилось где-то в горле, — но Велтен не искал его. Он просто застыл на месте, заложив руки за спину, и тихо сказал, не оборачиваясь: — Знаешь, Малфой, ты интереснее, чем я думал. Я люблю загадки. А ты — настоящая загадка для меня.       Он ушёл. Шаги стихли, и в коридоре остались только тишина.       Поттер стоял, прижавшись спиной к холодной стене, и смотрел на Драко сквозь щель между камнями. Тот не двигался. Просто смотрел в окно, на серое небо, редкие капли дождя, которые начали стучать по стеклу. Его пальцы, лежащие на подоконнике, чуть дрожали. Рядом, в золотой обёртке, лежала коробка шоколада, и на её поверхности отражался тусклый свет факелов.       Драко не взял её. Но и не выбросил.       Он стоял так долго — минуту, может, две, — а потом медленно, будто нехотя, взял коробку. Гарри напрягся, ожидая, что он откроет её, но Драко просто спрятал подарок в карман мантии и, не оборачиваясь, пошёл прочь. Шаги его были тихими, почти бесшумными, и Поттер смотрел ему вслед, пока фигура не скрылась за поворотом.       Он не знал, почему это бесило его так сильно. Может, потому что Драко не выбросил подарок. А может, потому что он вообще его взял.       Гарри должен был идти на урок — трансфигурация, кажется, или что-то в этом роде, — но вместо этого оказался в библиотеке. Не потому, что хотел учиться — потому что не мог больше сидеть в классе, смотреть на доску и делать вид, что его мысли не возвращаются к тому, что он видел в северной галерее.       Библиотека была почти пуста. Мадам Пинс возилась где-то в глубине, переставляя книги, и её шаги эхом разносились по залу, смешиваясь с шорохом страниц и тиканьем старых часов на стене. Гарри сел за дальний стол, у окна, и уставился на стеллажи, невидящим взглядом скользя по корешкам фолиантов.       Через минуту в дверях показалась Анника. Она несла стопку книг, такую высокую, что её лицо было почти не видно, и двигалась медленно, осторожно, будто боялась, что башня из фолиантов рухнет прямо здесь и сейчас. Её кудри, выбившиеся из косы, падали на лицо, и она дула на них, чтобы убрать с глаз. Каждый шаг давался ей с трудом, и Гарри вдруг подумал, что она выглядит как человек, который привык нести тяжести в одиночку — и никогда не жаловался.       Поттер вскочил, помог ей донести книги до стола. Они были тяжёлыми — древними, с кожаными переплётами и потёртыми уголками, — и пахли пылью и временем. — Спасибо, — сказала она, вытирая лоб тыльной стороной ладони. — Я уж думала, что не дойду. — Зачем тебе столько? — спросил Гарри, садясь напротив. — У нас завтра контрольная по трансфигурации. А я не уверена, что поняла тему. Профессор у вас строгий, не принимает «почти». Только «точно». — Ты? — Гарри удивился. — Я думал, у вас, немецких студентов, всё схватывается на лету. — Это у Велтена, — ответила Анника, и в её голосе появилась горечь, которую она тут же спрятала за привычной мягкой улыбкой. — Он всегда всё схватывает. У него память фотографическая. А мне приходится учить по ночам. И днями. И в выходные...       Она открыла первую книгу, и Гарри увидел её руки — тонкие, с бледной кожей, на пальцах чернильные пятна, которые не отмывались даже после третьего мытья. Она водила по строчкам, шевелила губами, перечитывая. — Ты дружишь с ним с детства? — неожиданно спросил он.       Анника подняла на него карие глаза. Отблески свечей плясали в них, делая взгляд почти нереальным, как у куклы. — Да. Мы выросли в одном городе. Наши родители дружили. Потом его семья переехала в большой дом за городом, но мы… мы остались в контакте. Писали письма. Встречались на каникулах. — А сейчас? — А сейчас.. — Анника замолчала, подбирая слова, и её пальцы замерли на странице, — сейчас он меня не замечает. — Как это? — Гарри нахмурился. — Он меня не видит. Я для него — как тень. Всегда рядом, всегда готова помочь, всегда слушаю, когда ему нужно выговориться, но… — она запнулась, и её голос дрогнул. — Но не более.       Поттер смотрел на неё и чувствовал, как внутри поднимается что-то странное. Отчаяние, которое она прятала за спокойным голосом. Печаль, которую она маскировала улыбкой. Она напоминала ему его самого. — Ты... любишь его? — сказал он.       Девушка не ответила. Она просто перелистнула страницу и уставилась в текст, который, кажется, не видела. Её пальцы дрожали, и Гарри заметил, как она закусила губу, чтобы не заплакать. Она была сильной. Или просто привыкла не показывать слабость. — Прости, — сказал он. — Это не моё дело. — Нет, — ответила она, не поднимая глаз. — Твоё. Потому что ты понимаешь. Ты тоже… смотришь на одного человека. Всегда. И не знаешь, почему.       Молчание повисло между ними, тяжёлое, давящее, как мокрое одеяло, которое набросили на плечи. В библиотеке было тихо — только часы тикали, где-то скрипнула дверь, и мадам Пинс кашлянула в глубине зала.       Гарри хотел сказать, что она ошибается, что он смотрит на Драко, потому что… потому что он не доверяет ему. Потому что он следит за бывшим врагом. Потому что… Потому что не может иначе. Но слова застряли в горле. — Ты достойна большего, — сказал он наконец. — Я знаю, — просто ответила Анника и улыбнулась — грустно, по-взрослому, той улыбкой, которая появляется у людей, переживших слишком много разочарований. — Но это ничего не меняет.       Они сидели в тишине, пока солнце за окном не начало клониться к закату, окрашивая небо в розовые и золотые тона. Гарри так и не открыл учебник. Анника тоже не читала — она просто смотрела на одну страницу, водила пальцем по одним и тем же строчкам и, кажется, не видела их.       Перед уходом она остановилась в дверях. — Знаешь, — сказала она, не оборачиваясь, — Велтен не злой. Он просто… не знает границ. Ему никто никогда не говорил «нет». И когда говорят, он не понимает. Он думает, что это игра. — А ты понимаешь? — спросил Гарри.       Анника повернулась. В её глазах, больших и карих, стояли слёзы, но она не плакала. Сдерживалась, как умела. — Я тоже не понимаю, — сказала она. — Поэтому мы и дружим.       Она ушла, оставив Гарри одного в пустой библиотеке, среди книг и теней, которые плясали на стенах от пламени свечей. Он смотрел на дверь, за которой скрылась девушка, и думал о том, как легко люди принимают боль за любовь. И как тяжело это лечить.

꧁⎝ 𓆩༺✧༻𓆪 ⎠꧂

      Велтен становился навязчивее с каждым днём. Гарри замечал это везде — в Большом зале, где тот садился рядом с Драко, даже когда другие места были свободны, накладывая себе те же блюда, что и Малфой, будто это могло их сблизить. В коридорах, где он ловил Драко после уроков и что-то говорил, наклоняясь к его уху, касаясь его локтя, поправляя край мантии, будто имел на это право. На занятиях, где он пересаживался так, чтобы быть ближе, и его рука то и дело оказывалась на столе рядом с чужой.       Малфой не отстранялся. Он не улыбался, не отвечал на комплименты, не брал подарки — но и не уходил. Он просто стоял на месте, позволяя Велтену касаться его плеча, локтя, края мантии. Он терпел. Потому что это было его работой. Гарри видел, как он напрягается при каждом прикосновении. Спина становится ещё прямее, пальцы сжимаются в кулаки, а желваки ходят под тонкой кожей. Но Драко не делал ничего. Он просто стоял и терпел. И это бесило больше всего.       В пятницу Велтен перешёл черту.       Поттер шёл в класс по зельям, когда заметил их в пустом коридоре на первом этаже. Там было темно — факелы горели через один, и тени от колонн ложились на пол длинными полосами, разрезая пространство на свет и тьму. Велтен стоял перед Драко, загораживая ему путь, и его рука лежала на чужом плече — не просто касалась, а сжимала, чуть массируя, как будто имела на это право. Пальцы Велтена были длинными и сильными, и Гарри видел, как они вдавливаются в ткань мантии. — Не хочешь прогулять урок? — спросил он, и его голос был томным, почти мурлыкающим, как у кота, который загнал мышь в угол. — Погода сегодня… мерзкая. Дождь, ветер. Я бы предпочёл провести время в компании, которая согревает лучше, чем камин. — Я не прогуливаю занятия, — ответил Драко. — Даже ради меня? — Особенно ради тебя.       Парень рассмеялся — тихо, довольно. Его пальцы скользнули с плеча на рукав, поправляя мантию, и Гарри увидел, как Драко вздрогнул. Едва заметно. Но Поттер заметил. — Ты такой правильный. Это...заводит. — Убери руку, — сказал Малфой стальным тоном, который Гарри не слышал с войны. — Или что? — Велтен не убрал. Наоборот, его пальцы сжались сильнее, впиваясь в плечо. — Что ты сделаешь, Малфой? Пожалуешься директору? Скажешь, что тебя обижают?       Гарри не видел лица Драко, но он знал, что тот сейчас чувствует. Злость, смешанную с бессилием. Желание ударить — и невозможность, потому что Велтен был гостем, а Драко — куратором. Потому что если он ударит, то всё, чего он добивался целый год, рухнет в одно мгновение. — Или я решу проблему сам, — сказал Драко, и его голос стал тихим, почти шёпотом.       Велтен замер. Его пальцы разжались. — Ты угрожаешь мне, Драко? — Я предупреждаю.       Велтен убрал руку, отступил на шаг и рассмеялся — громко, искренне, запрокидывая голову. Смех разнёсся по коридору, ударился о стены и вернулся эхом. — А вот это уже интересно! А я думал, ты из тех, кто только терпит. Оказывается, и у тебя есть зубки. — Они у меня всегда были, — ответил Драко. — Просто я их не показывал.       Велтен усмехнулся и покачал головой, засунув руки в карманы брюк. — Ладно. Не буду тебя мучить. Но знай, Драко: я терпеливый. Я умею ждать.       Он развернулся и пошёл прочь, но на полпути остановился, будто что-то вспомнил. Гарри замер, стараясь дышать тихо. — И передай своему Поттеру, чтобы он не пялился. Это неприлично. — Велтен даже не взглянул в сторону, где прятался Гарри. — Мы не в зоопарке.       Он ушёл. Шаги стихли, и коридор погрузился в тишину. Драко остался стоять, глядя на то место, где только что был Велтен. Его плечи были напряжены, как струны, и Гарри видел, как дрожат его руки.       Когда шаги затихли окончательно, Малфой медленно выдохнул — шумно, сбито, и Гарри услышал этот выдох. Он был похож на всхлип, но он не плакал. Просто стоял и дышал. — Малфой, — окликнул Гарри, выходя из тени колонны.       Драко повернулся. В его серых глазах горела злость, но не на Гарри — на себя. — Ты здесь? Давно? — Достаточно, — ответил он. — Тогда ты видел, что он… — Драко замолчал, не в силах закончить. — Видел. — Тебе-то что?       Гарри подошёл ближе. Достаточно близко, чтобы почувствовать запах мяты и зелий, который преследовал его всю неделю. — Он не должен тебя касаться, — сказал Поттер. — Это не тебе решать, — ответил Драко с усталость.. Такая глубокая, что, казалось, она шла не из этого дня, а из всех прожитых лет. — Может, и нет. Но это бесит.       Драко посмотрел на него. Долго. Так долго, что Гарри показалось, будто время остановилось, будто где-то там, за стенами коридора, продолжали течь секунды и минуты, а здесь, в этом узком пространстве между каменными стенами и их дыханием, замерло всё. Даже факелы, казалось, перестали трепетать — их свет застыл жёлтыми языками, отбрасывая неподвижные тени на их лица.       В серых глазах, которые он знал с детства — холодных, насмешливых, злых, — сейчас было что-то новое. Этот взгляд не был привычным ледяным равнодушием, которым Драко отгораживался от мира за последние годы. Не было в нём и прежней высокомерной усмешки, той, что когда-то сводила с ума. Сейчас в этих глазах читалась усталость — такая глубокая, что, казалось, она шла не из этого дня, а из всех прожитых лет.       Но не только усталость.       В глубине серой радужки, словно искры в потухающем костре, теплилось что-то ещё. Что-то, что Гарри не мог разобрать, но что заставляло его сердце биться быстрее. Может быть, удивление. Может быть, вопрос, который Драко не решался задать вслух. А может, то самое, что он сам чувствовал последние дни — непонимание собственных эмоций, их тяжесть и неизбежность.       Ресницы дрогнули — и в этом движении было столько напряжения, столько сдерживаемого надрыва, что Гарри вдруг понял: он не единственный, кто стоит на грани. Драко тоже держится из последних сил. Его маска — идеальная, выверенная годами, — сейчас дала трещину, и сквозь неё Гарри увидел то, чего не замечал раньше.       Он тоже смотрел.       Всё это время.       И, может быть, тоже ждал. — Ты невыносим, Поттер, — сказал он наконец. — Так себе информация.       Малфой лишь развернулся на каблуках и ушёл. Быстро, почти бегом. Но на полпути замедлил шаг, будто хотел вернуться.       Но не вернулся.       А Поттер остался стоять в пустом коридоре, и внутри него что-то щёлкало — как замок, который наконец открылся. Только он не знал, что за дверью.       И боялся узнать.

꧁⎝ 𓆩༺✧༻𓆪 ⎠꧂

      Следующее утро началось с того, что Гарри проснулся раньше будильника. Не от кошмара — от того, что в голове крутилась одна и та же картинка: серые глаза, смотрящие на него в упор, и чувство, что время остановилось. Он лежал в кровати, смотрел в потолок, на котором плясали золотые блики от восходящего солнца, и пытался убедить себя, что ему показалось. Что Драко смотрел не на него, а сквозь него. Что в этих глазах не было ничего, кроме усталости, которую Гарри просто притянул за уши, потому что ему — почему-то — хотелось верить, что между ними есть что-то ещё. Что-то, что не укладывалось в рамки вражды, длившейся годами.       Рон храпел на соседней кровати, разметавшись так, что его нога свешивалась с края, а одеяло сползло на пол. Храп его был ритмичным, почти убаюкивающим, если бы не мысли, которые роились в голове, не давая покоя. Гарри встал, натянул мантию, поправил воротник и решил пойти в Большой зал более длинным и ветвистым путем, чтобы освободить голову, стараясь ступать бесшумно, чтобы не разбудить соседа.       Завтрак был в самом разгаре, когда он прибыл. Гриффиндорский стол гудел, как потревоженный улей: первокурсники перешёптывались, обсуждая вчерашнюю тренировку по квиддичу, старшекурсники спорили о домашних заданиях, а Рон, уже успевший проснуться и прийти в зал раньше Гарри, жевал бекон с удвоенной скоростью, разбрызгивая крошки во все стороны. Гермиона, которая всё-таки пришла, читала какой-то пухлый том по теории магии, водя пальцем по строчкам и иногда делая пометки на полях.       Гарри сел рядом, налил себе тыквенного сока, но пить не стал. Смотрел на желтоватую жидкость в стакане, на пузырьки, поднимающиеся к поверхности, и думал о чём-то своём. О том, что не давало покоя. — Ты чего такой хмурый? — спросил Рон, не прекращая жевать. — Опять Малфоя высматриваешь? — Перестань, — ответил Гарри. — Эй, я же по-доброму! — По-доброму — это молчать.       Рон хмыкнул, но спорить не стал. Даже отодвинул тарелку и посмотрел на Поттера с выражением, которое должно было означать «ну, извини, если что не так». Гермиона подняла глаза от книги, посмотрела на Гарри долгим, изучающим взглядом, но ничего не сказала. Только нахмурилась и снова уткнулась в чтение.       Гарри оглядел зал. Стол Слизерина был почти пуст — только несколько первокурсников, которые косились на старших с опаской, и Забини, который о чём-то оживлённо болтал с немкой из делегации. Драко не было. Гарри почувствовал, как внутри что-то кольнуло — не боль, а странное, щемящее чувство, которое он не мог объяснить. Что-то среднее между облегчением и разочарованием. Может, потому, что сегодня он не увидит, как Велтен снова прикасается к Драко. А может, потому, что сегодня он не увидит Драко вообще.       После завтрака он пошёл на трансфигурацию. Коридоры были заполнены учениками, спешащими на занятия, и ему пришлось лавировать между ними, чтобы не столкнуться с кем-нибудь. В потоке студентов он свернул в боковую галерею, чтобы не толкаться, и, благо, здесь было пусто. Только его шаги эхом разносились под высокими сводами, и этот звук казался неестественно громким в тишине.       Шаги стихли. Гарри поднял голову и увидел Драко.       Он стоял у окна в конце галереи, спиной к пришедшему, и смотрел на Чёрное озеро, вода которого в это время года казалась почти чёрной, непроглядной, как ночное небо без звёзд. Его светлые волосы, уложенные на бок, блестели в сером свете, пробивающемся сквозь мутное стекло. Мантия неподвижно лежала на плечах, ни одна складка не нарушала идеальную линию. Он был один — без книг, без свитка, без привычной стопки пергаментов, которую обычно носил с собой. Просто стоял и смотрел на воду, и в этой неподвижности было что-то почти болезненное.       Гарри остановился. Сердце его колотилось где-то в горле, и он не знал, что делать. Мог пройти мимо. Мог свернуть в другой коридор. Да, Мерлин, мог бы просто сделать вид, что не заметил! Но ноги не слушались, и он просто стоял, смотрел на его спину и не мог пошевелиться. — Ты так и будешь стоять? — спросил Драко, не оборачиваясь. Голос его был ровным, холодным, но в нём не было привычной насмешки. — Или, может, подойдёшь?       Гарри подошёл. Остановился в паре шагов, не ближе. Достаточно близко, чтобы чувствовать запах мяты и зелий, но достаточно далеко, чтобы не нарушать ту невидимую границу, которая всегда была между ними. — Откуда ты знал, что это я? — спросил Гарри. — Ты топаешь, как стадо единорогов, — ответил Драко. — И пахнешь за версту.       Гарри принюхался к своей мантии. — Ничем я не пахну, — задумчиво сказал он. — Пахнешь. — Малфой повернулся. Его лицо было бледным, под глазами залегли тени, и Гарри заметил, что он, кажется, не спал эту ночь. Ресницы были влажными — может, от холода в галерее, а может, от чего-то другого. — Всем этим гриффиндорским героизмом. От него тошнит. — А ты, значит, слизеринским благородством весь коридор провонял, — парировал Гарри, но в его голосе не было злости. — Я не благородный. — Драко посмотрел на него в упор. — Я уставший.       Гарри замолчал. Не знал, что ответить. В этой тишине, в этом полумраке галереи, где даже факелы, казалось, горели тусклее обычного, слова были лишними. — Чего ты хочешь, Поттер? — спросил он, тихо, почти шёпотом. — Стоишь тут, пялишься. То за мной следишь, то за Велтеном. Выбери уже что-то одно. — Я не слежу, — ответил Гарри, но этот ответ прозвучал неубедительно даже для него самого. — Врёшь. — Может, и вру, — нехот сказал он, делая шаг вперёд. — Но ты врёшь не меньше. — О чём это? — О том, что тебе всё равно. — Поттер сжал кулаки. — Ты вздрагиваешь, когда он тебя касается. Я видел. Каждый раз. Ты сжимаешь пальцы, твои плечи напрягаются, и ты на секунду задерживаешь дыхание. Думаешь, никто не замечает? Я замечаю.       Драко напрягся. Плечи под мантией стали ещё прямее, хотя, казалось, прямее уже некуда. Его челюсть сжалась, желваки заходили под тонкой кожей. — Тебе-то что? — спросил он, и в его голосе послышалась сталь. — А я не знаю, — честно ответил Гарри. — Злюсь. Почему-то. Когда он к тебе прикасается, я хочу вытащить палочку и проклясть его. Хочу, чтобы он убрал свои поганые ручонки и никогда больше к тебе не приближался.       Малфой смотрел на него долгим взглядом. Время снова остановилось. Гарри чувствовал, как его сердце бьётся где-то в горле, как кровь пульсирует в висках, а воздух становится плотнее, тяжелее, как будто сама тьма вокруг них сгустилась и ждала. — Ты идиот, Поттер, — выдыхая, сказал Драко.       Он отвернулся к окну. Его профиль был острым, красивым, и парень вдруг поймал себя на мысли, что замечает каждую деталь: изгиб ресниц, бледность кожи, тени от волос, падающие на лоб, и то, как его кадык дёргается, когда он сглатывает. — Он будет продолжать, — вдруг сказал Малфой. — Велтен. Он не отстанет. Чем больше я сопротивляюсь, тем настойчивее он становится. Ему нравится играть. — Это очевидно. — И я ничего не могу сделать. — он повернулся к нему, и в его глазах мелькнуло что-то, похожее на отчаяние. — Если я ему нагрублю, он пожалуется директору. А если я пожалуюсь, никто не поверит. Куратор жалуется на гостя. Звучит смешно. Даже мне смешно. — Тогда я поговорю с ним, — сказал Гарри. — Не надо. — Голос Драко стал резким, почти злым. — Не лезь, Поттер. Это моя проблема. — А если я хочу лезть? — Тогда ты дурак. — Я уже понял.       Они стояли друг напротив друга в пустой галерее, и расстояние между ними было меньше шага. Гарри чувствовал запах мяты и зелий — свежий, холодный, как дыхание зимы. И этот запах не раздражал — он успокаивал, как память о чём-то далёком и забытом. — Малфой, — сказал Гарри. — Что? — Драко не отводил взгляд. — Если он перейдёт черту, ты скажешь мне. Хорошо?       Драко посмотрел на него. Поттер вдруг заметил то, чего раньше не видел: голубые прожилки, тонкие, как трещинки на старом льду, расходящиеся от зрачков к краям радужки. Они делали его взгляд глубже, почти прозрачным, и Гарри почувствовал, как внутри что-то ёкнуло. — Я подумаю, — ответил Драко.       Он развернулся и ушёл. А он остался стоять в пустой галерее, смотрел на удаляющуюся фигуру и думал о том, что этот разговор ничего не решил. Но что-то изменилось. Что-то сдвинулось, как камни в старом фундаменте, готовые рухнуть. И он не знал, будет ли это разрушение или освобождение.       В Большом зале было шумно. Гриффиндорцы обсуждали последние сплетни о немцах — кто с кем танцевал на вечеринке, кому какой комплимент сделал Велтен, — слизеринцы держались особняком, перешёптываясь и бросая настороженные взгляды на гостей, а те сидели за своей половиной стола и, казалось, не замечали никого вокруг.       Велтен, как обычно, сидел рядом с Драко. Слишком близко. Их плечи почти касались, и когда Велтен что-то говорил, он наклонялся к самому уху Драко, будто они были старыми друзьями.       Гарри видел это, и у него сводило скулы. Пальцы сжимали вилку так, что костяшки белели. Он смотрел, как Велтен смеётся над чем-то, что сказал Драко, а тот сидит с каменным лицом, не улыбается, не отвечает, но и не уходит. Он терпит. Как всегда. — Дружище, ты снова пялишься, — заметил Рон, отрываясь от своего стейка.       Гермиона молчала. Она смотрела на Гарри поверх книги, и в её взгляде было что-то, чего Гарри не мог прочитать. Беспокойство? Понимание? Или то и другое вместе? Она хотела сказать что-то, но передумала, только поджала губы и снова уткнулась в чтение.       После обеда Поттер пошёл в библиотеку. Ему нужно было подготовиться к завтрашнему занятию по зельям — Снейп обещал контрольную, и Гарри не хотел позориться, — но вместо учебника он уставился в окно. За стеклом было серо, моросил дождь, и капли стекали по стеклу, оставляя мокрые дорожки.       Через полчаса пришла Анника. Она села напротив, молча достала книги, и не открывала рта. — Ты сегодня невесёлая, — сказал Гарри. — Я никогда не бываю весёлой, — ответила она. — Бываешь. — Поттер посмотрел на неё. — Когда думаешь, что никто не видит.       Анника подняла на него глаза. В них была грусть, такая глубокая, что Гарри стало не по себе. Он видел эту грусть раньше — у Гермионы, когда она смотрела на Рона, у себя самого, когда он смотрел на… — Сегодня Велтен опять к нему прикасался, — сказала Анника. — Драко вздрогнул. Но не отошёл. — Я знаю, — ответил Гарри. — Ты поэтому такой хмурый? — Наверное.       Они помолчали. В библиотеке было тихо — только шуршали страницы, да скрипели перья. Где-то далеко, у дальних стеллажей, мадам Пинс переставляла книги, и её шаги эхом разносились под высокими потолками. — Знаешь, — сказала Анника, откладывая перо, — я иногда думаю, что Велтен делает это не потому, что хочет его. А потому, что знает: ты смотришь. И хочет тебя задеть.       Гарри замер. — Что? — Ты не замечал? — девушка посмотрела на него с сочувствием, почти с жалостью. — Он же провоцирует тебя. Каждый раз, когда ты рядом, он становится навязчивее. Как будто хочет показать, что он может. Что он может то, чего не можешь ты.       Гарри молчал. В голове щёлкало, как замок, который наконец открылся. — Ты хочешь сказать, что ему не Драко нужен? — Ему нужна победа, — ответила Анника. — А ты — главный приз. Победитель Тёмного Лорда. Герой. Если он сможет забрать у тебя то, что ты хочешь, он докажет, что он не хуже.       Она ушла, оставив Гарри одного с этой мыслью. Он сидел, смотрел на дверь, за которой скрылась Анника, и не мог пошевелиться. Внутри всё кипело — злость, обида, отчаяние. Он думал о Драко. О том, как тот вздрагивает от чужих прикосновений. О том, как терпит. О том, что Велтен использует его как оружие против него.       И это было хуже, чем если бы он влюбился в Малфоя по-настоящему.       Это было гадко.       Гарри встал и вышел в коридор. Нужно было подышать. Нужно было успокоиться. Нужно было найти Велтена и сказать ему то, что он давно должен был сказать.       Но в конце коридора никого не было. Только тени и тишина, и запах мяты, который витал в воздухе, как напоминание о разговоре, который ничего не решил.       Вечером Гарри снова пришёл в библиотеку. Анники не было. Он сидел один, листал книгу по зельям и не понимал ни слова. Мысли путались, буквы расплывались перед глазами, и он зло закрыл книгу, даже не дочитав абзац.       Он думал о Драко. О его взгляде. О том, как он сказал: «Ты невыносим». О том, что в этом слове было что-то большее, чем просто раздражение. Что-то, что Гарри не решался назвать.       Когда свечи догорели наполовину, он закрыл книгу окончательно и вышел.       В коридоре не было. Гарри прошёл мимо пустых классов, спящих портретов, статуй, застывших в вечной тишине.       И вдруг услышал шаги. Лёгкими, почти бесшумными, и Поттер узнал их сразу. Драко шёл из ванной старост. Его волосы, ещё влажные после душа, прилипли ко лбу тёмными прядями, с которых всё ещё срывались редкие капли воды. На нём была белая рубашка, расстёгнутая почти до половины, открывающая ключицы, бледную грудь и край татуировки, которую Гарри видел впервые — чёрные линии спускались куда-то ниже, скрываясь за тканью. Мантия висела на сгибе локтя, не скрывая фигуру, и Гарри вдруг заметил, как изменилось его тело за последние недели — похудевшее, но всё ещё красивое, с острыми линиями плеч и узкими бёдрами. Кожа после горячей воды была чуть розовой, раскрасневшейся, и от него пахло — не мятой и зельями, как обычно, а чем-то другим, свежим, чистым, с нотками мыла и влажной кожи.       Поттер замер. Сердце пропустило удар, а потом забилось еще быстрее. Он почувствовал, как его щёки начинают предательски розоветь, и ненавидел себя за это, но не мог отвести взгляд. Драко был прекрасен. Не той холодной, отстранённой красотой, которую Гарри знал раньше, а какой-то другой — настоящей, живой, почти уязвимой.       Малфой поднял голову и заметил его. Их взгляды встретились. — Поттер, — сказал Драко с обречённостью. — Малфой, — ответил Гарри, надеясь, что в темноте коридора не видно, как он покраснел.       Они стояли, смотрели друг на друга, и расстояние между ними было меньше шага. Гарри чувствовал запах — тот самый, новый, который, казалось, проникал прямо в лёгкие. — Ты идёшь в ванную? — спросил Драко, кивнув в сторону коридора. — Нет. — Тогда зачем ты здесь? — Н-не знаю, — честно ответил Гарри. — Просто… шёл.       Драко молчал. В его глазах, серых, усталых, что-то мелькнуло. — О, Мерлин, Поттер, — сказал он, закатывая глаза и, отвернувшись, пошёл дальше.       А Гарри остался стоять в пустом коридоре, всё ещё чувствуя этот запах, и слушать, как стихают шаги.       Спать не хотелось. Он решил пойти в Выручай-комнату — туда, куда раньше приходил, когда нужно было побыть одному, мысли становились невыносимыми, а тишина — единственным спасением. Стена бесшумно скользнула в сторону, открывая небольшое помещение с камином и двумя креслами. В углу стоял старый торшер, который, кажется, помнил ещё Мародёров, и его свет отбрасывал золотистые блики на стены.       В одном из кресел кто-то сидел. Анника подняла голову от книги, и её глаза были красными, распухшими. Она плакала. И, судя по всему, уже давно. — Ты тоже не спишь? — спросила она, и голос её дрожал. — Ты плакала, — сказал Гарри. — Немного, — ответила она, вытирая щёки тыльной стороной ладони. — Просто… накипело.       Гарри сел в соседнее кресло. Пламя камина отбрасывало тени на их лица, делало их почти нереальными. — Что случилось? — спросил он. — Велтен узнал о нашем разговоре, — сказала Анника. — Сказал, чтобы я не лезла не в своё дело. И чтобы не дружила с тобой. Сказал, что ты… что ты плохой человек. — И ты послушаешься? — Не знаю. — Анника посмотрела на огонь, в её глазах отразились языки пламени. — Он единственный друг, который у меня был. Я... Я не хочу его терять. — Он тебе не друг, — сказал Гарри. — Друзья так не поступают. — Ты прав, — ответила девушка. — Но что мне делать? Если я останусь с тобой, он меня бросит. А если я уйду, я останусь одна.       Гарри молчал. Не знал, что ответить. Они просидели в тишине до рассвета. Камин догорел, угли потухли, и в комнате стало холодно. Анника укуталась в мантию, поджала ноги и смотрела на догорающие искры. Когда первые лучи солнца проникли в Выручай-комнату, она встала. — Спасибо, — сказала она. — За то, что выслушал. — и ушла, а он остался. Смотрел на догорающий камин и серый пепел, на то, как ветер колышет занавески, и думал о Драко. В голове было пусто. Но сердце билось ровно, спокойно, как будто оно знало то, чего не знал он.

꧁⎝ 𓆩༺✧༻𓆪 ⎠꧂

      Гарри проснулся с мыслью о том, что вчерашний вечер ему не приснился. Запах влажной кожи, расстёгнутая рубашка, серые глаза, которые смотрели на него так, будто хотели что-то сказать, но не решались. Он лежал в кровати, смотрел в потолок, на котором плясали золотые блики и чувствовал, как внутри разливается странное, щемящее тепло, которое он не мог объяснить. Оно не было похоже на то, что он чувствовал после победы над Волан-де-Мортом — не гордость, не облегчение. Это было что-то другое. Что-то, что пугало его больше, чем любое тёмное заклинание. Он встал, натянул джинсы, футболку и, не завтракая, пошёл к Чёрному озеру. Ему нужно было побыть одному.       Холодные камни, тёмнуя вода и крики чаек, как ни странно приводили мысли в порядок. Он думал о том, как Малфой выглядел вчера — непривычно мягкий, почти домашний, без своей обычной брони. О том, как пах — чистым мылом, влажной кожей и чем-то ещё, чего Гарри не мог определить, но что заставляло его сердце биться быстрее. И о том, как замедлил шаг на полпути к лестнице — будто хотел вернуться, но не позволил себе.       Гарри не понимал этого. Не понимал себя. Ещё полгода назад они были врагами — настоящими, непримиримыми. Драко Малфой был тем, кого он ненавидел всей душой. Тем, кто желал смерти его друзьям. Тем, кто стоял в Малфой-мэноре и смотрел, как Беллатриса пытает Гермиону.       А сейчас? Сейчас Гарри трясло от того, что какой-то настырный ублюдок с фиолетовыми глазами прикасается к Драко. Каждый раз, когда Велтен клал руку ему на плечо, наклонялся к уху, поправлял мантию, ему хотел просто, по-маггловски, набить ему морду. Хотел, чтобы эти руки исчезли. Хотел, чтобы никто больше не смел к нему прикасаться.       Это было неправильно. Это было безумно. Это не укладывалось ни в какие рамки. Но Гарри ничего не мог с собой поделать.       Солнце поднималось всё выше, разгоняя утренний туман. В замке начиналась жизнь: слышались голоса, хлопали двери, где-то кричала миссис Норрис. Гарри встал, отряхнул джинсы и пошёл на завтрак.       В Большом зале было шумно. Гриффиндорский стол гудел, как потревоженный улей: первокурсники перешёптывались, старшекурсники спорили о домашних заданиях. Рон жевал яишницу с удвоенной скоростью, разбрызгивая крошки во все стороны. Гермиона, как всегда, читала какую-то книгу и делала записи в блокноте, понятные лишь ей самой. — Ты опять хмурый, — заметил Рон, отрываясь от еды. — Я всегда хмурый, — ответил Гарри. — Раньше ты был весёлым. — Раньше я не думал.       Рядом Рон готов был взорваться. Он хотел спросить о чём-то, но передумал — только скривился и уткнулся в тарелку. Гермиона уже открыла рот, чтобы что-то сказать, но в этот момент в зал вошли немцы.       Велтен шёл первым, как всегда — высокий, самоуверенный, с расстёгнутой на две пуговицы рубашкой. Фиолетовые глаза скользнули по залу, задержались на Гарри, и он улыбнулся — той самой улыбкой, которая заставляла Гарри сжимать кулаки. Анника шла за ним, как тень, и её кудри снова выбились из пучка, падали на лицо, и она постоянно убирала их.       Они сели за стол Слизерина. Велтен — рядом с Драко, Анника — чуть поодаль, ближе к краю, будто хотела стать незаметной.       Поттер смотрел на них, сжимая вилку так, что костяшки побелели, а металл жалобно скрипел под пальцами. А Гарри смотрел и чувствовал, как внутри закипает злость — горячая, глупая, неуместная. Он не имел права злиться. Не имел права вообще что-либо чувствовать по отношению к Драко Малфою. Но не мог остановиться. — Гарри, — позвала Гермиона. — Что? — он резко обернулся. — Ты снова на него смотришь. — Я не смотрю. — Нет, ты смотришь!..       Гарри хотел возразить, но не успел. Рон отодвинул тарелку так резко, что она чуть не упала на пол, и его лицо, обычно добродушное, раскраснелось от злости. — Ты совсем, Поттер? — он повысил голос, и несколько человек за соседним столом обернулись. — Ты с ума сошёл? Мы тут сидим, разговариваем с тобой, а ты даже не слышишь! Ты вообще нас замечаешь? Или твой мир теперь крутится только вокруг Малфоя? — Рон, — попыталась осадить его Гермиона, но Уизли уже не остановить. — Нет, Гермиона! — Рон встал, и его стул с грохотом отодвинулся назад. — Я молчал. Молчал, когда он пялился на него весь первый месяц. Молчал, когда он пропадал неизвестно где, вместо того чтобы быть с друзьями. Но я больше не могу! Ты, Поттер, совсем забыл, кто мы? Мы — твои друзья! Мы прошли с тобой через всё! А ты… — Рон, — Гарри тоже встал, и в его голосе появилась сталь. — Прекрати. — Не прекращу! — Уизли ударил кулаком по столу, и тарелки подпрыгнули. — Я устал смотреть, как ты себя гробишь! Из-за кого? Из-за Малфоя? Того самого, кто желал нам смерти? Кто называл Гермиону грязнокровкой? Ты забыл, Поттер? А я не забыл! Я помню, как он стоял в «Малфой-мэноре» и смотрел, как Беллатриса пытала Гермиону! И ты — ты хочешь его защищать?       Гарри замер. В зале стало тихо. Даже немцы перестали болтать. Драко сидел, не поднимая глаз, и его лицо было белым, как мел. — Я не забыл, — тихо сказал Гарри. — Но люди меняются. — И ты веришь в это? — Я должен.       Рон смотрел на него долгим взглядом. Потом выдохнул — шумно, сбито — и, не сказав ни слова, вышел из зала. Гермиона посмотрела на Гарри, потом на дверь, за которой скрылся Рон. Её глаза были влажными. — Он просто переживает, — сказала она. — Мы все переживаем.       Гарри кивнул, но ничего не ответил. Он снова посмотрел на стол Слизерина. Драко сидел, не двигаясь, и его плечи были напряжены. Велтен что-то шептал ему на ухо, но он, казалось, не слышал.       После завтрака Гарри пошёл на зелья. В подземельях было холодно, сыро и пахло чем-то кислым. Снейп, как всегда, был мрачен: чёрные глаза сканировали класс, выискивая жертву. — Сегодня вы будете варить зелье волнения, — сказал он, и его голос сочился ядом. — Надеюсь, вы не переволнуетесь настолько, что подорвёте котёл. Особенно вы, Лонгботтом.       Класс захихикал. Невилл покраснел и вжал голову в плечи.       Гарри сел на своё обычное место — рядом с Роном и Гермионой. Уизли нервно теребил край мантии и не смотрел на Гарри. Гермиона, наоборот, была сосредоточена и спокойна.       Велтен и Анника заняли места за столом слизеринцев, позади парты, где сидел Малфой. Парень, как всегда, был самоуверен: откинулся на стуле, лениво оглядел класс. Его фиолетовые глаза остановились на Гарри, и он усмехнулся.       Снейп начал объяснять инструкцию приготовления. Поттер старался слушать, но его взгляд то и дело возвращался к Драко. Зелье варилось долго. Гарри старался сосредоточиться, но мысли путались. Он смотрел, как Велтен касается руки Драко, как тот вздрагивает, напрягая плечи. И когда терпение Гарри лопнуло, Велтен поднял голову. — Эй, Поттер, — сказал он, и в его голосе была насмешка. — Ты всегда такой внимательный на уроках? Или сегодня особый случай?       Гарри сжал палочку. — Отвали, — ответил он. — О, я не нападаю, — Велтен улыбнулся. — Я просто… любуюсь. Твоей реакцией. Она очень… показательная. — Прекратите оба, — сухо сказал Снейп. — Мистер Гросс, вы хотите потерять баллы для вашей школы? — Нив коем случае, профессор, — Велтен отвернулся, но его улыбка осталась.       Снейп начал урок — что-то о зелье волнения, о правильной последовательности ингредиентов, о температуре, которая не должна превышать… Гарри не слушал. Он смотрел на них. На то, как Велтен наклоняется ещё ближе. Как его пальцы скользят по столу, почти касаясь чужой руки.       А потом он опустил руку ниже. На колено.       Не небрежно — нарочито медленно, смакуя, будто ждал этого момента. Его пальцы легли на чужую ногу, сжали, погладили — и Гарри увидел, как Драко замер. Весь. Как перестал дышать. Как побелели костяшки его пальцев, вцепившихся в край стола.       Он увидел это. И всё внутри него оборвалось.       Злость, которая копилась неделями, вдруг перестала быть горячей. Она стала холодной. Ледяной. Той, от которой не кричат — от которой действуют.       Он медленно поднял голову. Его глаза встретились с фиолетовыми. Велтен улыбался — нагло, самоуверенно, как кот, который знает, что мышь никуда не денется. Его рука всё ещё лежала на колене Драко. Не убирал. И когда терпение лопнуло, Велтен поднял голову. — Du bist besessen von ihm, Potter, — сказал он громко, так, чтобы услышали все. Его голос разнёсся по классу, заставив учеников затихнуть. — Das ist es, was dich so leicht zu durchschauen macht.       В классе повисла тишина. Немцы зашушукались, переглядываясь. Кто-то из них удивлённо поднял бровь, кто-то испуганно замер. Гриффиндорцы зашептались, косясь на Гарри. Слизеринцы, не понимая языка, начали выпытывать у немцев, что сказал Велтен. Те переводили шёпотом, и по рядам прокатилась волна изумления. — Что он сказал? — Он сказал… — Какого… — Это угроза?       Гарри медленно поднял голову. Его глаза встретились с фиолетовыми. Велтен улыбался — нагло, самоуверенно, думая, что вновь унизил его незнанием языка.       Поттер встал. Резко. Стул с грохотом отлетел назад, ударившись о парту позади. В классе стало тихо — так тихо, что было слышно, как шипит зелье в котлах и где-то далеко капает вода из прорванной трубы. Снейп замер у доски, опустив мел. Гарри повернул голову. Медленно. С ленцой. Щелчок сустава прозвучал в тишине, как выстрел. — Du projizierst, Gross, — сказал Гарри. Голос его был холоден, как лёд. Он чеканил слова, не торопясь, вкладывая в них всю злость, которая копилась неделями. — Nicht jeder denkt mit dem, was zwischen deinen Beinen hängt.       Велтен подорвался с места. Его стул отлетел к стене и с грохотом упал на пол. Они столкнулись на середине класса — схватили друг друга за грудки, и их лица оказались в опасной близости. Гарри чувствовал его дыхание — горячее, сбитое, пахнущее яростью.       Немцы вскочили. Кто-то закричал. Гриффиндорцы замерли, не зная, что делать. Слизеринцы смотрели с холодным любопытством. — Ты… — прошипел Велтен, и его фиолетовые глаза расширились. — Я, — ответил Гарри, не отступая ни на миллиметр. — Убирайся от него. — От кого? — Велтен усмехнулся, но усмешка вышла кривой. — Ты понял, о ком я. — А если нет? — Тогда я объясню. Доходчиво. — Откуда ты знаешь немецкий? — выдохнул Велтен, пытаясь перехватить инициативу. — Учил. По ночам. Пока ты спал. — Врёшь. — Проверь.       Класс замер. Никто не дышал. Снейп не вмешивался. Он стоял у доски, сложив руки на груди, и наблюдал. В его чёрных глазах, обычно таких холодных, сейчас читалось что-то другое. Удовольствие. — Ты совершаешь ошибку, Поттер, — прошипел Велтен, переходя на английский. — Большую ошибку. — Может быть, — Гарри усмехнулся. — Но я совершаю её с удовольствием.       Краем глаза он заметил движение. Драко развернулся к ним полуоборотом. Его лицо было бледным, глаза расширены. В них читался страх — настоящий, живой. Он смотрел на Гарри, и в этом взгляде было что-то, чего Гарри не видел раньше.       Это придало ему сил. Он резко оттолкнул Велтена. Тот не удержал равновесия — его ноги запутались в собственной мантии, и он рухнул на пол, больно ударившись локтем о каменные плиты. Кто-то из немцев охнул, кто-то закрыл лицо руками.       Поттер стоял над ним. Не двигался. Смотрел сверху вниз. Насмешливо. Холодно. Так, как когда-то смотрел на него Драко — с высоты своего превосходства, которое никто не мог поколебать. — Больше не трогай его, — сказал Гарри. Голос его был тихим, но в этой тишине каждое слово звучало как приговор. — Иначе в следующий раз я не остановлюсь.       Велтен поднялся, отряхнул мантию. Его лицо горело — от стыда, злости и унижения. Он не привык проигрывать. Не привык, чтобы его ставили на место. — Ты пожалеешь, — прошипел он. — Посмотрим.       Кто-то из своих схватил Велтена за плечи, оттаскивая назад. Немцы загалдели, пытаясь успокоить его. Велтен рвался вперёд, но его держали. — Ich fordere dich heraus! — закричал он, переходя на немецкий. — Auf ein Duell! Heute Abend! Am alten Duellplatz!       Гарри перевёл взгляд на Снейпа. Тот поднял бровь — но не вмешался. Не сказал ни слова. — Принимаю, — сказал Гарри.       В классе стало тихо. Немцы переглядывались. Гриффиндорцы смотрели с ужасом. Слизеринцы — с предвкушением. Снейп медленно подошёл к своему столу, взял мелок и продолжил писать на доске, будто ничего не произошло. — Продолжаем урок, — сказал он.       Когда занятие закончилось, Гарри не спешил. Он спокойно собрал вещи — медленно, даже лениво, будто ничего не произошло. Будто он не смотрел только что в глаза человеку, который бросил ему вызов и внутри не кипело всё от злости и адреналина. Он закинул сумку на плечо и вышел в коридор.       Поток студентов обтекал его, кто-то косился, кто-то шептался, но Гарри не обращал внимания. Он прошёл мимо лестницы, мимо портретов, которые провожали его любопытными взглядами, и свернул в пустой коридор. Здесь пахло пылью и старым камнем, факелы горели тускло, и тени от колонн ложились на пол длинными полосами.       И тут его схватили.       Резко. Сильно. Чья-то рука вцепилась ему в предплечье, пальцы сжались так, что Поттер почувствовал, как ногти впиваются в кожу даже через ткань мантии. Его дёрнули в сторону, заталкивая в какое-то тёмное помещение. Он не успел ни выругаться, ни вытащить палочку — его просто потащили, как куклу, не спрашивая согласия. Дверь за ним захлопнулась с глухим стуком, и в ту же секунду его прижали спиной к холодной стене.       Гарри ударился затылком о каменную кладку, перед глазами вспыхнули искры. Сумка с глухим стуком упал на пол. — Ох… — выдохнул он, пытаясь сфокусировать взгляд.       Чья-то рука сжала ворот его рубашки. Сначала просто схватила, а потом подтянула вверх, заставляя Гарри приподняться на носки, почти повиснуть на чужой хватке. Ткань впилась в шею, затрудняя дыхание.       Он открыл глаза и увидел Драко.       Они стояли так близко, что Гарри чувствовал его дыхание — горячее, сбитое, оно касалось его губ, щеки, путалось в волосах. Тело Малфоя было напряжено, как струна, и Поттер чувствовал его жар даже через слои одежды. Грудная клетка касалась его груди при каждом вдохе.       В серых глазах горела ярость, которую он никогда раньше не видел. Не ту холодную, привычную злость, а живую, почти бешеную. Зрачки расширены, дыхание рваное. Пальцы дрожали, сжимая ткань рубашки, и Гарри чувствовал эту дрожь — она передавалась ему, заставляя его собственные пальцы подрагивать. — Что ты ему сказал? — прошипел Драко, и его голос был низким, хриплым, почти неузнаваемым. — Что вы там говорили? На немецком? Что он сказал? Что ты ответил?       Гарри смотрел на него. Не отвечал. Просто смотрел в эти глаза, в которых метались молнии. — Поттер! — он дёрнул его за воротник, заставляя приподняться ещё выше, и Гарри почувствовал, как рубашка впивается в шею сильнее. — Я требую ответа! Что ты ему сказал?!       Его лицо было в сантиметре от лица. Он чувствовал запах мяты, зелий и чего-то ещё — того самого, что преследовало его последние недели. Его губы были совсем рядом, и Гарри поймал себя на мысли, что смотрит на них. Что не может остановиться. — Ничего, — тихо сказал он, спокойно — слишком спокойно для человека, которого только что затащили в тёмный класс и прижали к стене. — Просто… поставил его на место. — Не ври мне! — Малфой зарычал, и его пальцы сжались ещё сильнее. — Я видел, как он на тебя смотрел. Что ты ему сказал?! — Сказал, чтобы он убрал руки, — ответил Гарри, и уголок его губ дёрнулся в усмешке. — Сказал, что если он ещё раз до тебя дотронется, я… — Что? — Драко дёрнул его, и голова Гарри мотнулась, затылок снова стукнулся о стену. — Что ты сделаешь? — То, что должен был сделать давно. — Я не просил тебя вмешиваться! — Драко почти кричал, и его дыхание обжигало лицо. — А я и не ждал просьбы, — Гарри не отводил взгляда.       Драко замер. Его глаза — серые, с голубыми прожилками, которые Гарри теперь замечал всегда — смотрели на него в упор. — Ты… — начал он, и его голос дрогнул. — Ты достал со своим героизмом. Я не девчонка, которую нужно защищать! Я сам могу…       Он не договорил. Потому что Гарри больше не слушал.       Он смотрел. На разъярённые глаза, которые метали молнии. На бледное лицо, на котором выступил румянец. На губы — чуть приоткрытые, влажные, ещё готовые выплюнуть очередное проклятие. Нижняя губа чуть подрагивала, и Гарри заметил, как Драко закусил её, когда замолчал.       Гарри смотрел и не мог остановиться. Не мог отвести взгляд. Не хотел. Скользнул по скулам, тени от ресниц, мазнул по линии челюсти, замер на губах. И застрял там. — ..Ты меня вообще слушаешь? — прошипел Драко, но в его голосе уже не было прежней уверенности.       Гарри не ответил. Он смотрел на его губы. И ничего не мог с собой поделать. Он чувствовал, как его собственное дыхание сбивается, а сердце готово вот-вот выпрыгнуть из груди. Как воздух между ними становится плотнее, тяжелее, как будто пространство сжимается.       Драко замер. Его пальцы на воротнике дрогнули. Хватка ослабла, но он не убрал руку. Они стояли так — слишком близко, слишком долго, и Поттер чувствовал, как чужое дыхание смешивается с его, как тепло тела проникает сквозь одежду. — Поттер… — голос был тихим, почти шёпотом. — М? — Гарри поднял глаза. Встретился с серыми. В них уже не было ярости. Только что-то новое. Растерянность. Испуг.       Драко смотрел на него долгим взглядом. Его пальцы разжались. Он отпустил воротник, и Гарри почувствовал, как ткань перестаёт душить. Он отступил на шаг. Потом на второй. Его руки опустились вдоль тела, и Гарри заметил, как они дрожат. — Ты… — начал Драко и замолчал. Провёл рукой по лицу, стирая пот, смахивая выбившуюся прядь. Его грудь тяжело вздымалась. Он уже сделал шаг к двери, развернулся, уже собрался уйти.       Гарри не знал, что делает. Не думал. Тело двигалось быстрее мозга, быстрее страха, быстрее здравого смысла. Он шагнул вперёд — резко, хищно, как тот самый зверь, которого все боялись, но никто не видел. Схватил Драко за плечо, развернул, и его ладонь скользнула выше, сжала шею — не душа, а придерживая, чувствуя, как бешено бьётся пульс под пальцами. Драко дёрнулся, но Гарри уже прижимал его спиной к пыльной парте. — Что ты… — выдохнул Малфой, но договорить не успел.       Поттер надвинулся на него, и их тела соприкоснулись — грудью к груди, бёдрами к бёдрам. Он чувствовал, как дрожит Драко, как его дыхание сбивается, каждый мускул напряжён, но не для удара — для чего-то другого. Гарри толкнул его, заставляя пятиться, пока край стола не упёрся в поясницу. Парта жалобно скрипнула. Гарри не остановился. Подхватил Драко под бёдра — руки скользнули по бокам, сжали, приподняли — и усадил на крышку. Старую, исцарапанную, покрытую слоями вековой пыли. Она треснула, но выдержала.       Драко оказался зажат. Ноги разведены, мантия задралась, открывая колени, бёдра, край рубашки, выбившейся из брюк. Гарри стоял между ними, вплотную, чувствуя, как чужие ноги смыкаются вокруг его талии — непроизвольно, неосознанно. Драко пытался оттолкнуть его — ударил в грудь, потом в плечо, потом снова. Ладони глухо ухали по мышечной ткани. — Ты с ума сошёл! — выкрикнул Драко, но его голос сорвался. — Поттер! Отпусти! Я…       Гарри не слушал. Он просто стоял, смотрел на него сверху вниз, на этого злого, красивого, дрожащего человека, и чувствовал, как внутри рушатся последние барьеры. Его руки скользнули по бёдрам Драко — сжали, погладили, впились пальцами в ткань брюк.       Малфой всё ещё колотил его. Удары становились слабее, неувереннее, больше похожие не на сопротивление, а на попытку удержать дистанцию, которую уже никто не собирался соблюдать. Его кулак замер на груди Гарри. Не убрал. — Прекрати, — выдохнул Гарри. — Сам прекрати! — Драко ударил ещё раз, но его ладонь замерла, пальцы разжались, легли на грудь.       Гарри перехватил его запястья. Сжал так, что костяшки хрустнули. Драко дёрнулся, но не вырвался. Поттер завёл его руки за спину, прижимая к пояснице, и Малфой выгнулся, подаваясь вперёд — ещё ближе. — Отпусти… — Нет. — Я сказал… — А я сказал — нет.       Гарри чувствовал, как под его пальцами бьётся пульс — быстро, сбивчиво, как у зверя, попавшего в капкан. Чувствовал, как дрожит тело, напряжены мышцы, а Драко задерживает дыхание, когда он наклоняется ближе.       Он наклонился. Их лбы коснулись. Горячее дыхание смешалось, и Поттер почувствовал, как по спине пробежал холодок — не от страха, от предвкушения. — Ты… — Драко замер.       Гарри закрыл глаза и прильнул к его губам. Это был не нежный поцелуй. Не тот, о котором пишут в книгах. Жёсткий, неуклюжий, почти жестокий. Они столкнулись зубами — Драко дёрнул головой, пытаясь отстраниться, но Гарри не позволил. Его рука скользнула с запястья на затылок, сжала волосы, потянула, заставляя замереть. — Нет… — прошептал Драко в его губы. — Нет, Поттер, ты не…       Гарри впился в его рот снова. Язык скользнул по нижней губе, дразня, заставляя приоткрыться. Драко сжал зубы, но Гарри надавил, и они разжались — и он ворвался внутрь. Горячий, жадный, требующий ответа. Вкус — мяты, зелий, чего-то сладкого, того самого, что преследовало его все эти недели.       Малфой всё ещё сопротивлялся. Его освободившиеся ладони упирались в плечи Гарри, пальцы впивались в ткань, пытаясь оттолкнуть. Но с каждым движением силы уходило всё больше. Его ноги сжались вокруг талии Гарри, притягивая ближе, а не отталкивая. — Пусти… — выдохнул он. — Поттер… не надо…       Гарри не слушал. Он целовал его так, будто хотел выжечь всё, что было между ними. Всю вражду. Всё непонимание. Все годы, потраченные на ненависть. Язык скользил по чужому нёбу, обводил зубы, сплетался с чужим, который уже не отстранялся — отвечал. Робко сначала, потом смелее, потом с той же отчаянной жадностью.       Драко застонал. Не в губы — в грудь Гарри, уткнувшись лицом в его плечо. Пальцы, которые секунду назад отталкивали, вцепились в его рубашку. Сжали ткань так, что побелели костяшки. — Зачем… — прошептал Драко. — Зачем ты…       Он не ответил. Свободной рукой он скользнул по бедру — сжал, погладил, поднялся выше, к талии, скользнул под край рубашки. Кожа под его пальцами была горячей и влажной. Драко вздрогнул, выгнулся, и его ноги сжались сильнее.       Гарри снова накрыл его губы своими. Жёстче. Глубже. Их языки сплелись, и он забыл, как дышать. Они сталкивались зубами, и Поттер чувствовал металлический привкус крови — свою или чужую, он не знал.       Малфой уже не сопротивлялся. Его руки скользнули с плеч на шею, обвили, притягивая ближе. Пальцы запутались в волосах Гарри — дёрнули, заставляя запрокинуть голову, и Гарри зарычал в поцелуй, чувствуя, как по коже разливается жар. Его собственная рука сжала бедро, впиваясь в него через ткань брюк, а другая скользнула по спине, под мантию, под рубашку, касаясь голой кожи. — Чёрт… — выдохнул Драко. Его голос дрожал.       Гарри отстранился, чтобы вдохнуть — воздуха не хватало. Их лбы коснулись, дыхание смешалось. Он смотрел в серые глаза, расширенные, почти чёрные в полумраке. Губы Драко были припухшими, и Гарри хотел их снова. Он уже наклонялся, когда металл холодно коснулся виска.       Драко снял с него очки. Резко, рвано, зацепив за ухо. Без них мир был размытым, но Гарри не нужно было видеть. Он чувствовал. Горячие губы, скользящие по его. Язык, который дразнил, требовал и отвечал. Пальцы, сжимающие затылок, прижимающие ближе, не давая отстраниться.       Очки повисли в руке Драко, дужка врезалась в висок, холодная и твёрдая. Он чувствовал эту боль, и она была прекрасна. Она напоминала, что это реально. Что Драко здесь. Что он целует его в ответ.       Малфой втянул его нижнюю губу в рот, прикусил, и Гарри застонал — глухо, отчаянно. Его рука скользнула по спине Драко ниже, сжала ягодицу, притягивая ближе. Тот выгнулся, подаваясь навстречу, и их бёдра соприкоснулись — Поттер чувствовал его через ткань брюк, твёрдый, горячий, пульсирующий.       Они целовались так, будто завтра не наступит. Будто кто-то пытался разорвать их, и каждая секунда могла быть последней. Гарри вжимал Драко в парту, и та скрипела, жалобно, предупреждающе, но им было плевать. Руки Драко скользили по его спине — то сжимали, то гладили, то вцеплялись в ткань, будто боялись, что он исчезнет.       Гарри снова ворвался в его рот, и Драко ответил — так же жадно, так же отчаянно. Их языки сплелись, и Гарри забыл, как дышать. Воздух закончился, но он не мог остановиться. Втянул нижнюю губу Драко в рот, прикусил, и тот застонал — громче, откровеннее, и этот звук разорвал что-то внутри. — Ещё...— прошептал Малфой. Или ему показалось.       Гарри не знал. Не мог разобрать. Он только чувствовал, как чужие пальцы сжимают его волосы, как дужка очков врезается в висок, как их сердца колотятся в унисон. Его рука скользнула под рубашку Драко выше, коснулась рёбер, мышц, напряжённых под горячей кожей. Тот вздрогнул, выдохнул ему в рот, и его пальцы вцепились в чужой затылок.       Поцелуй не заканчивался. Они не могли насытиться. Каждый раз, когда Гарри отрывался, чтобы вдохнуть, Драко тут же тянул его обратно. Каждый раз, когда Малфой пытался что-то сказать, Поттер затыкал его губами. — Поттер… — выдохнул Драко. — Гарри…       Имя, произнесённое его голосом — хриплым, сбитым, почти умоляющим, — ударило под дых. Он зарылся пальцами в чужие волосы, сжал, потянул, заставляя запрокинуть голову, и впился в его шею. Не целовал — кусал. Драко выгнулся, прижимаясь ближе, и Гарри чувствовал, как его собственная рука скользит по чужому бедру, выше, туда, где ткань брюк натянулась.       Драко был твёрдым. Поттер чувствовал это через ткань, через свои собственные брюки, и это сводило с ума. Он прижался сильнее, потираясь, и Драко застонал — громко, откровенно, запрокидывая голову. Его рука скользнула с затылка на грудь, сжала рубашку, дёрнула, притягивая ближе. — Ты… — прошептал Драко. — Ты с ума меня сведёшь...       Гарри не ответил. Он поцеловал его снова — жёстче, глубже, и Драко застонал, выгибаясь навстречу.       Парта под ними скрипела, пыль поднималась в воздух, оседала на их спинах, в волосах, на мантиях. Мир за окном перестал существовать. Не было Хогвартса, войны, родственников, друзей. Были только они. Горячие губы, дрожащие руки, и поцелуй, который не заканчивался.       Гарри провёл рукой по животу Драко, поднимаясь выше, к груди, коснулся соска. Драко вздрогнул, выдохнул ему в рот, и его пальцы вцепились в плечи Гарри, царапая кожу даже через ткань футболки. — Ещё, — прошептал Гарри в его губы. — Хочу ещё. — Безумец.. — ответил Драко и потянул его ближе.       Они целовались так, словно кто-то невидимый пытался разорвать их, и каждая секунда могла быть последней. Гарри вжимал Драко в парту, и та скрипела под их весом — жалобно, предупреждающе, будто старуха, которая видели слишком много запретных поцелуев за свою долгую жизнь. Но им было плевать.       И вдруг за дверью раздались шаги.       Громкие, тяжёлые, они эхом разносились по пустому коридору, приближаясь с каждой секундой. Кто-то шёл. Не один. Голоса — приглушённые, но отчётливые. Каблуки цокали по каменному полу, кто-то смеялся, кто-то переговаривался, и с каждой секундой они становились всё ближе.       Драко замер первым. Его тело напряглось, пальцы вцепились в плечи Гарри, ногти впились в кожу даже через ткань рубашки, почти порвав. Гарри тоже услышал. Замер, не дыша, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, готовое выпрыгнуть.       Они застыли в нелепой позе: Гарри стоял между разведённых ног Драко, их тела прижаты друг к другу так плотно, что, казалось, между ними не осталось ни миллиметра. Его лицо уткнулось в изгиб чужой шеи, губы — на бьющемся пульсе, и он чувствовал, как под его ртом бешено колотится кровь. Драко от испуга лишь надавил сильнее, притягивая Гарри ближе, будто пытался спрятаться в нём, раствориться в его теле. — Чёрт, — прошептал он, и его дыхание обожгло ухо Гарри горячим, влажным шёпотом.       Поттера вдруг пробил смех. Тихий, нервный, почти истеричный — он вырвался откуда-то из глубины, дрожащими губами в чужую кожу. Он не мог остановиться. Вся эта ситуация — они в пыльном заброшенном классе, на старой парте, с растрёпанными волосами и припухшими губами, а за дверью кто-то ходит, и они как два подростка, которых могут застать за… — Заткнись! — прошипел Драко, дёрнув его за волосы. — Заткнись, Поттер, ради всего святого! Нас услышат! — Не могу, — выдохнул Гарри, но попытался сдержаться. Его плечи тряслись, и он закусил губу, чтобы не рассмеяться снова. — Это не смешно! — глаза Малфой зло сверкнули в полумраке. — Нет... Это очень смешно, — выдохнул тот, зарываясь лицом в его шею, чтобы заглушить смех. Он чувствовал, как Драко дышит — тяжело, прерывисто, как его руки дрожат на его плечах.       Шаги приближались. Совсем близко. Кто-то прошёл мимо двери, задержался на секунду, и Драко замер, не дыша. Они оба не дышали. Гарри чувствовал, как бешено колотится его сердце — под пальцами, под губами, в груди, прижатой к его. И своё — где-то в горле, готовое вырваться. — Дверь закрыта? — едва слышно спросил Драко. Его голос дрожал.       Гарри поднял голову. Посмотрел на дверь — старую, рассохшуюся, с щелью, в которую был виден свет факелов. Щеколда болталась, не запертая. Он перевёл взгляд на Драко. Те серые глаза, расширенные, почти чёрные в полумраке, смотрели на него с ужасом. — Нет, — сказал он одними губами.       Драко сжался. Его ноги, обвивавшие талию, напряглись, притягивая его ещё ближе. Гарри почувствовал, как непривычно дрожат его руки, сбитое дыхание касается его щеки, а его собственное сердце начинает биться в такт чужому.       Шаги стихли. Голоса удалились. Кто-то засмеялся в конце коридора, и звук растаял в сырой тишине подземелья. На секунду показалось, что они ушли. Что опасность миновала. Драко расслабил плечи, выдохнул — шумно, облегчённо, — и его пальцы на затылке Гарри ослабили хватку.       Он совершил ошибку.       В тот самый момент, когда шаги за дверью снова приблизились — тяжёлые, уверенные, совсем рядом, почти у самой двери, — Гарри, не раздумывая, не анализируя и не боясь последствий, наклонился. Он не просто провёл языком. Он прижался губами к шее Драко — туда, где бился пульс, где кожа была тонкой, почти прозрачной, а под ней чувствовалось каждое биение чужого сердца. Замер на секунду. Вдохнул. Запах — мята, зелья, чистый пот, и что-то ещё, сладкое, терпкое, своё, от чего у Гарри закружилась голова.       А потом он медленно, очень медленно, провёл языком. От яремной впадины, где кожа была особенно нежной, вверх, по изгибу шеи, к мочке уха. Язык скользил по влажной, горячей коже, чувствуя каждый миллиметр, мускул, каждую дрожь. Вкус — солоноватый, с горчинкой, со сладковатым послевкусием мяты. Гарри закрыл глаза, позволяя этому вкусу заполнить рот, язык, горло, проникнуть в кровь. Он чувствовал, как Драко вздрагивает под его губами, как напрягаются мышцы, как сбивается дыхание. Чувствовал, как его собственное тело отвечает — жаром, дрожью, желанием вжаться сильнее, прикусить, оставить след, заявить о своём праве. — Ах! — вырвалось у Драко. Тихий, сдавленный, почти испуганный звук, но в гробовой тишине заброшенного класса, где даже пылинки, казалось, замерли в воздухе, он прозвучал как выстрел.       Гарри почувствовал, как по его спине пробежал ток.       За дверью шаги замерли. Драко замер. Гарри замер. Сердце колотилось все быстрее. — Ты слышал? — раздался приглушённый голос. — Что? — Там кто-то есть. — Да тебе показалось. — Нет же, я точно слышал. Кто-то ахнул. Будто испугался. Или… — Может, студенты. Репетируют. Или прячутся. — Или крысы. В этой части замка их полно. — Пошли, опоздаем.       Шаги снова зазвучали — удаляясь, становясь тише, глуше. Растворились в коридоре.       Драко выдохнул — с шумом, с облегчением. Его лоб упал на плечо Гарри, и он замер, тяжело дыша. Пальцы всё ещё сжимали его плечи.       Поттер не двигался. Он чувствовал, как чужое дыхание касается его шеи и быстро бьётся сердце — где-то совсем близко, за тонкой тканью рубашки. Его язык всё ещё помнил вкус. — Ты… — прошептал Драко. — Ты с ума сошёл. — Возможно. — Нас могли поймать. — Не поймали. — А если бы? — Тогда объяснили бы. — Что?! Что мы объяснили бы? «Профессор, мы просто целовались в заброшенном классе, потому что не могли терпеть»? — Звучит правдоподобно.       Драко поднял голову. Его глаза были красными, влажными, и в них горела злость — не та, холодная, а живая, почти бешеная. — Ты... Придурок! — сказал он. — А ты всё ещё не отстранился, — заметил Гарри.       Драко замер. Посмотрел на свои руки, сжимающие чужие плечи, бёдра, что не переставали стискивать талию, на их тела, прижатые друг к другу так плотно, что, казалось, между ними не осталось ни миллиметра.       Одёрнулся. Резко. Словно обжёгся. Оттолкнул Гарри рукой в грудь — сильно, почти жестоко, и Гарри сделал шаг назад. Позволил. Не сопротивлялся. Только смотрел на Драко — на его красные щёки, сбитое дыхание, на то, как он отводит глаза, как поправляет мантию дрожащими руками. — Насколько я понял, увидимся на дуэли, Поттер, — сказал он, не глядя на Гарри. Голос его был ровным, холодным, но Гарри слышал дрожь, которую тот пытался скрыть. — Не опаздывай, Малфой, — ответил тот, и уголок его губ дёрнулся в усмешке.       Драко вылетел из класса, даже не закрыв дверь. Его шаги — быстрые, почти бегущие — застучали по коридору и стихли где-то вдали.       Гарри остался стоять, прислонившись к парте. Очки валялись на полу, в пыли, среди старых пергаментов и вековой грязи. Одна дужка торчала вверх, другая подогнулась, и стёкла тускло блестели. Гарри наклонился, поднял их, аккуратно стряхнул пыль. Надел. Мир снова стал чётким и резким. Он увидел смазанный пыльный след на полу. Увидел свои руки — они всё ещё дрожали.       Провёл языком по губам. Вкус — на языке, нёбе, на губах, и он не хотел его смывать. Мята, соль, что-то сладкое, терпкое, своё. Он закрыл глаза и позволил этому вкусу заполнить всё — лёгкие, кровь, особенно мысли.       Когда открыл — мир стал чуть ярче, чуть теплее. Гарри усмехнулся, поправил очки и вышел в коридор. Запах мяты всё ещё витал в воздухе, и он вдохнул его полной грудью.

꧁⎝ 𓆩༺✧༻𓆪 ⎠꧂

      Гарри стоял на старом поле для дуэлей с семи часов вечера. Место было заброшенным ещё с прошлого века — трибуны рассохлись, защитные руны на камнях потускнели, а магический купол, когда-то отражавший заклинания, теперь лишь слабо мерцал на ветру. Сюда никто не приходил просто так. Сюда приходили, чтобы драться.       Ветер трепал его мантию, бросал в лицо пыль и мелкие камешки, которые больно впивались в кожу. Гарри не уворачивался. Он стоял, сцепив челюсть, и смотрел на проход между скалами — единственный путь сюда.       Небо над головой было хмурым, тяжёлым, обещало дождь, но он всё не начинался — только давил своей серостью, заставлял воздух становиться плотнее, тяжелее. В такие вечера кажется, что сама земля задерживает дыхание перед чем-то неизбежным.       Велтен не пришёл.       В восемь Гарри перестал смотреть на вход. Просто уставился в одну точку на противоположной стене, где старая метка всё ещё тлела слабым зеленоватым следом от заклятия. Велтен сам выбрал это место. Сам назначил время.       В девять Гарри перестал надеяться. Он достал палочку, провёл диагностику периметра — пусто. Ни следов аппарации, ни магических аур, ни даже следов животных. Велтена не было. И, кажется, никогда не было.       Он убрал палочку. Медленно, почти механически. Дуэль перенесли. Или отменили. Или это была провокация с самого начала — чтобы он стоял здесь, как дурак, пока этот сноб спит в своей кровати. Или, что хуже, сидит где-нибудь с приятелями и тихо смеётся над тем, как легко Поттер купился.       «Герой войны ищет драки. Жалкое зрелище».       Гарри не знал, что злило его больше — то, что его обманули, или то, что он позволил себя обмануть. Ещё год назад он бы проверил. Ещё год назад он бы не пришёл. Но теперь… теперь ему просто нужно было что-то, что заглушит мысли.       Он вернулся в замок злой, разочарованный, готовый рвать и метать. Шёл быстро, почти бежал, сжимая палочку в кармане. Ему хотелось кричать. Или наткнуться на кого-нибудь и устроить сцену. Или чтобы кто-то просто попробовал его задеть — только дай повод.       Но коридоры были пусты. Часы показывали половину десятого. Ужин давно закончился, патрули уже разошлись, друзья — если их можно было так назвать — разбрелись по спальням. Рон, наверное, дрыхнет, накрывшись одеялом с головой. Гермиона читает в постели, хотя запрещено. Никто его не ждал. Никто не заметил, что его не было.       И ему осталось только идти в гостиную и попытаться уснуть.       Он не спал.       Гриффиндорская спальня встретила его тишиной. Тяжёлые портьеры задёрнуты, камин догорал, бросая красные блики на потолок. Гарри разделся, лёг, уставился в балдахин.       В двенадцать он сел на кровати. Посмотрел на спящего Невилла — тот тихо посапывал, свесив руку. Посмотрел на свои трясущиеся пальцы. Встал, оделся в темноте, сунул палочку в рукав.       Ему нужно было отвлечься. Библиотека ночью пахла пылью и старыми заклинаниями. Гарри знал, что мадам Пинс оставляет лазейку — западную дверь, которая не запирается до часу. Знать не значит использовать, но сегодня было плевать.       Он шёл по пустым коридорам, и тяжёлый розовый камень под ногами холодил даже через подошву. Где-то далеко плакал Пивз — или просто ветер выл в башнях. Гарри не оборачивался.       Он зажжёт свечи в дальнем углу библиотеки, возьмёт первый попавшийся фолиант и будет сидеть, пока усталость не сломает память. Он не будет думать о Драко. Не будет вспоминать его дыхание у своего уха.       Хах, он почти поверил в это. Но за поворотом, у лестницы на третий этаж, пахло мятой и сладкой терпкостью. И Гарри замер, не дыша, — потому что вечер, которого никто не ждал, только начинался.       Драко шёл из библиотеки. В руках — стопка книг по зельям, такая тяжёлая, что пальцы онемели. Снейп велел прочитать их до завтра, и Малфой не собирался рисковать — после всего, что произошло, он не мог себе позволить даже маленькую ошибку.       Коридоры были пусты. Только его шаги гулко отдавались от каменных стен, да где-то далеко капала вода — то ли труба прохудилась, то ли привидение решило поиграть с нервами. Драко шёл быстро, стараясь не думать о тяжести в руках. Книги были старыми, в переплётах из потрескавшейся кожи, и пахли пылью, плесенью и чем-то кислым — как все полезные книги.       Шум он услышал издалека. Громкие голоса, смех, крики. Несколько голосов, много голосов — они сливались в одно сплошное гудение, похожее на осиное гнездо. Кто-то взвизгнул. Кто-то заржал грубо, по-бычьи. Драко нахмурился и свернул в сторону старого дуэльного поля — туда, где студенты иногда устраивали поединки, когда преподаватели не смотрели. Место это было запрещённым, но это никого не останавливало.       Света в тоннеле почти не было. Только слабое мерцание от сырых камней и пара догорающих факелов на стенах. Малфой шёл осторожнее — книги мешали, и он то и дело задевал плечом выступы, рискуя рассыпать всю стопку.       Запахло пылью, землёй и холодным воздухом. Голоса становились громче.       Он вышел к полю. Толпа была плотной — человек тридцать, не меньше. Все столпились вокруг, образуя живое, дышащее кольцо. Драко разглядел знакомые мантии: тут были и гриффиндорцы, и слизеринцы, и даже несколько когтевранцев. Все смотрели в одну точку. Никто не заметил его прихода. В центре кто-то кричал. Голос был злой, надрывный, почти истеричный.       Потом раздался звук — глухой удар, будто тело упало на землю, — и толпа замерла. Тишина длилась секунду. Может, две. — Он его достал! — крикнул кто-то. Голос был радостным, почти восторженным. — Не лезь не в своё дело, Поттер!       Драко замер. Поттер. Дуэль.       Сердце пропустило удар. Потом забилось где-то в горле, готовое выпрыгнуть. Книги вдруг стали невесомыми — он их почти не чувствовал. Драко двинулся вперёд, сам не понимая, что делает.       Он протиснулся вперёд, расталкивая студентов локтями, игнорируя возмущённые крики. Кто-то толкнул его в ответ — он не обратил внимания. Кто-то сказал «поосторожнее» — он не услышал. Он видел только просветы между спинами, только мелькающие мантии и руки, которые пытались его остановить.       Он должен был увидеть. Сердце колотилось где-то в горле, готовое выпрыгнуть.       В центре круга стояли двое.       Гарри — растрёпанный, с расстёгнутым воротником, без мантии. Очки съехали набок, на скуле алела свежая царапина, из которой сочилась кровь, смешиваясь с потом. Правая рука была в крови — порез, неглубокий, но неприятный, и тёмные капли падали на пожухлую траву, оставляя на ней чёрные пятна. Он стоял, слегка согнувшись, тяжело дыша, и сжимал палочку так, что костяшки побелели до прозрачности. Локти в ссадинах, под глазом начинал расползаться синяк, но он не отступал ни на шаг. Грудь ходила ходуном, а взгляд — остекленевший, злой — был направлен ровно на противника.       Велтен — без рубашки, в одних брюках, босой, с палочкой, направленной прямо в грудь Гарри. Его торс блестел от пота в мерцающем свете факелов, мышцы перекатывались под кожей, как у зверя перед прыжком. Между ключицами темнела свежая гематома — фиолетовая, с багровым ободком, — Гарри успел ответить на его первую атаку. На лице — злая, хищная ухмылка, от которой по спине пробегал холодный пот даже у тех, кто стоял в толпе. Он играл с Гарри. Как кошка с мышкой. И явно наслаждался каждым мгновением. — Ты думал, я испугаюсь? — усмехнулся Велтен, растягивая слова, цедя их сквозь зубы. — Думал, что ты — главный? Думал, раз победил Тёмного Лорда, тебе всё можно?       Голос его звучал низко, вкрадчиво, как у человека, который уже решил исход боя и теперь просто получает удовольствие от процесса. — Я ничего не думал, — ответил Поттер, он был спокоен — страшно спокоен. В этой тишине, невозможной ровности было что-то пугающее, что-то от застывшей стали. — Я пришёл за тем, что ты обещал. Дуэль. Ты назначил. Я принял. Хоть и опоздал.       Он не кричал. Не оправдывался. Он просто констатировал факт, словно читал с пергамента. — Ты пришёл за тем, что тебе не принадлежит, — Велтен перевёл взгляд куда-то в сторону, и в этот момент Драко, стоявший в толпе, почувствовал, как этот взгляд касается его лица, скользит по нему, метит.       Один миг. Один короткий удар сердца.       Велтен усмехнулся шире. — Ты пришёл защищать того, кто тебя не просил. Который даже не знает, что ты здесь. Который, если честно, вряд ли бы пришёл, если бы знал. Зачем ты это делаешь, Поттер? Ради благодарности? Ради того, чтобы он на тебя посмотрел? — Это не тебе решать.       В голосе Гарри вдруг прорезалось что-то твёрдое. Стальное. Он сделал полшага вперёд, и толпа ахнула — никто не ожидал, что он наступает первым, будучи без мантии, поцарапанный, в крови.       Велтен сделал выпад. Одно движение — стремительное, почти незаметное. Палочка описала дугу, и из её кончика вырвалось заклинание, яркое, почти белое, с шипящим, жгучим хвостом. Оно летело прямо в грудь Гарри — без разрыва, без искр, без пара. Чистая, концентрированная сила.       Гарри не принял удар. Он ушёл в сторону, перекатился по земле, поднимая облако пыли, вскочил в ту же секунду, не тратя времени на подготовку. Не успел даже стряхнуть землю с лица. Ответил. Тоже быстро, тоже жёстко — серией коротких, резких заклинаний, одно за другим, без пауз, почти без дыхания. Они летели как пули: Stupefy! Impedimenta! Relashio! — и заставили Велтена отступить. Три шага назад. Пять. Семь.       Толпа взревела.       Они сражались жестоко. Без правил. Почти без магии — на дистанции в две руки магия становилась помехой, и они перешли на то, что было ближе, понятнее, первобытнее: кулаки, локти, подножки, захваты. Хрустела трава. Хрустели кости — негромко, противно. Кто-то в толпе вскрикивал при каждом ударе. Кто-то подбадривал. Кто-то зажимал рот ладонью.       Гарри блокировал, уходил, уклонялся — как змея, вода, как тот, кто учился выживать с одиннадцати лет. Но он не атаковал. Только защищался. Только отводил удары, убирал руку, ногу, корпус — уходил, уходил, уходил. Он не хотел бить. Он хотел, чтобы Велтен остановился сам.       Велтен же наседал. Его лицо исказилось яростью — той самой, которая не знает предела, которая не видит ничего вокруг. Жилы на шее вздулись, глаза налились кровью, а удары становились всё злее, всё опаснее, всё ближе к смертельным. — Что, Поттер, слабо? — крикнул Велтен, уклоняясь от очередного отбива, и голос его сорвался на хрип. — Боишься ударить? Боишься испачкать свои святые ручки? Или, что Малфой увидит, какой ты на самом деле? — Не боюсь, — ответил Гарри и сбил с ног ближайшего зрителя, который случайно оказался на его пути. Тот упал, взвизгнув, но Гарри даже не посмотрел в его сторону. Не моргнул. — Просто не хочу пачкать руки. — А я хочу.       Велтен бросил палочку. Она упала в траву с едва слышным шорохом, и на секунду в круге воцарилась странная, звенящая тишина. Никто не понял, что произошло. А потом Велтен рванул вперёд — без магии, без оружия, просто куски мяса, костей и дикой ненависти.       Рукопашная.       Гарри пропустил удар в скулу — голова дёрнулась вбок, шея хрустнула, мир перевернулся и поплыл. Очки слетели, упали куда-то в темноту, и всё вокруг стало размытым, зыбким, как под водой. Но он не растерялся — почувствовал, а не увидел, куда бить. Он схватил Велтена за плечи, рывком развернул, врезал коленом в живот.       Тот выдохнул — громко, хрипло, сдавленно, будто из него вышибло весь воздух разом, — сложился пополам, хватая ртом темноту. Гарри не стал ждать. Ударил локтем в спину — прямо между лопаток, резко, со всей силы, — и Велтен рухнул на колени, уткнувшись лицом в землю. Из его рта вырвался сдавленный кашель. — Сдавайся, — сказал Гарри. Голос его был тяжёлым, рваным, как дыхание после забега. Он стоял над Велтеном, трясясь от напряжения, и кровь с рассечённой скулы капала прямо на траву. — Хватит. Всё кончено. Никто ничего не докажет. — Никогда, — прохрипел Велтен, и в этом хрипе слышалась не боль, а бешенство.       А потом — быстрее, чем Гарри успел среагировать, — его рука метнулась в сторону, пальцы скользнули по траве, нашарили палочку. Нашли. Сжали. Направили. — Crucio!       Гарри отбил в последний момент — инстинкт, чистое зеркальное движение, которое он не контролировал разумом. Защита встала за мгновение до удара, но не полностью, лишь ослабила. Боль всё равно пробилась — не оглушающая, не смертельная, но страшная. Она прошла по нервам, как кислота, свернула мышцы узлом, вышибла воздух из лёгких. Поттер упал на одно колено, заскрежетал зубами, попытался не закричать. — Ах ты… — прошипел он сквозь стиснутые зубы, сжимая палочку до хруста. — Ах ты, тварь… — Что, Поттер? — Велтен поднялся, отряхнул колени, и на его лице снова засияла ухмылка — ещё шире и страшнее, чем раньше. — Не нравится? Думал, я буду играть по правилам? Нет, «мальчик». Я играю по своим.       Он шагнул вперёд. — Ты хотел справедливой дуэли? Её не будет. Ты хотел честно? Я не умею, уж извини. Я умею только побеждать.       Он снова бросил заклинание — Stupefy! — и Гарри едва успел выставить щит. Деревяшка треснула — звук был тонкий, мерзкий, как ломающаяся кость, — но выдержала. Велтен наседал, чеканя проклятия одно за другим. — Stupefy! — Protego! — Petrificus Totalus! — Protego! — Reducto!       Щит разлетелся на куски. Брызнуло золотыми искрами, воздух упруго ударил в грудь, и Гарри отбросило назад. Он пролетел метра три, упал на спину, головой врезался в твёрдую землю — больно, глухо, так, что в глазах потемнело, а по затылку разлилась горячая, пульсирующая волна.       Он не мог дышать. Не мог пошевелиться. Велтен навис над ним. Ноги — прямо перед лицом. Рука — с палочкой, упирающейся в горло. Глаза — пустые, злые и бездонные. — Сдавайся, — прошептал он. Тихо. Ласково. Как удав перед кроликом. — И я отпущу тебя. Признай, что он не твой. Признай, что ты не имеешь на него права. Что он никогда не будет твоим, Поттер, слышишь? Никогда. — Он не вещь, — выдохнул Гарри, и голос его звучал хрипло, почти неслышно. — Он — человек. И он сам решит, с кем ему быть. — Он уже решил. С тем, кто умеет брать. А ты умеешь только спасать. И то — не всех. — Ты ничего не знаешь о нём!.. — А ты?       Гарри замер. Велтен надавил палочкой сильнее — в горло упёрлось твёрдое дерево, и парень почувствовал, как кожу начинает жечь. — Сдавайся, Поттер. И я забуду про сегодня. Забуду, что ты лез не в своё дело. Забуду, что ты посмел встать между мной и тем, кого я выбрал. — Нет. — Тогда… — Expelliarmus!       Палочка вылетела из руки Велтена — быстрее, чем он успел моргнуть. Она описала высокую дугу, сверкнула в свете факелов и упала где-то в темноте, далеко за пределами круга, шлёпнувшись в грязь.       Гарри оттолкнул Велтена — резко, с ненавистью, — вскочил, шатаясь, подобрал с земли очки: одно стекло треснуло паутиной, другое покрылось грязью. Он надел их. Мир стал чуть чётче.       Он стоял, пошатываясь, разбитый, в крови, без палочки — она выпала где-то при падении — и всё равно выглядел так, будто только что выиграл.       Велтен замер на мгновение — и вместо того чтобы уйти, рванул назад. Он бросился на Гарри с голыми руками, не видя ничего, кроме слепой, животной ярости. Его кулак врезался Гарри в плечо — тот пошатнулся, но не упал. Велтен ударил снова — в корпус, в грудь, куда придётся, не разбирая цели. Он рычал. По-настоящему рычал, как загнанный зверь, у которого отняли самое дорогое. — Ты! — хрипел он, нанося удар за ударом. — Ты! Ничтожество! Ты не смеешь! Не имеешь права!       Гарри принимал удары. Отступал. Терпел. Но его глаза — сквозь треснувшее стекло очков — были холодны, как лёд.       Велтен размахнулся для последнего, решающего удара — в лицо, с разворота, всей массой.       Гарри ушёл вниз. Он не уклонился — он пропал. Буквально исчез из зоны поражения, присел, перекатился под рукой Велтена и оказался у него за спиной быстрее, чем тот успел моргнуть. А потом — рывок. Одно движение. Короткое, точное, жестокое. Гарри подхватил Велтена под колени и за шею и просто… опрокинул.       Тот рухнул на спину, как подкошенный. Голова ударилась о землю — глухо, страшно. Из груди вырвался сдавленный, мокрый хрип. Он попытался вскочить — не смог. Рванулся снова — ноги не слушались. Удар отнял дыхание, земля под ним была мокрой, скользкой, и каждый рывок только глубже вдавливал его в грязь.       Он остался лежать, растянувшись на спине, глядя в чёрное небо, и не мог пошевелиться. Только хватал ртом воздух, как выброшенная на берег рыба.       Гарри выпрямился. Медленно. Величественно. Так, как будто только что решил исход войны, а не очередной дворовой драки. Он стоял над поверженным врагом — разбитый, в крови, без палочки, — и при этом выглядел так, будто ему не было равных.       Он не стал добивать. Не стал унижать. Просто стоял и смотрел сверху вниз, и в этом взгляде читалось всё — презрение, усталость, что-то похожее на жалость. — Всё, — сказал он. Громко, на весь круг, на всю эту толпу, которая смотрела на него с открытыми ртами. — Хватит. Дуэль окончена!       Тишина длилась ещё секунду.       А потом толпа взорвалась.       Не сдержанные аплодисменты. Не вежливые одобрительные кивки. Настоящий, дикий, первобытный рёв. Гриффиндорцы орали, прыгали, хлопали друг друга по спинам — «Поттер! Поттер! ПОТТЕР!» — и этот крик разносился над полем, над замком, над всей долиной. Слизеринцы молчали, но и они смотрели с уважением — кто-то прятал глаза, кто-то не скрывал восхищения. Когтевранцы перешёптывались, разводя руками. Редкие Хаффлпаффцы свистели и аплодировали. — Видели это?! — вопил кто-то в первых рядах. — Видели?! Он его просто взял и положил! — Без палочки! Он сделал это без палочки! — Поттер — легенда!       Гарри не оборачивался. Он стоял над Велтеном — тот всё ещё не мог подняться, только смотрел на него снизу вверх с ненавистью и чем-то похожим на страх, — и кровь капала с его скулы на траву, а губы были сжаты в тонкую, жёсткую линию. — Убирайся, — тихо сказал он.       Тот смотрел на него бешеными глазами — красными, безумными, полными такого унижения и ярости, что у тех, кто стоял ближе всех, перехватило дыхание. Он хотел что-то сказать. Или броситься на Гарри с голыми руками снова. Или разрыдаться.       В этот момент из толпы выбежала Анника. Она смотрела на Гарри. — Велтен, — окликнула она тихо, почти шёпотом, но тот не слышал. — Велтен, постой.       Она подбежала к нему, схватила за локоть, развернула к себе. Велтен дышал тяжело, зрачки расширены, лицо серое. Она смотрела на него, но краем глаза — всё время, каждую секунду — следила за Гарри. За его разбитой скулой. За кровью на руке. За тем, как он пошатнулся, когда ветер ударил в спину. — Пойдём, — сказала она Велтену, потянув его в сторону выхода. Её голос был тихим, но настойчивым. — Пойдём отсюда. Сейчас. Пожалуйста.       Велтен дёрнул плечом — хотел вырваться, но не смог. Он едва стоял на ногах. Анника подхватила его под руку, прижалась плечом к его и повела прочь. Она не оглядывалась на толпу. Не смотрела на расступающихся студентов. Она смотрела только вперёд — в темноту тоннеля, куда они уходили.       Но один раз, на самом краю круга, она обернулась. Быстро. Почти незаметно.       И её глаза — большие, беспокойные, полные тревоги и какой-то странной, необъяснимой благодарности — встретились с глазами Гарри.       Всего на миг. А потом она отвернулась и скрылась вслед за Велтеном во тьме.       Толпа всё ещё шумела. Но к тому моменту, когда проигравший скрылся из виду, гул стал стихать. Все смотрели на Гарри. Ждали, что он скажет. Сделает. Улыбнётся. Что-нибудь героическое.       А Гарри стоял в центре, пытаясь отдышаться, и кровь с его разбитой скулы капала на землю. Кап. Кап. Кап. Он поднял голову. Поправил треснувшие очки. И медленно, очень медленно повернулся туда, где в тени, прижавшись спиной к холодному камню, замер Драко.       И тишина была такой плотной, что можно было резать ножом.

Восемь минут первого ночи.

Холл, западное крыло.

      Профессор Флитвик случайно выглянул в окно. Ему не спалось — последние правки к завтрашнему тесту по чарам никак не шли, и он решил пройтись, размять ноги. Луна сегодня была яркой, почти полной, и старый профессор замер у витража, глядя, как серебряный свет заливает внутренний двор.       А потом он услышал крик. Чужой, далёкий, с той стороны, где старое дуэльное поле. Он прищурился, вгляделся в темноту — и различил мечущиеся тени, вспышки заклинаний, живое кольцо фигур, собравшихся в запрещённом месте.       Он не стал разбираться, кто там и зачем. Просто развернулся и засеменил по коридору к башне, где жила Минерва Макгонагалл.       Та спала. Восемь минут первого — неподобающее время для бодрствования, даже для директора. Она лежала в своей строгой ночной рубашке, поверх которой, по привычке, был накинут шотландский плед. На голове — неизменный чепчик, кружевной, старомодный, который она носила ещё со времён собственной учёбы.       Стук в дверь разбудил её резко, как удар Реннервате. — Минерва! — голос Флитвика был взволнованным, тонким, звонким. — Минерва, вставайте! Там драка! На старом поле! Студенты!       Макгонагалл села на кровати, моргнула два раза, — и превратилась в профессора. Она не тратила время на переодевание. Накинула мантию поверх ночного белья, сунула ноги в домашние туфли, схватила палочку с тумбочки. Чепчик остался на голове. В другое время она бы постеснялась. Сейчас было не до того. — Филиус, бегите за Помфри! — скомандовала она на ходу, уже вылетая в коридор. — Я разберусь с ними!       Она бежала. Минерва Макгонагалл, которую студенты никогда не видели даже идущей быстрым шагом, бежала по ночному замку, поднимая полы мантии, сжимая палочку в кулаке. Сердце колотилось где-то в горле. Она знала это поле. Знала, чем там заканчиваются дуэли без присмотра. Прошлый раз, пять лет назад, двое парней чуть не отправили друг друга в Мунго. Один до сих пор хромал.       Она выскочила на воздух — холодный, сырой, пахнущий пылью и кровью.       Толпа замерла, когда она появилась. Тридцать человек, может, больше. Гриффиндорцы, слизеринцы, кто-то ещё. Все с горящими глазами, все в возбуждении, все — виновные.       Макгонагалл остановилась у входа. Не торопилась. Дала им почувствовать её взгляд. Один взгляд — и самые умные уже начали пятиться к выходу. Самые умные, но не все.       Она осмотрела поле. Траву, вытоптанную в грязь. Следы заклинаний на стенах — свежие, чёрные, дымящиеся. Осколки камня.       А потом увидела Гарри. Он стоял в центре круга — один, без мантии, в рубашке, разорванной на плече, с окровавленной скулой и сжатой в кулаке палочкой. Очки съехали набок, одно стекло треснуло. Вокруг него — тишина.       Чуть поодаль, уже почти у выхода, толпа расступалась перед Велтеном. Тот еле шёл — его вела под руку какая-то девушка. Он был босиком, без рубашки, с гематомой на груди, и выглядел так, будто его переехала метла. — МИСТЕР ВЕЛТЕН! — голос Макгонагалл прорезал ночь, как нож.       Велтен замер. Не обернулся. Стоял, пошатываясь, с опущенной головой. — Мистер Поттер, — тише, но не мягче. — Ко мне.       Гарри поднял голову. Посмотрел на неё — тем глазами, которые она знала слишком хорошо. Усталыми, виноватыми, но спокойными. Он не побежал. Не попытался оправдаться. Просто пошёл — медленно, чуть пошатываясь, и Макгонагалл заметила, как он прижимает правую руку к боку. Будто там болит. Будто там что-то сломано. — Мадам Помфри будет здесь с минуты на минуту, — сказала Макгонагалл, не сводя с него глаз. — Вы оба. Я хочу, чтобы вы прошли полное обследование. Никаких «я в порядке». Поняли меня? — Да, профессор, — ответил Гарри.       Велтен молчал.       Мадам Помфри прибежала через две минуты, запыхавшись, с медицинской сумкой наперевес, в халате поверх ночной рубашки. — О Мерлин, — выдохнула она, увидев Гарри. — Что он с тобой сделал? — Ничего страшного, — начал Поттер. — Молчать! — рявкнули одновременно Макгонагалл и Помфри.       Гарри замолчал.       Макгонагалл обвела взглядом толпу ещё раз — холодно, тяжело, так, что самые стойкие отвели глаза. Она запоминала лица. Каждое. Потому что завтра утром они ответят за то, что стояли здесь, смотрели и не остановили. — Все — в спальни, — сказала она. — Сейчас же. Мистер Филиус, проверьте, чтобы никто не заблудился по пути. Завтра в семь утра — построение в Большом зале. Я буду ждать.       Толпа рассыпалась мгновенно, как стая воробьёв от кошки. Макгонагалл осталась стоять на пустом поле, глядя вслед Гарри, которого мадам Помфри уже вела к замку, на ходу накладывая простейшие повязки. Ветер трепал её мантию. Ночная рубашка холодила лодыжки. Чепчик съехал на бок, и она не стала его поправлять. — Завтра, — сказала она тихо, в пустоту. — Завтра я с вами поговорю, мистер Поттер. И вы мне всё расскажете.       Она развернулась и пошла в замок. За её спиной на поле остались только следы крови на траве и треснувшее стекло от очков, вдавленное в землю чьим-то каблуком.       В лазарете Гарри пробыл недолго. Мадам Помфри зашила порез на руке, обработала царапины, дала зелье от синяков, велела лежать до утра. Он пролежал ровно десять минут, дождался, пока она отвернётся, бесшумно встал и вышел.       Драко вернулся в замок, чувствуя пустоту внутри. Он не знал, зачем побежал. Зачем рисковал. Зачем вообще вмешался — хотя на самом деле он даже не вмешался. Он просто стоял в толпе, смотрел на Гарри, и внутри у него всё разрывалось на части.       Он должен был уйти. Сразу, как только увидел Поттера в этом круге. Должен был развернуться и забыть, что Поттер вообще существует.       Но не ушёл.       Коридоры были пусты. Половина первого ночи. Факелы догорали, отбрасывая длинные, косые тени. Драко шёл механически — ноги сами несли его к башне старост, туда, где была его комната, кровать, его тишина.       Но тишина сегодня не помогала. Малфой прошёл в свою комнату, взял с полки аккуратно сложенное полотенце, флакон с шампунем, гель для душа. Своё, привычное, пахнущее домом. Может, потому что в замке всё пахло чужим — пылью, тревогой, а теперь еще и кровью.       Он вышел в коридор и замер. Где-то далеко — за стенами, за поворотами, на лестницах — всё ещё не утихал кипиш. Голоса, шаги, хлопанье дверей. Кто-то бежал, кто-то кричал, где-то плакал первокурсник. Студентов разгоняли по спальням, преподаватели метались по этажам, привидения вылетали из стен и тут же исчезали, не желая попадаться под горячую руку.       Драко старался быть максимально тихим. Он шёл почти на цыпочках, хотя мог идти в полный голос — он же староста, ему можно. Ему всё можно в этот час. Никто не спросит, почему он бродит по коридорам в половине первого ночи.       Но он не хотел привлекать внимание. Не хотел, чтобы его останавливали, спрашивали, видел ли он, что случилось на поле. Не хотел объяснять, почему его мантия перепачкана землёй, а в глазах — что-то, чего быть не должно. Не хотел, чтобы кто-то заметил, как дрожат его руки.       Он шёл длинным путём — в обход главной лестницы, через восточную галерею, мимо портретов, которые спали, уткнувшись носом в рамы. Тени складывались в странные фигуры, и Драко несколько раз вздрагивал, принимая их за кого-то живого.       Ванная старост была пуста. Он открыл дверь, шагнул внутрь, и шум замка — этот бесконечный, пульсирующий гул — остался снаружи. Здесь было тихо. Темно. Только луна светила в маленькое окно под потолком, рассеивая бледный свет по каменному полу.       Драко хотел просто умыться. Смыть с лица пыль, грязь, память о том, как Поттер упал на спину, как Велтен навис над ним с палочкой у горла, как толпа замерла в ожидании, а он, Драко, стоял и ничего не мог сделать.       Он подошёл к раковине. Поставил свои принадлежности на край, включил воду — холодную, почти ледяную. Наклонился.       И замер.       Потому что в отражении мутного старого зеркала увидел не только себя. Гарри стоял у противоположной стены, прислонившись спиной к кафелю. Рубашка расстёгнута, на груди — синяки, на плече — запёкшаяся кровь. Очки держал в руке.       Они смотрели друг на друга в тишине, и Драко понял, что бежать уже поздно.       Гарри стоял у противоположной стены, спиной к двери, и стаскивал через голову рубашку. Движения были резкими, злыми — он разрывал ткань, а не снимал, словно та была виновата во всём, что случилось.       На его рёбрах темнели синяки — свежие, уже начинающие наливаться багровым, с чёткими границами. На плече — глубокая царапина, из которой всё ещё сочилась кровь, тонкой струйкой сбегая вниз по руке. На скуле запеклась чёрная корка, и вокруг неё кожа покраснела и воспалилась.       Драко смотрел на его спину. На шрамы — старые, белые, которые пересекали лопатки, позвоночник, поясницу. — Поттер? — голос сорвался на первом же слоге, вырвался хриплым, чужим звуком.       Гарри даже не обернулся. — Малфой, — сказал он, и голос его был ровным, усталым, без капли удивления. — Ты пришёл меня пожалеть? Или убедиться, что я жив? — Я пришёл мыться, — ответил тот, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Стараясь не смотреть на кровь и синяки. Не смотреть на него вообще. — Иди в лазарет.       Гарри наконец повернулся — медленно, будто ему было тяжело двигаться. Их взгляды встретились. В глазах не было злости. Не было усталости. Было что-то другое — тёплое, живое, что заставило сердце Драко пропустить удар. — Я уже там был. Ничего нового, — сказал он. — Ты ранен. — Это царапины.       Драко шагнул вперёд, сам не понимая, зачем. Его ноги двигались вопреки приказу разума. Ещё шаг. Ещё. Он оказался так близко, что мог разглядеть каждую трещинку на стекле очков Гарри, каждое отсвет пламени в его зелёных глазах. — Зачем ты это сделал? — спросил он. Голос дрожал, и он ненавидел себя за эту дрожь. — Зачем согласился на дуэль? Зачем вообще связался с ним? Ты знаешь, кто такой Велтен. Ты знаешь, что он не играет по правилам. Ты мог погибнуть, Поттер. Из-за чего? Из-за меня? — Ты знаешь зачем. — Нет, я не знаю!.. — Не лги хотя бы себе.       Драко открыл рот, чтобы возразить, но не смог. Потому что Гарри смотрел на него так, будто читал все его мысли, все страхи, все те слова, которые он боялся произнести вслух.       Они стояли друг напротив друга. Драко чувствовал запах крови, пота, и чего-то ещё — того самого, от чего у него кружилась голова. Того, что осталось на его губах после поцелуя в том пыльном классе. — Это неправильно, — тихо сказал он. — Что именно? — Гарри повернулся к нему всем телом, и их разделяло всего несколько дюймов. — Дуэль? Или то, что между нами? — И то, и другое. — А мне кажется, что именно сейчас — всё правильно.       Поттер шагнул к нему. Драко отступил — упёрся спиной в край раковины, холодный фарфор впился в поясницу. Отступать было некуда. — Не подходи, — прошептал он. — Или что? — Гарри остановился в шаге от него, и Малфой чувствовал его дыхание на своём лице. — Ты снова меня оттолкнёшь? — Я… — Ты меня поцеловал, Малфой. И я тебя поцеловал. И это было не «неправильно». И ты это прекрасно знаешь.       Драко молчал. Его руки дрожали, прижатые к бортику раковины. Внутри всё кричало: «Уйди. Уйди, пока не поздно. Уйди, пока ты ещё можешь притворяться, что ничего не чувствуешь».       Он не ушёл.       Гарри смотрел на него долгим взглядом — спокойным, твёрдым, всё понимающим. Потом развернулся и направился к ванне. Большой, старой, той самой, которую старосты использовали уже больше века. Начал раздеваться — спокойно, не спеша, словно они были одни во всём замке. Стянул брюки, оставаясь в одних боксерах. Снял очки, а точнее то, что от них осталось и положил на край раковины. — Что ты делаешь? — спросил Драко. В горле пересохло. — Моюсь, — ответил Гарри, поворачивая кран. Холодная вода полилась из ржавого крана, наполняя ванну с тихим шипением. — Присоединяйся.       Он стянул боксеры — без тени смущения и попытки прикрыться, — и залез в воду. Холодную, почти ледяную, но он даже не вздрогнул. Откинулся на край, закрывая глаза. — Ты с ума сошёл, — сказал Драко. — Возможно. — Я выйду. — Как скажешь, — ответил Поттер, не открывая глаз. — Дверь открыта.       Драко смотрел на него. На мокрые чёрные волосы, прилипшие ко лбу. На шрамы на груди — старые, новые, все, которые он когда-то ненавидел, которые называл «следами неудачника», а теперь… Теперь не мог отвести взгляд. На ключицы, от которых хотелось провести языком. На губы, которые он целовал... — Ты невыносим, — прошептал он.       Драко не ушёл. Он стоял, смотрел на Гарри, и внутри него что-то ломалось. Стенка. Броня. Всё то, что он строил годами, чтобы не чувствовать, чтобы не бояться, чтобы не нуждаться. — Садись, — сказал Гарри, открывая глаза. — Вода холодная, но терпимо.       Драко не двигался. — Боишься? — Тебя? С чего бы? — Тогда чего?       Гарри смотрел на него. Не отрываясь и не моргая. В полумраке ванной, освещённой только луной и отражённым светом от кафеля, он рассматривал Драко так, будто видел его впервые. Будто каждая секунда, проведённая раньше, была черновиком, а вот сейчас — настоящая, единственная встреча.       Взгляд скользил по его лицу — по бледной коже, по тени под скулой, губам, которые Драко кусал от напряжения. По тому, как его кадык дрогнул, когда пальцы на пуговицах замерли на секунду. По ресницам — длинным, опущенным, влажным от испарины.       Драко стаскивал рубашку медленно. Слишком медленно. Пальцы не слушались, пуговицы скользили, никак не хотели вылезать из петель, и это было неправильно — этот Малфой не должен дрожать, не должен запинаться, он всегда был собранным, холодным и неприступным.       Но сейчас он был просто мальчишкой, который раздевался под чужим взглядом, и Гарри видел, как тяжело ему это даётся. — Помочь? — спросил Поттер, низко, с хрипотцой, которая появилась от крика или от чего-то более глубокого. — Сам справлюсь, — ответил Драко, но в голосе не было уверенности.       Рубашка наконец поддалась. Драко стянул её с плеч, бросил на пол, и Гарри замер.       Потому что под тканью открылась не только кожа. На левой ключице безупречного тела начинались мягкие чёрные линии — тонкие, почти изящные, похожие на тушь, которой художник выводит первые штрихи эскиза. Они перетекали на грудь, сворачивались в причудливые узоры, ложились вдоль рёбер, исчезали где-то под левой рукой, чтобы снова появиться ниже, ближе к талии. Это не было законченной работой — скорее набросок, обещание, тень татуировки, которая когда-то станет чем-то большим.       Гарри вспомнил — видел её лишь однажды. Мельком. В коридоре, когда Драко, в расстёгнутой рубашке возвращался отсюда же. Тогда он решил, что ему показалось. Что это просто складка одежды. Игра теней.       Теперь он знал — нет. Взгляд скользнул дальше. Правая рука Драко, бледная, почти прозрачная в лунном свете, была испорчена татуировкой иного рода. Тёмная Метка. Поблекшая — да, выцветшая, растянувшаяся, как старый шрам, который уже не болит, но никогда не исчезнет. Череп, змея, зелёные отголоски когда-то яркой краски. Драко не пытался её скрыть. И не пытался показать. Она просто была — частью его, как шрамы на груди Гарри.       Поттер смотрел на Метку дольше, чем следовало. И Малфой это заметил. Его плечи напряглись, дыхание перехватило — он ждал. Осуждения. Отвращения. Вопроса.       Гарри не спросил ни о чём. — Иди сюда, — тихо сказал он.       Драко замер. Потом медленно, будто через силу, будто каждое движение причиняло боль, продолжил раздеваться. Расстегнул брюки, стянул их вместе с бельём — быстро, резко, не глядя в сторону Гарри, — и залез в воду. Старался не касаться. Не получилось.       Вода была ледяной, но Драко не чувствовал холода, лишь близость тела рядом — его плечо, касающееся его плеча. Его бедро, прижавшееся к его бедру в просторной старой ванне. И взгляд. Этот зелёный, тяжёлый, томный взгляд, который всё ещё изучал его, читал по коже, запоминал каждую линию, шрам, каждое место, где чернила смешиваются с живой плотью. — Перестань пялиться, — прошептал Малфой. Голос его дрожал. — Не могу, — ответил Гарри. — Ты красивый.       Драко отвернулся. Не от злости — от того, что если бы продолжил смотреть, то разбился бы вдребезги. — Ты ранен и несёшь чушь. — Я правду говорю. — Это хуже.       Гарри усмехнулся — тихо, почти беззвучно. И всё равно не отвёл взгляда. Он смотрел на переплетение чёрных линий на груди, на то, как они изгибаются при каждом вдохе и освещаются луной, становясь то почти невидимыми, то резкими, как надрез. — Что это? — спросил он, едва касаясь пальцем ключицы Драко, не смея дотронуться до самой татуировки. — Ничего, — ответил Драко. — Просто… рисунок. — Кто сделал? — Я сам. Не магией. Иглой.       Гарри помолчал. — Больно было? — Да, — сказал Драко. — Но это была моя боль. Не его. Не отца. Не Тёмного Лорда. Моя.       Он сидел, прижавшись плечом к плечу Гарри, чувствуя, как холод пробирает до костей, как по коже бегут мурашки, не имеющие никакого отношения к температуре. Он пытался не смотреть. Не дышать слишком глубоко. Не замечать, как зелёные глаза всё ещё скользят по его телу — по чёрным линиям на рёбрах, по поблекшей Метке на предплечье.       И тут ванная, будто живая, будто старая добрая знакомая всех, кто искал здесь убежище, включила позолоченный кран. Горячая вода хлынула в бассейн, смешиваясь с холодной, поднимая густой, молочный пар. Он потянулся вверх, к витражу, где обычно сияла русалка, но сегодня стекло было пустым — может, уплыла по своим делам, может, решила не мешать. Лунный свет пробивался сквозь пар, разбиваясь на тысячи серебряных искр, и ванная превратилась в нечто нереальное — сон, явь, воспоминание о чём-то, чего ещё не случилось.       Драко, чувствуя, что задыхается — от тепла, близости, от этого взгляда, который невозможно было выдержать, — оторвался от бортика. Тихо, почти бесшумно, он перешёл на другую сторону ванны-бассейна. Вода колыхнулась, пар на мгновение расступился, а потом сомкнулся за ним плотной завесой. Теперь их разделяло несколько метров. Безопасное расстояние.       Гарри усмехнулся. Уголками губ. Медленно. Как хищник, который только что понял, что жертва сама загнала себя в угол. — Далеко собрался, Малфой? — голос низкий, хриплый, с ноткой насмешки. Каждое слово — как поглаживание наждачной бумагой: шершаво, горячо, оставляет след.       Он двинулся следом. Дёрнулся от резкой боли в боку — синяки горели, царапина на плече снова открылась, и несколько маленьких капелек крови упали в воду, растворяясь в ней розовыми облачками. Гарри даже не поморщился. Только губы сжались на секунду, и взгляд стал жёстче. — Прекрати, Поттер, — ответил Драко с холодной усмешкой, которая должна была его остановить. — Ты развалишься раньше, чем доберёшься до меня. Посмотри на себя — ты истекаешь кровью. — А ты смотришь на меня, — ответил Гарри, не останавливаясь. — Очень внимательно смотришь. Следишь за каждым движением. Замечаешь каждую каплю крови даже. Почему, Малфой? Волнуешься?       Драко стиснул челюсть так, что желваки заходили под кожей. Отвернулся. Пар стал настолько плотным, что не было видно собственной руки, вытянутой вперёд — только смутный силуэт, тающий в белой завесе. Лишь шум воды и тяжёлое, предательски частое сердцебиение, которое он не мог контролировать. Чувство, что кто-то приближается — тень в молоке, движение из стороны в сторону.       Гарри вынырнул у него за спиной так тихо, что Драко понял это только по дыханию — горячему, влажному, коснувшемуся затылка. По запаху — крови, озона, чего-то сладкого, от чего кружится голова. По мурашкам, которые пробежали от шеи до копчика, заставляя кожу сжиматься в тысяче маленьких точек. — Что ты… — начал Драко и не договорил.       Сильные пальцы легли на его талию — грубо, требовательно, разворачивая к себе. Они были горячими, слегка шершавыми, с мозолями от метлы и палочки. Драко почувствовал каждый миллиметр этого прикосновения — как ладони сжимают его бока, чуть выше бёдер, оставляя невидимые отпечатки.       Он ахнул, врезавшись в чужую грудь, и замер. Потому что прямо перед ним, в двух дюймах от лица, был Гарри Поттер без очков. Мокрые волосы зачёсаны назад, открывая лоб со шрамом — бледным, почти серебряным в лунном свете. Капли воды стекают с чёлки на переносицу, повисают на ресницах. Зелёные глаза — ярче, чем когда-либо, — смотрят на него в упор, с вызовом, голодом, с чем-то тёмным и опасным. В них нет света — в них есть жар. Космический, всепожирающий жар. — Я не говорил, что ты можешь уйти, — сказал он. Спокойно. Так, что мурашки побежали вдоль позвоночника крупными толчками, заставляя мышцы живота напрячься. — Мне не нужно твоё разрешение, — прошипел Драко, пытаясь оттолкнуть его. Уперся ладонями в грудь — и почувствовал, как под пальцами бьётся чужое сердце. Гулко. Часто. Не так спокойно, как казалось. Кожа под ладонями была горячей, влажной, с твёрдыми мышцами под ней — и Драко на секунду забыл, зачем вообще пытался оттолкнуть. — Отойди, Поттер. — Не отойду. — Я сказал… — А я сказал — нет.       Гарри шагнул вперёд. Драко отступил — упёрся спиной в бортик, холодный кафель впился в лопатки, заставив выдохнуть. Пятиться было некуда. Бортик врезался в поясницу, вода плескалась вокруг, и единственным выходом было пройти сквозь Гарри — или сдаться. — Ты дрожишь, — заметил Гарри, наклоняясь ближе. Его губы почти касались уха Драко — тёплое дыхание скользнуло по раковине, затем по мочке, тонкой коже за ухом, где пульс бился сильнее всего. Голос упал до шёпота — низкого, вязкого, как горячий шоколад, который разливается по венам. — От холода? Или от меня? — От отвращения, — выдохнул Малфой, но его руки, вопреки приказу, вцепились в плечи Гарри не чтобы оттолкнуть — чтобы удержаться. Пальцы дрожали. Он чувствовал под ними шрамы — старые, рубцовые ткани, которые были твёрже обычной плоти. Он знал каждый из них. Он хотел знать все. — Врушка, — Гарри чуть отстранился, посмотрел в глаза. Усмехнулся. Уверенно. Дерзко. Так, что у Драко перехватило дыхание и в горле пересохло. — Ты всегда так смотришь на то, что тебе отвратительно? Так прижимаешься? И дышишь — часто-часто, будто боишься, что я исчезну?       Драко открыл рот, чтобы ответить, но Гарри не дал. Он накрыл его рот своим.       Не нежно. Не спрашивая разрешения. Жёстко, требовательно, с голодом, который копился внутри него неделями, месяцами, может быть, годами. Губы Поттера были горячими, чуть солоноватыми от пота и крови, и Драко почувствовал металлический привкус — и понял, что это не кровь Гарри, это он сам прокусил губу, вновь ударившись о чужие зубы.       Одна рука сжала затылок Драко — пальцы запутались в мокрых волосах, потянули, резко, заставляя запрокинуть голову, открыться шире, подчиниться. Малфой застонал в поцелуй — низко, гортанно, не в силах сдержать этот звук, вырывающийся из самой глубины.       Другая рука Гарри скользнула вниз. По шее — медленно, подушечками пальцев, чувствуя каждый сантиметр. По ключице — провёл костяшками, оставляя за собой дорожку из огня. По груди — накрыл ладонью сосок, надавил большим пальцем, и Драко выгнулся дугой, ударившись копчиком о бортик воды, зашипев прямо в рот Гарри.       Гарри оторвался от его губ — на секунду, чтобы перевести дыхание, чтобы посмотреть. Его глаза блестели в полумраке, зрачки расширены так, что зелень осталась только тонким ободком. Он был красив — не той правильной, портретной красотой, а дикой, опасной и живой. Шрам на лбу блестел от воды. Скула — с царапиной, которая всё ещё кровоточила. Губы — припухшие, влажные, чуть приоткрытые. — Ты даже не представляешь, — прошептал Гарри, — как долго я хотел тебя вот так. Под собой. Задыхающегося. Моего. — Ты… — выдохнул Драко, но дальше не пошло.       Гарри спустился ниже. Поцеловал уголок его губ, подбородок, ямочку под нижней губой. Спустился к шее — провёл языком по тонкой коже, почувствовал, как бьётся чужой пульс, ускоряясь под каждым прикосновением.       Куснул. Сильно, до хруста на зубах, до того, как Драко вскрикнул — тихо, сдавленно, уткнувшись лицом в плечо Гарри, чтобы заглушить звук. Лизнул место укуса — языком, медленно, чувствуя солёный привкус пота и воды. Засосал — сильно, оставляя тёмный, багровый след, который будет виден ещё несколько дней. Метку. Свою метку.       Драко выгнулся, вцепившись в чужую спину, ногтями раздирая кожу, оставляя красные полосы вдоль позвоночника. — Поттер… — голос сорвался на хрип, и он ненавидел себя за этот звук — умоляющий, сломленный и открытый. — Малфой, — выдохнул Гарри ему в кожу, не останавливаясь, губами скользя по ключицам, по ямке между ними, по чёрным линиям, которые дрожали под каждым прикосновением, как живые. — Замолчи. Просто чувствуй.       Он опустился ниже. Языком — по соску, обводя, дразня, надавливая, пока тот не затвердел, превратившись в маленькую твёрдую горошину. Драко вцепился ему в плечи так сильно, что ногти оставили следы, голова откинулась назад, ударившись о край ванны, но он не почувствовал боли — только это, только Гарри, только его рот на своей груди.       Поттер усмехнулся — губами на его коже, вибрацией, которую Драко почувствовал внутри, в груди, в животе, ещё ниже. Поднял голову. Глаза блестят — хищно, довольно. Губы мокрые, покрасневшие. Волосы растрёпаны, падают на лоб, закрывая шрам. Вода стекает по его лицу, плечам, по груди — широкой, мускулистой, с твёрдыми кубиками пресса, которые Драко так долго отрицал, что замечает их. — Нравится? — спросил Гарри, и в голосе — ни капли сомнения, одна уверенность. Он знал ответ. Он просто хотел услышать. — Ты… невыносим… — выдохнул Драко, но его бёдра качнулись вперёд сами, навстречу, предательски, без спроса. — А ты всё ещё не ушёл.       Гарри рывком развернул его. Сильные руки схватили за бёдра, перевернули, прижимая грудью к бортику. Холодный кафель коснулся горячей кожи, и Драко вскрикнул от неожиданности, от контраста, от того, как быстро это произошло. Он попытался вырваться — но Гарри уже прижался к нему вплотную, всем телом, грудью к спине, бёдрами к ягодицам, и Драко замер.       Потому что почувствовал. Твёрдый. Горячий. Неоспоримый. Пульсирующий — Малфой чувствовал биение чужого сердца через плоть, воду, через всё, что между ними было и будет. — Чувствуешь? — прошептал Гарри ему на ухо, облизнув мочку, чуть прикусив, потянув, выпустив с влажным звуком. — Это ты. Только ты. Думаешь, я просто так согласился на дуэль? Думаешь, я просто так каждый вечер брожу по коридорам в надежде увидеть тебя? Думаешь, я просто так стою под твоей гостиной, пока ты не погасишь свет? — Ты не… — выдохнул Драко, задыхаясь, потому что Гарри начал двигать бёдрами — медленно, ритмично, втираясь в него, скользя по горячей коже, задевая головкой ягодицы. — Я делаю это каждую ночь, — сказал Поттер, и в голосе его не было хвастовства — только правда, голая, болезненная и просто невозможная. — И когда прихожу в свою кровать, я закрываю глаза и представляю тебя. Твои руки. Твои губы. Твой голос, когда ты кончаешь.       Драко застонал — громко, не в силах сдержаться, вцепившись ногтями в кафель в поисках опоры. Он чувствовал каждое движение, каждый толчок и дыхание на своей шее. Рука Гарри скользнула по его животу — ниже, ещё ниже. Пальцы — длинные, сильные, с мозолями — обхватили его член, и Драко выгнулся так резко, что вода плеснула через край. — Ах… — вырвалось у него, когда Гарри сжал, начал двигать рукой — ритмично, уверенно, без тени сомнения, большим пальцем проходя по головке, собирая капельки, размазывая их по горячей коже. — Тише, — Поттер прикусил его плечо — не больно, скорее чтобы заглушить собственный стон, который рвался из груди. — Я хочу слышать тебя. Но не весь замок. Дай мне свой голос, Драко. Только мне. — Пошёл ты… — прохрипел Драко, но его бёдра уже двигались навстречу руке Гарри, сами, предательски, быстрее, глубже, и он ненавидел себя за это — и хотел ещё. Ещё больше. Ещё сильнее. Ещё.       Гарри засмеялся — тихо, довольно, опасно. Смех его вибрировал на спине, передавался в кости, позвоночник, в каждое нервное окончание. — Как скажешь.       И толкнулся бёдрами — твёрдо, намеренно, скользнув головкой между ягодиц, задев вход, не проникая, дразня, дразня, дразня. Малфой вскрикнул, ударив кулаком по воде, расплескав горячие брызги. — Прекрати дразнить, — выдохнул он, сам не веря, что говорит это вслух. — А что ты сделаешь? — Гарри снова толкнулся, ещё раз, ещё. Каждый раз — на миллиметр глубже, но не больше. — Уйдёшь? Нет, не уйдёшь. Ударишь? Попробуй. Позовешь на помощь? Кого? Русалку? Она уплыла, к сожалению. Но я бы на это посмотрел.       Драко зарычал — по-настоящему зарычал от бессилия и желания, от ненависти к этому человеку, который так легко, жестоко, но так правильно его ломал. — Поттер… — сказал он, и в голосе была мольба. Чистая, неподдельная, унизительная мольба. — Пожалуйста.       Гарри замер. Но лишь на секунду. Потом развернул его обратно — резко, в воде, почти уронив, но удержал, прижимая спиной к бортику, заглядывая в глаза. Его лицо изменилось. Исчезла насмешка. Осталось что-то большое, страшное, нежное. — Посмотри на меня, — сказал он. — Не закрывай глаза. Я хочу видеть тебя, когда…       Драко посмотрел. Серые глаза в зелёные. Близко. Слишком близко. Он видел каждый отблеск и искру, каждую трещинку на душе Гарри, которую тот не показывал никому.       Поттер обхватил его бёдра, вода плескалась на уровне пояса. Драко чувствовал, как холодный кафель впивается в ягодицы, но это было ничем по сравнению с тем, что делал Гарри.       Пальцы скользнули ниже — между ягодиц, нащупали вход, начали готовить. Осторожно, но нетерпеливо. Один палец — Драко закусил губу, чтобы не закричать. Второй — выдохнул громко, сотрясаясь всем телом. Гарри двигал пальцами медленно, растягивая, раскрывая, находя ту точку, которая заставила выгнуться дугой и вцепиться в чужие плечи с такой силой, что ногти оставили кровоточащие полумесяцы. — Здесь? — спросил Гарри, надавив снова. — Да, — выдохнул Драко, не в силах лгать. — Да, там, Поттер, если ты сейчас не… — Что? Если не войду? — он убрал пальцы, обхватил себя, направил. Драко почувствовал головку — горячую, твёрдую, пульсирующую, — прижатую ко входу, и забыл, как дышать. — Скажи «да», — потребовал Гарри. Голос сел, сорвался на хрип, он сам дрожал — от напряжения, от желания, от того, что сдерживался из последних сил. — Скажи, Малфой. — Да, — выдохнул Драко. — Да. Да. Да...       Гарри начал входить. Медленно. Дюйм за дюймом. Член скользил внутрь, раздвигая влажные, подготовленные мышцы, и Малфой чувствовал каждый миллиметр — как заполняется, постепенно растягивается, теряя контроль. Головка вошла первой — широко, упруго, заставляя Драко вцепиться в плечи и выдохнуть сквозь зубы. Потом ствол — медленно, неумолимо, и Малфой начал дрожать, потому что Гарри был большим, слишком большим, но это была именно та боль, которую хотелось чувствовать снова и снова.       Поттер прижался лбом к его плечу, тяжело дыша, давая привыкнуть. Мышцы Драко сжимались вокруг него, пульсировали, впускали глубже, и это было так хорошо, что у Гарри темнело в глазах. — Ты… — прошептал он, задыхаясь, — так хорошо… просто невероятно… — Двигайся, — выдохнул Драко, отрывая лицо от его плеча, заглядывая в глаза. В серых глазах горело нетерпение, смешанное с вызовом. — Или я сам начну.       Гарри усмехнулся — уголками губ, устало, но довольно — и начал. Первый толчок — медленный, глубокий, до самого основания. Малфой выдохнул ему в губы, сжимая пальцами его плечи. Второй — чуть быстрее. Третий — глубже, сильнее, и вода плеснула через край. Гарри набирал темп постепенно, чувствуя, как тело Драко раскрывается под ним, так податливо и правильно. Каждый толчок — до конца, до предела, до того, как Драко выгибался, ударяясь затылком о кафельную стену, но не чувствуя боли — только это, только Гарри внутри, только влажный жар и вода вокруг.       Пар клубился всё гуще, скрывая их сплетённые тела, делая воздух тяжёлым и сладким. Луна уже не светила — её застелило молоком пара, и единственным источником света были отблески воды на потолке. — Поттер… — простонал Драко, запрокидывая голову, открывая длинную шею, которую Гарри тут же накрыл поцелуями — влажными, жадными, оставляя тёмные следы на бледной коже. — Быстрее… — Тебе нравится? — шепнул он ему в ухо, облизывая мочку, прикусывая, дразня языком завиток раковины. — Тебе что, нужны подтверждения? — выдохнул Драко, впиваясь ногтями в его спину, проводя красные полосы от лопаток до поясницы. — Я чувствую, когда ты внутри. Разве этого недостаточно?       Гарри схватил его за бедро, приподнял выше, меняя угол, и насадил на член — тот выгнулся и застонал громко, с хрипом, потому что новый угол задел ту самую точку, и мир перед глазами вспыхнул белыми искрами. — Здесь? — снова спросил Гарри, надавливая именно туда, и Малфой закричал — негромко, сдавленно, потому что Гарри тут же накрыл его рот поцелуем, заглушая звук. — Там… там, Поттер, не останавливайся, не смей…       И Гарри не останавливался. Он вколачивался в Драко — ритмично, почти жестоко, но при этом не отпускал его лица, гладил по щеке влажными пальцами, ловил каждый выдох и стон. Он чувствовал, как напрягаются мышцы живота, как его член пульсирует, зажатый между их телами, как бёдра Драко сжимают его талию, не давая выйти ни на секунду.       Вода ходила ходуном, ударяясь о края ванны, плескаясь на пол — горячие брызги смешивались с паром, и вокруг уже ничего не было видно, кроме мокрой кожи, блестящих глаз и приоткрытых губ.       Малфой кончил первым — неожиданно, резко, вцепившись в чёрные мокрые волосы так сильно, что тот вскрикнул от боли, смешанной с удовольствием. Семя выплеснулось между их животами, тёплое, скользкое, смешиваясь с водой. Драко содрогался в объятиях Гарри — долго, крупно, его мышцы сжимались вокруг члена с каждой судорогой и выдохом.       Гарри последовал за ним через несколько толчков — глубоких, размашистых, до самого основания, кончая внутрь, чувствуя, как сжимается Драко вокруг него, вытягивая каждую каплю и дрожа от перенасыщения.       Они стояли, сплетённые, тяжело дыша, не в силах оторваться друг от друга. Поттер первым поднял голову. Провёл большим пальцем по бледной скуле — медленно, нежно — стирая дорожку слёз, которые Драко даже не заметил. — Ты как? — спросил он. Тихо. Серьёзно. В голосе — ни капли игры. — Ты идиот, — ответил Драко, но голос его дрожал, а руки не отпускали, а ноги обвивали бёдра, не давая отстраниться. — Я знаю. — Я ненавижу тебя. — Неправда, — тихо сказал Поттер, и это было не обвинение, не спор — просто констатация факта.       Малфой не ответил. Только вцепился в него крепче — и спрятал лицо в изгибе чужой шеи, чувствуя, как Гарри гладит его по мокрым волосам, по спине, по косточкам позвоночника, и внутри разливается что-то тёплое, огромное, невозможное.       Они стояли так несколько секунд — сплетённые, влажные и немного разбитые. Гарри чувствовал, как его член всё ещё внутри, как Драко сжимается вокруг него волнами, и каждое сокращение отдаётся пульсацией в низу живота.       И в этот момент что-то изменилось.       Драко открыл глаза. Это были не те мутные, расслабленные, что смотрели на него секунду назад. В них появилась искра — острая, хитрая, знакомая. Уголки губ дёрнулись.       Поттер почувствовал это раньше, чем понял — как напряжение сменилось чем-то другим, податливое тело вдруг стало твёрдым, а пальцы на его спине перестали гладить — и начали сжиматься. — Драко? — начал Гарри.       Тот не ответил. Вместо этого он резко выгнулся назад, оттолкнувшись ногами от дна, и опрокинул Гарри в воду. Тот охнул от неожиданности, отпустил Драко, потеряв опору, и в следующий миг они уже поменялись местами — Гарри прижат спиной к бортику, вынужденный сесть на него, а Малфой на нём сверху, вцепившись пальцами в его плечи.       Вода плеснула через край огромной волной. Поттер моргнул, стряхивая капли с ресниц, и уставился на нависшего над ним Драко. Тот улыбался — тёмной, победной, от которой у Гарри всё внутри переворачивалось ещё до того, как начинались проблемы. — Не на того напал, Поттер, — сказал он, наклоняясь так низко, что их губы почти касались. Горячее дыхание обжигало кожу, смешиваясь с паром.       Гарри открыл рот, чтобы что-то сказать — возразить, пошутить, перехватить инициативу обратно, — но Драко не дал. Он впился в его губы — жёстко, собственнически, с таким напором, что он ударился затылком о край ванны и не заметил. Язык Драко ворвался в его рот без спроса, исследуя, дразня, втягивая нижнюю губу и покусывая её до тех пор, пока Гарри не застонал — низко, гортанно, вцепившись пальцами в бёдра Драко.       Одновременно рука Драко скользнула вниз. Не спрашивая, не играя — просто нашла член Поттера, всё ещё твёрдый, пульсирующий, и сжала. Крепко. Уверенно. Большим пальцем провел по головке, надавливая на чувствительное место, и Гарри выгнулся, разрывая поцелуй, чтобы выдохнуть. — Драко, что ты… — Замолчи, — прошептал он ему в губы, не прекращая движений. — Твоя очередь молчать и чувствовать.       Рука его двигалась быстро — ритмично, с опытом, которого Гарри никак от него не ожидал. Драко работал запястьем, пальцами, большим пальцем, проходя по головке при каждом движении вверх, сжимая у основания, дразня яички, возвращаясь обратно. Вода почти не доставала до них, но остатки с их тел создавали скользкость, и это сводило с ума — член скользил в ладони, и Поттер не мог понять, где кончается его собственное тело и начинается чужое. — Ты… — выдохнул Гарри, хватая ртом воздух, вцепившись в бортик ванны так, что костяшки побелели. — Откуда ты… — Не важно, — ответил Драко, ускоряясь. Его ладонь двигалась вверх-вниз, быстро, почти грубо, и Гарри чувствовал, как напряжение собирается в низу живота, мышцы сжимаются, а всё внутри кричит «ещё». — Какая разница? Главное, что сейчас я делаю так, как хочу я.       Он наклонился, кусая мочку уха Гарри, дразня языком раковину, выдыхая горячо и влажно: — И ты не против. Судя по тому, как дрожишь.       Поттер хотел ответить что-то острое, вернуть контроль, показать, что он не просто водоросль, которую колышет течение. Но Драко сжал сильнее, провёл большим пальцем по головке, надавил — и все мысли вылетели из головы, превратившись в один сплошной, протяжный стон.       Драко рассмеялся — тихо, злорадно и довольно — и поцеловал его снова. Глубоко, медленно, всасывая язык, вжимаясь в него всем телом. Член Гарри пульсировал в его руке, и он чувствовал, как близко он — по напряжению бёдер, по сбитому дыханию, по тому, как ногти Гарри впиваются в его бока, остался следы. — Кончай, — прошептал Драко ему в губы, будто приказывая. — Я хочу это чувствовать. Всё.       Но Гарри не кончил. Он перехватил запястье Драко — не отодрал, не остановил, а просто сжал, замедляя ритм. Драко удивлённо поднял бровь, но не отпустил.       Поттер открыл глаза — зелёные, почти чёрные в полумраке. В них не было растерянности. Была только решимость. — Хорошая попытка, — выдохнул он, сжимая ладонь Драко и убирая её со своего члена. — Но я ещё не закончил.       Он рывком поменял их местами — вода плеснула, пар расступился, и вот уже Драко прижат спиной к полу, а Гарри нависает над ним, тяжело дыша, с горящими глазами. — Думал, я забыл? — спросил он, прижимаясь к нему всем телом. Член скользнул по животу Драко, оставляя влажную дорожку. — Думал, я потеряю контроль? — Хах, ты его уже потерял, — ответил Драко, усмехаясь, но в усмешке не было уверенности — только вызов. — Когда вошёл в меня в первый раз. Ты потерял его ещё тогда, в кабинете, когда я поцеловал тебя. Ты просто не хочешь признавать.       Гарри не ответил. Вместо этого он скользнул рукой между ягодиц Драко, и нащупал влажное, расслабленное отверстие. Пальцы вошли легко — один, второй, третий — Малфой выгнулся, вцепившись в плечи Гарри, зашипев сквозь зубы. — А теперь моя очередь, — прошептал тот, двигая пальцами медленно, растягивая и массируя. — Ты получил своё удовольствие. Теперь я возьму своё. — Ты уже взял, — выдохнул Драко, задыхаясь. — Не всё, — ответил Гарри, убирая пальцы. — Ещё нет.       Он направил член ко входу. Малфой чувствовал головку — горячую и твёрдую — прижатую к тому месту, которое всё ещё помнило предыдущее вторжение. — Смотри на меня, — сказал Гарри, входя медленно, дюйм за дюймом.       Драко смотрел. Серые глаза в зелёные. Близко. Слишком близко.       Когда Гарри вошёл до конца, они оба выдохнули одновременно — и замерли, прижавшись лбами. — Не двигайся, — прошептал Драко, пальцами сжимая его затылок. — Не буду, — ответил Гарри, целуя его в уголок губ.       Они были так несколько секунд — сплетённые, влажные и живые. Пар оседал на их коже каплями воды, смешиваясь с потом и остатками семени. — Теперь можешь, — сказал Драко.       И Гарри начал двигаться. Медленно. Глубоко. Каждый толчок — до основания, каждый выдох — в губы друг другу. Вода плескалась позади них, пар затягивал их в белое марево, и весь мир сузился до одного — до того, как хорошо, как правильно и неизбежно. — Гарри, — шептал Драко, впиваясь ногтями в его спину. — Гарри, пожалуйста… — Что? — выдохнул он, ускоряясь. С каждым толчком он входил всё глубже и жёстче, и Драко сжимался вокруг него, пульсировал, принимал. — Быстрее, — просил Малфой, запрокидывая голову, открывая шею для поцелуев. — Пожалуйста, быстрее…       Гарри вцепился в его бедро, приподнял ногу, укладывая ее на плечо, раскрывая все больше, меняя угол, и начал вколачиваться в него с такой силой, что Драко стонал уже не скрываясь — громко, хрипло, с каждым толчком срываясь на вскрики. — Так? — выдохнул Гарри, не замедляясь, не останавливаясь. — Так, — ответил тот, почти не разжимая зубов. — Ещё!..       Гарри дал ему ещё. Ещё глубже. Ещё быстрее. Ещё жестче. До тех пор, пока Драко не кончил второй раз — с криком, с дрожью, с тем, как его мышцы сжались вокруг члена Гарри, вытягивая из него оргазм следом.       Они рухнули в воду, сплетённые и обессиленные. Поттер первым поднял голову. Провёл большим пальцем по скуле Драко — медленно, нежно — стирая дорожку слёз, которые он не заметил. — Ты как? — спросил он. Тихо. Серьёзно. — Ты идиот, — ответил Малфой, но голос его дрожал, а руки всё ещё обвивали чужую шею. — Я знаю, — сказал Гарри и поцеловал его в лоб.       Вода остывала. За окном занимался рассвет.       Им было плевать.

꧁⎝ 𓆩༺✧༻𓆪 ⎠꧂

      Утро было прозрачным и холодным. Солнце только поднялось из-за Запретного леса — бледное, почти белое, без намёка на тепло. Его лучи скользили по каменным стенам Хогвартса, застревали в витражах, разбивались на цветные осколки и падали на пол, но не согревали. Воздух в коридорах был стеклянным — тонким, звонким, готовым разбиться от любого неосторожного движения.       Гарри стоял у окна в западной башне, откуда открывался вид на главные ворота и дорогу, петляющую в сторону Хогсмита. Его отражение в мутном стекле было размытым — тёмные волосы, растрёпанные после бессонной ночи, следы от очков на переносице, бледная кожа, под глазами — синева. Он не спал совсем. Не мог.       Всю ночь он лежал в своей кровати, смотрел в потолок и чувствовал запах Драко на своей коже. Мята. Зелья. Что-то сладкое и терпкое, от чего кружилась голова и хотелось вернуться в ту ванную, горячий пар, в то утро, когда ничего, кроме них, не существовало.       Но он не вернулся. Потому что знал — если вернётся, уже не сможет остановиться. И вот теперь он стоял у окна и смотрел, как внизу, у главного входа, суетятся студенты с багажом, профессор Флитвик что-то проверяет в списках, кутаясь в тёплый шарф, а у крыльца ждёт карета.       Её тянули двое фестралов — чёрные, костлявые, с раздувающимися ноздрями. Гарри видел их так же чётко, как и всё остальное. Мёртвые лошади для тех, кто видел смерть. Он видел. И сегодня ему казалось, что они приехали не просто так.       Велтен появился без четверти восемь. Гарри узнал его по походке — быстрой, злой, но теперь в ней появилось что-то новое. Хромота. Правая нога подволакивалась, и каждое движение, казалось, причиняло боль. Он шёл, сжимая в одной руке новенький чистый чемодан, в другой — палочку. Его лицо было серым, под глазами залегли глубокие тени, на скуле желтел синяк — вчерашний, уже заживающий, но всё ещё болезненный на вид. Губы сжаты в тонкую линию.       Он не ныл. Не жаловался. Просто шёл. Но Поттер видел — он сломлен. Не физически. По-другому. Так, как ломают человека, когда показывают ему, что он не нужен. Не важен. Что кто-то другой всегда будет ближе, роднее и желаннее.       Однако, Гарри не чувствовал триумфа. Только пустоту. За Велтеном семенила Анника — её косички растрепались. Она то и дело оглядывалась, будто ждала, что кто-то выбежит из замка и остановит их. Кто-то скажет: «Постойте. Не уезжайте».       Никто не выбегал. Она несла небольшой рюкзак, перекинутый через одно плечо, и выглядела так, будто не спала всю ночь. Может, они разговаривали. Может, спорили. Может, она уговаривала его остаться — или, наоборот, уехать как можно скорее, пока не стало ещё хуже.       В нескольких шагах от кареты Велтен остановился. Опустил чемодан на землю. Тяжело выдохнул — так, что пар облачком вырвался изо рта и тут же рассеялся в холодном воздухе. Глаза его блуждали по фасаду замка — башням, шпилям, по каждому окну, за которым могла мелькнуть знакомая фигура.       Он искал кого-то. Но не находил.       Анника подошла к нему ближе, что-то сказала на ухо — тихо, почти неслышно. Велтен дёрнул плечом, будто хотел отмахнуться, но передумал. Его лицо исказилось — смесь злости, боли и чего-то ещё, похожего на стыд. Он посмотрел на неё. Долго. Тяжело. В его глазах мелькнула благодарность — такая сильная, что он не мог её выразить словами. Анника кивнула. Не улыбнулась. Просто кивнула — и отвернулась, потому что смотреть на него в этот момент было невыносимо.       Велтен поднял голову. И, наконец, увидел.       Драко стоял в тени арки у западного крыла — в трёх шагах от Гарри, но тот даже не заметил, когда он появился. Слишком был поглощён происходящим внизу. Тот выглядел так, будто его выдернули из постели пять минут назад — волосы ещё влажные после душа, белая рубашка не до конца застёгнута, воротник отвернут, открывая ключицы. На шее, у самого ворота, виднелся тёмный след — вчерашний, ещё не успевший побледнеть. Гарри оставил его. И теперь смотрел и чувствовал, как внутри поднимается что-то тёплое, собственническое, совсем немного, опасное.       Но Малфой смотрел не на Гарри. Он смотрел вниз — туда, где Велтен замер у кареты, вскинув голову. Их взгляды встретились через всё пространство двора. Драко не двинулся с места. Велтен тоже. Это длилось всего несколько секунд, но Гарри показалось — вечность.       Гросс смотрел не с ненавистью. Не с обидой. С чем-то другим — сломленным, понимающим, почти прощающим.       «Ты выбрал не меня, — говорили его глаза. — Но я когда-нибудь выберу себя. И тогда ты пожалеешь».       Или не пожалеешь. Велтен и сам не знал. Он отвернулся первым. Подхватил чемодан, забросил в карету. Анника помогла — подала ему руку, хотя он не просил. Велтен замер на секунду, глядя на её ладонь, потом тяжело вздохнул и принял помощь.       Он забрался в карету, девушка — следом. Дверца хлопнула — глухо, окончательно, как захлопывается дверь в комнату, из которой ты больше никогда не выйдешь.       Фестралы дёрнули постромки. Карета покатилась по мостовой, подпрыгивая на булыжниках, оставляя за собой только пыль, поднятую копытами, и тишину.       Но перед тем как карета скрылась за воротами, в маленьком окне показалась Анника. Она высунулась почти по пояс — ветер трепал её растрёпанные косички, бросал в лицо непослушные пряди. Её глаза — большие, беспокойные, всё ещё полные тревоги — искали кого-то в толпе провожающих.       Толпы не было. Были только двое у окна западной башни. Анника подняла голову. Посмотрела на Гарри.       Один взгляд — испуганный, прощающий и благодарящий одновременно. Она не улыбнулась. Не помахала рукой. Просто смотрела — секунду, две, три — пока карета не ускорилась, унося её прочь от замка, школы, от всего, что здесь случилось.       Гарри кивнул. Так, чтобы она увидела и поняла: он не злится. Он понимает. Удачи.       Анника исчезла. Карета свернула за поворот, и только пыль ещё какое-то время висела в воздухе, медленно оседая на пожухлую траву.       Коридор опустел. Ученики разошлись по классам — первые уроки уже начались, и откуда-то издалека доносилось приглушённое пение из класса Флитвика. Преподаватели скрылись в своих кабинетах — Макгонагалл, наверное, уже строчила письмо родителям Велтена, а Снейп делал вид, что ему всё равно. Даже портреты притихли — старые маги в пыльных рамах отвернулись к стенам, будто чувствовали, что сейчас не время для шуток и сплетен.       Только утреннее солнце продолжало свою работу — пробивалось сквозь высокие окна, расчерчивая каменный пол золотыми полосами, делая пылинки в воздухе видимыми, танцующими в лучах.       Они остались вдвоём. Драко стоял у окна — того самого, западного, откуда была видна дорога. Он прижался лбом к прохладному стеклу, и его дыхание оставляло на поверхности маленькие облачка, которые тут же таяли. Глаза его были полуприкрыты, ресницы дрожали. Он смотрел туда, где карета скрылась из виду, но, казалось, видел что-то другое — что-то внутри себя, что-то, что не хотел показывать.       Он не оборачивался. Гарри стоял в трёх шагах позади, прислонившись плечом к холодному камню. В кармане мерно пульсировала палочка — живое дерево, чувствующее его напряжение. Он смотрел на Драко — влажные, ещё не просохшие волосы, завивающиеся на затылке. На белый кружевной воротник рубашки, который он так и не застегнул до конца. На то, как падает свет на его шею, высвечивая тёмный след от поцелуя.       Гарри сжал пальцы в кулак. Он всё ещё чувствовал его запах. Запах Велтена на Драко.       Он не знал, как это возможно — после той ночи, ванной, воды и пара, смывали чужие прикосновения, заменяя на их собственные. Но запах остался. Тяжёлый, древесный, чужой. Он въелся в воротник рубашки Драко, в его волосы, в его кожу — после всех тех дней, когда Велтен стоял рядом, дышал в спину, прикасался. Сжимал плечо. Заправлял прядь за ухо. Наклонялся к самому лицу, шепча что-то, что должно было принадлежать только ему.       Поттер чувствовал этот запах — и внутри поднималась волна глухой, животной злости. Он хотел содрать его. Выжечь. Смыть своим — зельями, дымом, потом, заклинанием всем тем, что осталось на их сплетённых телах после ночи в ванной. — Чего ты добиваешься? — неожиданно спросил Драко, не оборачиваясь.       Голос его был глухим, выдохнутым в стекло. Ни злости. Ни усталости. Только вопрос — настоящий, открытый, без защиты.       Гарри не знал, что ответить. Не знал, чего он добивается — утром, после всего, до всего, когда мир за окном уже начал новый день, а они всё ещё стояли в старом, сжавшемся до размеров этого коридора. Он знал только одно. — Я люблю тебя, — сказал Поттер.       Тихо. Просто. Так, будто говорил, что на улице холодно или что сегодня вторник. Но в голосе его дрожала какая-то первобытная, оголённая правда — без прикрас, защиты, без надежды на ответ.       Драко замер. Его плечи напряглись, спина выпрямилась, и в следующую секунду он резко дёрнулся, чтобы развернуться — посмотреть в глаза, прочитать, не шутит ли, не насмехается ли, не играет ли очередную жестокую игру.       Но Гарри не позволил. Он положил ладони на чужие плечи — мягко, но твёрдо, — и развернул его обратно, лицом к окну. К солнцу. К тому бледному, холодному свету, который подсвечивал каждую чёрную линию татуировки, видневшуюся из-под воротника рубашки. Каждый волосок на затылке. Каждое биение жилки на шее.       Драко не сопротивлялся. Замер, глядя в стекло — на отражение и Гарри позади — размытое, но настоящее. Поттер шагнул ближе. Обхватил его талию руками — так, что кончики пальцев встретились на животе, сомкнулись в замок. Прижался грудью к спине, чувствуя, как напряжены чужие Лопатки и бьётся чужое сердце — часто, испуганно, будто надеясь.       Наклонился к самому уху. Почти коснулся губами мочки — и замер, давая Драко время отстраниться, если захочет. — Я люблю тебя, — повторил он, и тон его упал до шёпота, обжигающего кожу. — Я люблю то, как ты злишься, когда я лезу не в своё дело. Как поджимаешь губы, когда не хочешь показывать, что тебе больно. Как сжимаешь палочку, когда боишься, — сильнее, чем нужно, будто она может тебя спасти от всего, что внутри.       Малфой не дышал. Гарри чувствовал — по тому, как замерла его грудная клетка и не поднимались плечи. — Я люблю твои руки, — продолжал он, скользя ладонями по чужим пальцам, переплетая их со своими. — Длинные, белые, с этими линиями, которые ты нарисовал сам, чтобы помнить, что ты — не только Метка. Я люблю твои глаза, когда ты смотришь на меня в упор — серые, холодные, а внутри — жидкий огонь. Я люблю твой голос, когда ты шепчешь моё имя… или когда кричишь на весь Хогвартс.       Драко выдохнул — мелко, прерывисто, будто воздух вдруг стал слишком тяжёлым. — Я люблю, как ты пахнешь, — Поттер коснулся носом его шеи, вдохнул, чувствуя под чужим запахом свой — тот самый, который остался после ванной. — Мятой и зельями. И чем-то сладким. Твоим. Только твоим. Я ненавижу, когда на тебе пахнет кто-то другой. Это сводит меня с ума.       Он говорил тихо, почти не разжимая губ, и каждое слово ложилось на бледную кожу, как отпечаток пальца. Осязаемо. Нестерпимо. — Я люблю, как ты ломаешься, когда я целую тебя. Как вцепляешься в меня, будто боишься, что я исчезну. Как сжимаешься вокруг меня и забываешь своё имя. И как потом говоришь, что ненавидишь, но при этом не отпускаешь.       Малфой замер — весь, от макушки до пяток. Даже ресницы перестали дрожать. — Я люблю тебя, Драко, — прошептал Гарри в самое ухо, и губы его коснулись кожи. — Всем, что во мне есть. Всем, что осталось после войны. Всем, что я не отдал никому. Это неудобно. Это страшно. Иногда я ненавижу себя за то, что не могу дышать, когда тебя нет рядом. Но это правда.       Он замолчал. Тишина повисла в коридоре, такая плотная, что можно было резать ножом. Солнце сдвинулось, и золотая полоса теперь лежала у их ног — как дорожка, мост обещаний.       Драко медленно, очень медленно развернулся в кольце его рук. Не вырвался. Не отступил. Просто повернулся лицом к лицу — бледный, с горящими глазами, с хмурыми, сведёнными на переносице бровями. Его губы дрожали — он закусил нижнюю, чтобы унять дрожь. В серых глазах плескалось что-то огромное, неподъёмное, что он не умел называть. — Ты что, заболел, Поттер? — спросил он, и голос его, вопреки ожиданиям, был ровным. Почти. Только в самом конце сорвался на хрип. — Головой ударился на дуэли? Или это кровотечение добралось до мозга?       Гарри лишь рассмеялся. Тихо, устало, облегчённо, запрокинув голову так, что утренний свет скользнул по его лицу, задевая шрам на лбу. Смех его был хриплым, немного безумным — смехом человека, который наконец сказал то, что боялся сказать годы, и остался жив. — Может быть, — ответил он, опуская взгляд, встречаясь с серыми глазами. — А может, я просто устал притворяться, что могу быть без тебя. Знаешь, когда этот… — он поморщился, подбирая слово, — когда Велтен приехал, я первую неделю просто бесился. Смотрел, как он кружит вокруг тебя. Как смотрит. Дышит в твою сторону. Я сидел в гриффиндорской гостиной и сжимал подлокотник кресла так, что чуть не сломал его. Рон спросил, что со мной. Я сказал, что болит голова.       Драко не двигался. Только брови медленно разгладились — недоверие сменилось чем-то другим, более хрупким. — Я терпел изо всех сил, — продолжал Гарри, и пальцы на талии чуть сжались, будто он боялся, что тот исчезнет. — Терпел, когда он трогал тебя за плечо. Терпел, когда он поправлял твой воротник или когда шёпотом говорил тебе что-то на ухо, а ты не отстранялся. Я говорил себе: «Не лезь. Это не твоё дело. Если он — так хочет, вдруг, он желает быть с ним — пусть». Но каждую ночь я представлял, как бью его лицо о стену. Каждую чертову ночь. — Поттер… — голос Драко сел. — ..Когда ты сказал ему, чтобы он отстал? Помнишь? В коридоре, перед Большим залом. Я стоял за углом и слышал. У меня внутри что-то оборвалось — и собралось заново. Потому что ты выбрал не его. Ты выбрал меня. Даже если не сказал этого вслух.       Малфой смотрел на него, и в его глазах больше не было колючек. Только удивление и какой-то испуг — детский, настоящий, от которого хотелось прижать его к себе и никогда не отпускать. — Я дурак, — сказал Гарри, улыбаясь криво, почти безумно. — Я мог потерять тебя — по-настоящему потерять, — потому что боялся сказать эти слова. Я боялся, что ты засмеёшься. Что скажешь, что я жалкий гриффиндорец, который не умеет любить, только геройствовать. Но потом ты пришёл на дуэль. Стоял в толпе и смотрел на меня так, будто я был единственным, кто имел значение. И я понял: если не сейчас, то никогда.       Он замолчал. Слова кончились. Осталось только дыхание, стук сердец и солнце, которое теперь светило прямо на них, не разбирая, кто есть кто. Осознание сказанного накрыло Гарри медленно, как тёплая волна — подкралось сзади, обняло за плечи, заставило выдохнуть.       Да.       Он сказал это.       Он сказал «я люблю тебя» Драко Малфою — человеку, которого ненавидел много лет, с которым дрался, но спасал, который его бесил, заводил, пугал и делал живым одновременно. И это была не жалость. Не благодарность. Не желание защищать.       Это была любовь. Немного извращённая, да. Собственническая, одержимая, жадная. Любовь, от которой хотелось выжечь чужой запах на чужой коже и оставить свой — глубоко и навсегда. Любовь, которая заставляла просыпаться по ночам и проверять, здесь ли он, с ним ли, дышит ли.       Поттер не знал, как это называется. Может, это было неправильно. Может, так нельзя. Может, нормальные люди любят иначе — спокойно, светло, без этой тьмы в груди.       Но он не был нормальным. И Драко — тоже. И Гарри был уверен в одном: он больше никогда его не отпустит. Никогда. Даже если тот попросит. Даже если будет больно. Даже если весь мир скажет, что это неправильно.       Он посмотрел в серые глаза — испуганные, недоверчивые, влажные, — и улыбнулся. Тепло. Впервые за много дней — по-настоящему. — Ну? — спросил он. — Ты будешь что-то говорить, Малфой? Или мне самому додумать, что ты сейчас чувствуешь?       Драко открыл рот. Закрыл. Открыл снова. Ни звука. Глаза его блестели — от солнца, небольшого ветра, гуляющего по коридору, от того, что он никогда не признает. — Ты… — выдохнул он наконец, — ты самый невыносимый человек из всех, кого я знаю. — Ох, наверняка — ответил Гарри. — Ты разрушил мою жизнь. Ты появился, когда я всё выстроил заново, и разнёс это в щепки... — М-м-м, возможно? — Я ненавижу тебя, Поттер. — А вот это уже неправда.       Малфой всхлипнул — коротко, резко, будто это вырвалось помимо воли, и тут же вцепился пальцами в рубашку Гарри, сжал в кулаки так сильно, что костяшки побелели. — Если ты когда-нибудь сделаешь мне больно, — прошептал он, и голос его дрожал, — я убью тебя. Сам. Своими руками. — Договорились, — ответил Гарри, притягивая его ближе.       И поцеловал — прямо здесь, в пустом коридоре, под утренним солнцем, которое рисовало их тени на каменном полу — две тени, наконец слившиеся в одну.       Он отстранился не сразу — ещё секунду стоял, прижавшись лбом ко лбу Драко, чувствуя его дыхание на своих губах, ощущая, как дрожат чужие ресницы, касаясь его щёк. В коридоре было тихо, только где-то далеко, за несколькими этажами, хлопнула дверь — и снова всё стихло.       Гарри открыл глаза. Посмотрел в серые — влажные, распахнутые, ещё не успевшие спрятаться за привычную маску колючего безразличия. В них было что-то новое — что-то, чего он никогда не видел раньше. Доверие? Нет, слишком громко. Усталость от защиты? Может быть. Или просто разрешение — быть собой, немного слабым, но рядом.       Поттер улыбнулся. Широко, открыто, обнажая белые зубы — той самой улыбкой, которую Драко видел миллион раз на газетных фотографиях, но никогда — в упор, для себя. Солнечный свет поймал эту улыбку, отразился от скул, линии челюсти. Гарри выглядел так, будто с него сняли груз весом в несколько лет — и он наконец выпрямился, расправил плечи, вдохая полной грудью. — Ну что, Малфой, — сказал он, и в голосе его сквозь хрипотцу пробилась та самая поттеровская дерзость, от которой Драко хотелось то ударить его, то поцеловать снова. — Макгонагалл, наверное, уже заждалась.       Драко моргнул. — Что? — непонимающе переспросил он, всё ещё плывя где-то между только что сказанными словами и этим дурацким солнечным светом, который делал Поттера невыносимо красивым. — Наказание, — пояснил тот, и в его глазах заплясали чёртики. — За дуэль. Ты забыл? Нас вызвали к восьми утра в кабинет директора. Мы должны стоять там, слушать нотации и делать вид, что нам стыдно.       Малфой замер. Потом медленно, очень медленно закатил глаза — так выразительно, что Гарри почти услышал этот жест. Всем своим видом Драко показывал: «Поттер, ты невыносим. Разрушил момент и я тебя уже ненавижу».       Но потом — впервые за долгое время — уголки его губ дрогнули. Не насмешка, что он оттачивал годами, а настоящая, живая, почти детская улыбка — неуверенная, нежная, пугающая своей искренностью. Она осветила его лицо, смыла с него всю колючесть, всю многолетнюю броню. И Гарри подумал, что готов убить за эту улыбку. Ещё раз. И ещё. — Только ты, Поттер, — сказал Драко, качая головой, — только ты можешь признаться в любви, а через минуту уже думать о выговоре. — У меня приоритеты, — пожал плечами Гарри, не переставая улыбаться.       Он потянул Драко за руку — небрежно, с той самой собственнической нежностью, которая появилась у него только за последние дни. Пальцы сомкнулись вокруг чужого запястья, обхватили тонкую кость, чувствуя пульс — спокойный, ровный, уже не испуганный. — Пошли, — сказал он. — Опоздаем — она нас на отработку отправит. Чистить ночные горшки.       Драко фыркнул — Горшки? Поттер, ты живёшь в прошлом веке. Сейчас отработки — это сортировка ингредиентов у Снейпа. — Ещё хуже, — Гарри поморщился, потянув его за собой к лестнице.       Малфой не сопротивлялся, позволяя вести себя. Их пальцы переплелись сами собой, и они не разжимали рук, даже когда свернули в главный коридор, где портреты начали оживать, провожая их любопытными взглядами. — Ты испортил мне жизнь, — сказал Драко, не глядя на Гарри. Но голос его был мягким, почти ласковым. — Ну, не нагнетай, — ответил Гарри, сжимая его ладонь крепче. — Я не прощаю тебя, — добавил Драко. — Ни за что. — Пф, больно надо.       Они прошли мимо статуи Григория Скользкого, свернули на винтовую лестницу. Их шаги звучали в унисон, и солнце бежало за ними по пятам, освещая дорогу в кабинет директора — туда, где их ждал выговор.       Но они оба знали: это не наказание. Это просто следующий день их новой жизни.