Счастье отцовства

К мысли, что его "сын" ебнутый наглухо, Солдатик уже привык. Ебнутых он на своем веку навидался: побывал на войне, а там все или ебнутые, или очень быстро ими становятся. Оправданий этому никаких — если тебе крышу сносит от вида крови и кишок, значит ты размазня ебаная. Чтобы самому Солдатику крышу подсвинтить, потребовалось полвека в плену у паршивых коммуняк, да и то, ему-то ничего, отряхнулся и пошел дальше. Но кто-то скажет, быть ебнутым у суперов в натуре и в чем-то, может, будет прав. Вот только у Хоумлендера ебанца на совершенно отдельном уровне. Что болезненно помешан на том, чтобы все вокруг ему жопу лизали, — ладно; что направо и налево людей крошит — тоже, это все базовые настройки. Даже то, что понятия не имеет, нахуй ему хуй между ног, и что там блять у него за пунктик на молоке, — хер бы с ним, мало ли фриков в мире. Вымораживает другое: когда стоишь рядом с ним, чувство, будто под боком — черная дыра. Сравнение, мать его, почти поэтическое, даже слишком поэтическое для такого мелкого дерьма, как Хоумлендер, и такого ненавистника всей высокопарной хуйни, как Солдатик, но ничего другого на ум не идет. Только это: черная дыра. И только это — так его выводит. Не уебищная прическа, не клоунский плащ, не манера строить из себя хуй пойми что, когда второго такого жалкого человека — еще поискать. Даже не то, что продержал Солдатика в очередной банке для овощей или что отдал его на растерзание вирусу. Это. За этими голубыми глазищами — дыра в пространстве. Весь он — эта сосущая дыра: его натянутые улыбки, заискивающие взгляды, каждый жест, каждый поворот головы, когда Солдатик заходит в комнату. Каждая блядская попытка встать еще на один дюйм ближе — как будто незаметная, как будто такое, блять, не заметишь, как будто все в этом щенке-переростке не орет воем сигнальных сирен, что ему этот лишний дюйм — как воздух. Блевотня. Солдатик смирился с тем, что ему на голову свалился этот выродок из пробирки, этот его "сын". Смирился и с тем, что его сын, этот супер с разрушительной силой ядерной боеголовки, — ебаная тряпка, нытик, сопляк, разочарование. Бесхребетное ничтожество, готовое вымаливать крохи любви, как торчок — дозу. Дай ему даже не приказ — волю, небось полез бы лизать сапоги, как собака, пол под ногами целовать, лишь бы Солдатик лишний раз взглянул и бросил, как кость дворняге, какую-нибудь сопливую поебень, заканчивающуюся словом "сынок". С этим смириться несложно, потому что это не изменить. Этому его плен научил: не можешь повлиять на что-то — принимай. Так что он принял: их история началась сразу с финальной точки в приговоре. С чем не смирился — с тем, что сам Хоумлендер никак этого принять не может. Не то что ведь не знает: только слепой не заметил бы, как Солдатик воротит от этой его хуйни. И не то что не пытается теперь, после того жалкого представления со своим собственным щенком, сделать вид, что и не было ничего, что вовсе он не стоял там, разнюнившись, как тринадцатилетняя девчонка, что вовсе не поверил всерьез, что Солдатик — такая же сопливая размазня, как он, что Солдатику это с какой-то радости нужно: эти игры в семью, в дочки, блять, матери, в "мне не похуй на то, что из моей кончи вырастили какого-то конча". Нет, конечно, он пытается. И все равно из него эта срань нет-нет да лезет. Без нее — может, был бы нормальным. Ну, то есть нет, не был бы, конечно, но хоть чуточку более? Чуточку ближе к тому, что для них — нормальное. Где не хочется поминутно рявкнуть "да завали ж ты ебало!", когда даже не говорит ничего, но в воздухе все равно висит. Где не хочется вмазать ему по морде, когда на лишнюю секунду взгляд перетянул, а потом еще на одну, и еще на одну, и еще. Где не нужно ломать себе голову, выебал тебя твой сын, пока ты в криокоме овощевал, или все-таки ограничился слюнявым лобызанием капсулы. Картина маслом, Спящая, блять, красавица. Не то чтобы Солдатику не похуй, но да, толика нормальности бы не помешала. Хотя конечно, она бы ничего не исправила. Нет никакого реально нормального варианта. Реально нормальный вариант — в другой вселенной, не с ними, не с багажом всего этого дерьма. В нормальном варианте у Солдатика нормальный сын: белобрысый шкет, колотящий соседских мальчишек, его бойскаут, его собственный маленький солдатик, тараторящий "да, сэр" и "нет, сэр" и глядящий не с этим больным собачьим обожанием, а как подобает: со сдержанным уважением, ну, может, самую малость с восторгом, но с нормальным восторгом, с восторгом типа "мой отец самый крутой супергерой!", а не типа "вот бы подрочить ему на ногу". Ну и дальше по списку — подающий надежды юноша, многообещающий молодой человек, номер два в Семерке, и бла-бла-бла, это всё детали, всё ступени к тому, чтобы не зашкварно было быть такому сыну отцом, чтобы можно было, скрепя сердце, хоть про себя признать "да, горжусь", и, может, хоть это бы смыло фамильное проклятие, давящее клеймо: ра-зо-ча-ро-ва-ни-е. Ни о чем таком всерьез Солдатик, конечно, не мечтает. Мечтают только лузеры да слабаки, настоящие мужики живут в настоящем. Солдатик живет в настоящем. По крайней мере, пока прошлое не пытается заглотить его на ровном месте призраками больных образов и эхом собственного воя в ушах. Но что смешно, не мечтает об этом и Хоумлендер. Нет, одного у этого придурка не отнять: он, по крайней мере, о себе знает, что болен так, что менее больным быть не может, иначе уже не был бы собой. Знает, что играть нужно теми картами, что на руках, так что и мечты у него соответствующие — больные. Так что нечему удивляться. Солдатик и не удивляется. Иногда он слышит шаги за дверью — мимо, по коридору. Когда живешь в сраном небоскребе, где народу — что муравьев в муравейнике, к звукам быстро привыкаешь, даже если в череп уже вдолблено: шаги за дверью — боль, голоса — боль, все, что не тишина, — боль. Эти шаги, впрочем, ни с чем не перепутаешь. Солдатик их знает, тоже потихоньку вдалбливаются в подкорку. Знает и что бояться нечего. Хоумлендер не зайдет. Он и у порога-то не останавливается, так, разве что сбивается на микросекунду с шага, да и то — не вслушиваясь, не заметишь. Но даже если бы зашел. Солдатик зажигает хуй знает какую по счету сигарету и с наслаждением затягивается. Даже если зайдет. Это ему представлять даже нравится. Тень на пороге с синей бездной в глазах. Его сын, его разочарование. Как подойдет, как сядет на край кровати. И с каким наслаждением Солдатик разобьет ему рожу — снова. В этом есть что-то почти чувственное — представлять, как хрустнет под кулаком нос, как губы брызнут кровью, вздуются алыми пузырями, как окрасятся в розовый зубы. Не по-пидорски чувственное, но сродни тому, как залезть в горячую ванную после сучьего холода на улице, как спустя годы снова сделать первую затяжку. Правильно — вот как. Может, это им и нужно. Может, если этого чёрта достаточно раз хорошенько отпиздить, у него в башке что-то и встанет на место. Это ведь первейший долг отца: выбивать из сына дурь — кулаками, сапогами, ремнем, в конце концов. Тут Солдатик его, конечно, подвел, пусть и не по своей вине, ну так хоть теперь... Да нет. Теперь никакая твердая рука уже не поможет, поезд давным-давно ушел и слетел с рельс, остается только помахать белым платочком над дымящимися руинами. Солдатик курит медленно, лениво, затяжка за затяжкой, небрежно стряхивая пепел в пепельницу на тумбочке. Каждую ночь та набита окурками доверху — за все годы без миллиграмма никотина. Шаги появляются и стихают. Обычно — один раз за ночь, иногда — больше, но и это, в общем-то, все равно. А Хоумлендер, на той стороне порога, что себе представляет? Может, то же самое. Может, ему и это хлеб, и кулак в морду — намек на недостижимое тепло. Солдатик бы не удивился. Хоумлендер все пыжится да пыжится, пытается отрастить хребет, Богом вон даже себя объявил — шиза во все края. Но против натуры не попрешь, люди не меняются, любое клеймо — навсегда, если разочарование — то навсегда, если тряпка — то навсегда. И Солдатик руку готов дать на отсечение — отсечь-то все равно ни у кого силенок не хватит, — что Хоумлендер и сейчас рад будет, если им вытрут пол, если он вытрет им пол, если... Дым летит к потолку, облако за облаком, седые нити пропущенного через легкие вдоха. И мысли такие же — призрачные, но терпкие. Можно ведь и по-другому, без разбитых лиц. Можно, в конце концов, дать этому ебанату, что хочет, — уж наверное, хочет, если так настойчиво ошивается у его двери ночью. Не потому, что хочется самому, — блять, он-то не больной. Но потому что заебал ходить. Это невыносимо — слушать, как он ходит. Это невыносимо — шаги. Так пусть бы уже его. С бабами вон работает: если как следует выебать, попускаются даже те, кто родился с палкой в жопе. А ну как и этот попустится? Смешно, конечно, но еще — до смешного легко представить. Сверхчеловек, самопровозглашенное божество, но все еще щенок, его щенок, и если Солдатик ему скажет: "на колени" — встанет как миленький, уставится снизу-вверх своими голубыми глазищами, в которых опять эта вонючая жажда одобрения, любви, чего-нибудь, чего-то, что от Солдатика ему уж точно ждать не стоит. Зато Солдатик может другое: может хлопнуть по щеке так, чтоб дернулся, может запустить пальцы в эту его дебильную укладку, может рявкнуть, как умеет, по-командирски: "рот открой", — и смотреть, со смесью отвращения и больного любопытства, как тот послушно разевает пасть, растягивает красные губы жадным кольцом, будто только этого и ждал, все эти дни, всю жизнь. Хоумлендер, в общем-то, и не мужик, так что засадить ему в глотку — это даже не пидорство. Это, откровенно говоря, хуй пойми что, но представлять Хоумлендера, давящегося его хуем, Солдатику почти нравится — по крайней мере, нравится больше, чем нравится обычный Хоумлендер. Так хоть какой-то прок: и от него, и от его никогда не затыкающегося рта. Можно спустить ему в глотку и посмотреть, как кашляет, как сперма у него носом идёт — это хоть смешно. А можно на лицо, чтобы вздрогнул, чтобы ресницы слиплись, а припухшие, блестящие от слюны губы удивленно разъехались, ловя вязкие белые капли, как это его сраное молоко. Можно, в конце концов, пойти до конца: втащить его на кровать, уткнуть мордой в подушку и отодрать так, чтобы ныл и пищал, как последняя потаскуха. Вот вам ваш новый Бог. Вот тебе что не хватало: твердая рука на затылке, тепло чужого тела и пустота в голове. Пустота в голове всем нужна. Тут все — одинаковые. Картинка пошлая, но в чем-то даже красивая — в том, что, может, хоть после этого Хоумлендер от него отъебется. Когда поймет, что нихуя ему легче не стало, ни на грамм. Что черная дыра — все такая же черная, все такая же пустая, все так же жрущая изнутри. Что даже если бы Солдатика вдруг с какой-то радости перестало от него воротить, и это бы не помогло, и это бы — слишком поздно. Солдатик продолжает курить и тогда, когда шаги стихают. Иногда дрочит — не на эту хуйню, конечно, на какой-нибудь усредненный образ сисястой бабы, в которой нынче мешаются черты Графини и Хлопушки. Потом снова курит, пока не подступает сон. В ту ночь, когда Хоумлендер, наконец, открывает дверь, Солдатик даже не удивлен. Когда представляешь что-то столько раз, оно и так — почти что реальное. От него несёт кровью, ебать сюрприз. Солдатик молча смотрит на него сквозь гроздья дыма, пытаясь понять две вещи: что изменилось и нахуя пришел. Потом всё-таки спрашивает: — Что, опять хлопнул кого-то? — Ага, — говорит Хоумлендер, непривычно бесцветно. — Хлопнул. Ага. Ага-а. Ну, это было делом времени. Солдатика чужие смерти уже слишком давно не колышут, чтобы что-то почувствовать. Вместо этого он наклоняется вперед, уронив столбик пепла на одеяло. У Хоумлендера глаза красноватые — может, от дыма, но скорее, опять ревел, как девчонка. Даже смотреть стыдно, вернее, было бы, только больше Солдатик в нем этой сопливости не чувствует. Выпарилась, что ли, по дороге? Но красные или нет, глаза у Хоумлендера пустые, как у статуи. Статуи самому себе. Солдатик машинально делает еще одну затяжку и тянется потушить сигарету о бортик кровати, но в последний момент медлит. Хоумлендер смотрит на него, не мигая, и от этого взгляда волей-неволей холодеешь. Бояться его Солдатик не боится — он вообще ничего не боится, уже очень давно, а смерти так подавно. Но есть в этом неживом взгляде что-то ненормальное, ненормальное по-новому, еще больше, чем обычно. Хоумлендер подходит, и его шаги тонут в ворсе ковра, но это все еще — шаги, Солдатик все еще — их слышит, считает, как удары сердца. — Ты чего приперся? — голос хриплый от дыма и бессонницы. — От тела помочь избавиться? Давай как-нибудь сам, большой все-таки мальчик. Хоумлендер молчит. Между ними — тлеющий рыжий огонек. За ним — два куска синего стекла на белом лице. Оно сегодня как из гипса, как оплывшая, потерявшая жизнь маска, из которой перестали, наконец, лепить нужные формы. Медленно, Хоумлендер поднимает руку: тыльной стороной ладони вверх, к самой сигарете. Брови сами едут к корням волос: серьезно, блять? Надо его нахуй послать. А лучше — припечатать лучевым ударом так, чтобы из окна вылетел, попутно собрав скальпом все осколки. Но молчание все тянется и тянется, так что в конце концов, Солдатик кривится и с силой вдавливает кончик сигареты Хоумлендеру в ладонь. Тот и не морщится, ни мускул ни дрогнул. Только в следующую секунду — вгрызается пальцами Солдатику в кисть и выворачивает так, что треклятая сигарета летит на пол. Ожог на коже уже растворился. Боли нет, за нее сегодня темное нетерпение. Страха тоже, только несущийся по венам адреналин. Солдатик смотрит на Хоумлендера исподлобья, и ему почти весело, потому что сейчас — что-нибудь, сейчас — что-нибудь. Только ничего. Только вывернутое запястье и их спаянная кожа. И легкий привкус разочарования. — Ты чего пришел? — спрашивает Солдатик снова, ниже, резче. — Чего-то нужно? Глупый вопрос. Это Хоумлендер — Хоумлендеру нужно всё. Всегда было, ему и его черной дыре. Может, в этом и проблема. "Всё" — это обратная сторона "нихуя". У Хоумлендера всё то же пустое лицо, когда он разжимает пальцы. Всё тот же стеклянный взгляд. Он как будто еще думает, когда говорит, точно заново открывая для себя слова, пробуя их на вкус: — Нет. От тебя — ничего. Солдатик морщится со всем доступным ему омерзением: — Так нахуя ты приперся? Слова летят в пустоту. Хоумлендер моргает, точно очнувшись от сна наяву. На мгновение — очень короткое, почти несуществующее, — что-то в его глазах мелькает, какая-то трещина, какая-то хуйня, которую Солдатик расшифровывать не подписывался, но взгляд все равно не отводит. Это Хоумлендер качает раз головой и, резко развернувшись, делает шаг обратно к двери. Скатертью дорожка. Плечи у него тоже — как у статуи. — Эй, — окликает его Солдатик у самого порога. Думает: не остановится, — да хер там плавал, старые привычки так быстро не дохнут. Замерев посреди шага, Хоумлендер поворачивает голову. Солдатику его профиль всегда казался раздражающе мягким. Впервые — нет, и это раздражает еще больше. На мгновение перед глазами проносится другое его лицо, с этим тупорылым блаженным выражением, доступным только тем, кто валяется в отключке. Слова, которые Солдатик сказал Марафону. Смешно. Солдатик откидывается назад, на изголовье, находит рукой пачку сигарет и вытаскивает новую. — Дверь за собой закрой.