Кто на свете всех милее?

В автобусе жарко. Нет, в автобусе душно. Нет, в автобусе сдохнуть можно. Дауге в сотый раз обмахивается истрёпанным путеводителем и оглядывается вокруг. Курносая Катя уснула у подружки на плече. Светлые ресницы слегка трепещут, а маленький носик морщится от набегающих сквозь шторки солнечных лучей. В переднем ряду заметна тёмная макушка Поля, которая то пропадает, то снова появляется в длинном проходе. Они с Савушкиным до сих пор спорят о недавней находке, – недавнем мусоре, поправляет мысленно Дауге – слышен бойкий картавящий тенорок Данже и уверенный бас Савушкина. Дауге, может, и вступил бы в этот спор, позадирал Поля и привёл Коле действительно стоящие аргументы, но духота больно давит на виски, а рядом сидит кто-то, к кому во сто крат интереснее приставать. Юрковский спокойно читает книгу, задумчиво пробегая глазами страницы и что-то помечая на полях карандашом. Пара прядей выбились из короткого хвостика, и он убирает их за ухо быстрым движением, оставляя едва заметные серые росчерки. Взгляд Дауге спускается ниже, к другим росчеркам: перед самым отъездом, маясь от безделья, Дауге сотворил ему на шее репродукцию рисунков мальчика Онфима, и теперь троепалые руки-грабли и глаза, как из мультика Саакянца слегка выглядывали из-под расстёгнутого ворота рубашки. Когда Володя увидел, что Дауге накропал на его красивой загорелой шее, то чуть не придушил, сам схватил кисточку и уже собирался чем-то отомстить, но Дауге ловко увернулся, а потом их позвали грузиться, и стало не до того, а теперь.. Теперь Юрковский читал очередной заумный французский роман, а Дауге умирал от духоты и думал, что стоит хоть чем-то развлечься, иначе так и помрёт он молодым и вялым. За поводом и предметом развлечений не приходится далеко ходить. — Володька. — М-м? — А как ты, м-м, мои художества смывать планируешь? Юрковский не отрывает взгляда от книги, подчёркивает очередную фразу и опять убирает волосы за ухо. — Да спиртом потру, и исчезнут твои, м-м, художества. Дауге с азартом чувствует, как зарождается Идея. — А у меня спирт есть! — Юрковский всё-таки поднимает на него глаза, и Дауге даже немного обидно, что тот не разделяет его энтузиазма. — Хочешь, сейчас смоем? Юрковский пожимает плечом и возвращается к книге, подслеповато щуря глаза на страницу. — И охота тебе возиться.. — он делает ещё пометку и закладывает книгу карандашом, убирая в рюкзак. Обложка с голубо-синими силуэтами космолётчиков пропадает в обширном нутре, и на свет геологический извлекается средних размеров зеркало. — Но давай, хотя я б лучше дома смылся, так цивилизованнее, хотя не думаю, что это слово тебе знакомо. Пока Юрковский любуется на своё отражение, Дауге наклоняется к своему рюкзаку, чувствуя, как джинсы неприятно натягиваются на коленках, а сами коленки остро давят на плечи, и извлекает крошечную бутылочку из бокового кармана вместе с кусочком ваты. — И откуда у тебя вообще спирт, Григорий? — тонкие пальцы зарываются в волосы, зачёсывая так и эдак. Дауге фыркает, но Юрковский, кажется, его не слышит. — Вот узнает об этом Рудольфыч.. — Если захочет барин попрыгать.. — напевает Дауге, проливая спирт на ватку. Юрковский, уже забрав волосы обратно в хвостик, трогает себя рукой за челюсть, осматривая шею с обеих сторон, красуясь перед своим же отражением. Он расстегивает воротник рубашки до края белой майки и недовольно косится на Дауге. — Смотри, как бы он на тебе не попрыгал после защиты. Что ты там возишься? — Терпение, друг мой, терпение. — Дауге наконец закручивает крышку и убирает пузырёк обратно. Придвинувшись ближе, он отодвигает воротник и прижимает ватку к рисунку. Юрковский быстро вдыхает — Дауге непонятно, почему, он сам мечтает хотя бы о такой толике прохлады — и поворачивает зеркало в его сторону так, что Дауге виден только кусок гладко выбритого подбородка. Спустя минуту молчания — Савушкин с Полем чего-то притихли, мелькает в голове — он с нажимом ведёт ватку в сторону и сразу отнимает от кожи. Чего. — Володька.. — Что? — Лениво спрашивает Юрковский и чуть смещает зеркало. Рисунок никуда не делся. Не смазался, не пропал, даже не побледнел. Дауге трёт ещё раз, уже быстрее и с нажимом, но всё остаётся также, и Юрковский тычет его локтем, сильнее задвигая зеркало. — Ты чем меня намазал, кретин? — шипит Юрковский, пока Дауге душит ехидный смех. Нарисовать какую-то белиберду на шее друга это одно, а вот оставить его с этой белибердой и явить в таком виде пред светлые очи Дарьи Лексевны — уже совсем-совсем другое, причём в тысячу раз смешнее. А Юрковский всё горячится, и, будь он петухом, то, Дауге уверен, уже распушил бы грудку и вовсю звякал шпорами. — Если ты сейчас же это не уберёшь, я тебе морду набью, понял?! — А по-моему очень экстравагантная, м-м, татуировка, Володя. — всё-таки не сдержавшись, хихикает Дауге, но тут же принимается изображать бурную деятельность, прижимается сильнее, до красноты растирая смуглую кожу. Ощутимый толчок прилетает в бок, и Дауге охает, отстраняясь. — Я тебе тоже татуировку сделаю, фонарь называется! А ну смыл свои каракули быстро! Дауге, морщась от боли, но всё ещё не в силах перестать смеяться, глядя на озлобленное, уже покрасневшее лицо Юрковского, поднимает руки в защитном жесте. — Тихо-тихо, Володька, у меня ещё мыло есть, может, оно возьмёт. Вновь согнувшись в три погибели, он достаёт из глубин рюкзака кусок хозяйственного мыла и, потерев его мокрой ваткой, не глядя кидает обратно, снова прижимая уже серый комочек к шее. Юрковский поворачивает зеркало обратно, Дауге придвигается снова и энергично водит туда-сюда слипшимся комком. Раздражённая кожа всё наливается цветом, а косые глаза у носа-палочки так и смотрят на Дауге, даже не думая пропадать. Опять прилетает в бок локтем, и Дауге видит своё загорелое ухо, прыгающее в отражении. — Ну? — спрашивает Юрковский, будто сам не видит. — Безнадёжно. — притворно-отчаянно вздыхает Дауге. Он виновато опускает глаза, разводя руками как врач у постели тяжелобольного пациента. — Мы сделали всё, что могли. Время смерти, — он быстро смотрит на наручные часы. — Восемь часов семнадцать минут по московскому времени. Покойся с миром, чистая шея Володьки, нам будет тебя не хватать. Дауге думает даже пустить слезу, но его бьют по затылку зеркалом, и вместо этого из глаз сыплются яркие искорки. — Да перестань ты паясничать, болван! Как я завтра к Дарье Алексеевне пойду?! Юрковский уже паникует вовсю и вертит зеркалом во все стороны, пытаясь соскрести рисунок ногтем. Дауге осеняет. — Ну, мы ещё не всё попробовали. — Он с силой трёт лицо ладонями и смотрит на Юрковского сквозь пальцы. — Самое простое, — Володя внимательно смотрит в ответ, и от этого становится неуютно. — Слюна. Юрковский морщится и отворачивается. Дауге проводит руками по волосам, окончательно приходя в себя, и видит, как Юрковский недовольно смотрит в зеркало, раздумывая. — Ладно, давай, терять нечего. — Скривившись, отмахивается Юрковский и со страдальческим выражением ставит зеркало прямо. «А сам-то брезгует.» — думает Дауге с усмешкой. Тщательно наслюнявив палец, он обхватывает Юрковского ладонью за шею, ногтём слегка корябая рисунок. Юрковский вздрагивает, и Дауге закатывает глаза. Не так уж и противно, он руки перед отъездом мыл! Он скребёт ещё и ещё, но результат тот же: пальцы-грабли человечка победно вскинуты, а пустые глаза так и пялятся в разные стороны. Дауге отнимает ладонь под тихий выдох — ой да ладно! — и хмурится человечкам в ответ. Это уже не простое развлечение, теперь это Вызов. — Чудесно. Просто великолепно. Завтра я должен представлять редчайшие находки из древнейших городов мира, а над воротом моей новой рубашки будут красоваться какие-то.. — Погоди. Перебивает Дауге Юрковского и, быстро наклонившись, прижимается ртом к смуглой шее. «Раз не работает химсостав, должна сработать температура.» — думает он, и это последнее, что успевает пронестись в голове, как белый отблеск на экране телевизора перед выключением. Шея у Юрковского горячая и мягкая, рисунок немного горчит, но это уже неважно. Сверху раздаётся тихое «ах», и в животе что-то переворачивается, а потом тянет, как рыбацкой леской. Он почти бездумно выдыхает ртом, чувствуя, как сильно нагревается кожа, и лижет языком, острее ощущая горечь чернил. Юрковский дрожит и так дёргает рукой, зажатой между их телами, что Дауге смещается ниже, зубами задевая кожу. Язык повторяет тот же путь, и кровь стучит в ушах почти тем же ритмом, каким частят чужие резкие выдохи. Дауге мгновение так и сидит, уткнувшись губами в чужую шею, и тут же подскакивает как ужаленный, поняв, что происходит. Он тупо смотрит перед собой, прислушиваясь к чужому прерывистому дыханию, и с замершим сердцем поворачивается к Юрковскому. Тот красный как варёный рак, — Дауге уверен, что и сам не лучше — дикие глаза сверкают в отражении, а полные губы слегка дрожат от резких выдохов. Володя дёргается, повернувшись к нему, и впивается невозможным, сумасшедшим взглядом. Дауге теряется снова. — Д-думаю, лучше отложить это до дома. — сипит Юрковский, и Дауге кивает так резко, что рискует оторвать голову. — Д-да, отложим.. Потом прод-должим. Они заикаются, как пьяные, но это наименьшая из проблем. Дауге снова отворачивается и пялится в спинку переднего кресла, пока Юрковский, ошалело моргнув, секунду смотрит на себя в зеркало и быстрым, порывистым движением запихивает его обратно в рюкзак. Будто бы есть над чем поразмыслить, но у них впереди ещё два часа пути. Успеется.