Алое на серебряном

      Он пришёл к ней сам. И в этом, чёрт возьми, была вся его суть — вечно мятущийся, вечно ищущий оправдания, вечно боящийся себе признаться. Но сегодня оправданий не осталось.       Аанг стоял на пороге её комнаты в Храме Сонам. Поздняя ночь укутала каменные своды в бархатную тишину: осколки давно спали, Тага медитировал в своей башне, а духи ветра пели свои древние, полузабытые песни над архипелагом. Он пришёл без планера, без посоха, без дурацких официальных предлогов, которыми обычно прикрывал свою нерешительность. Просто пришёл. Потому что больше не мог не прийти. Потому что внутри всё горело синим пламенем, а стоило закрыть глаза — он видел только её.       Она сидела у окна, поджав под себя босые ноги. Простая тёмная туника мягко облегала плечи, волосы — распущенные, тяжёлые, живые — водопадом струились по спине и касались каменного пола. Лунный свет серебрил её кожу, делая её почти прозрачной, а алые татуировки на правой руке — те самые, которые тянулись от запястья до ключицы и терялись где-то под тканью на груди — мягко пульсировали в полумраке, словно дышали в такт её спокойному сердцу. Она не обернулась, когда он вошёл.       Она знала. Знала с того самого мгновения, как он ступил на порог храма. Знала ещё раньше — там, на границе их сознаний, где Рава и Вату всё ещё танцевали свой бесконечный, древний танец. — Закрой дверь, — сказала она, не поворачивая головы. Голос низкий, чуть хриплый — будто только что проснулась, хотя она не спала. Она ждала. Часы. Дни. Вечность.       Щелчок замка прозвучал в тишине оглушительно громко. Аанг замер у двери, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, а в паху разливается тянущее, горячее томление. Он хотел её. Так, что сводило скулы и немели кончики пальцев. Она медленно, плавно поднялась — каждое движение текучее, как вода, но с той скрытой силой земли, от которой у него всегда подкашивались ноги. Ткань туники скользнула по её бёдрам, обрисовала каждый изгиб, и он почувствовал, как тяжелеет дыхание. Она повернулась к нему лицом, и он забыл, как дышать.       В её глазах — обоих чёрных, глубоких, видящих насквозь — горел тот самый огонь. Не разрушительный. Не тот, от которого он когда-то бежал. Другой. Тот, который он видел только в редкие моменты их близости, когда мир переставал существовать за пределами их двоих. Огонь желания — чистого, первобытного, не замутнённого ни долгом, ни страхом.       Она шагнула к нему — медленно, как хищница, которая точно знает, что добыча уже в ловушке и никуда не денется. Но в этой охоте не было жестокости. Только предвкушение. Алое свечение татуировок пульсировало ярче с каждым её шагом. — Ты долго шёл, — произнесла она, и в её голосе не было упрёка — только констатация. Тёплый дым. Лёгкая усмешка в углах губ. — Я ждала. Считала удары своего сердца. Знаешь, сколько их было с тех пор, как я последний раз видела тебя? — Я... — Он сглотнул. Горло пересохло, ладони взмокли, а по спине пробежал табун мурашек. Штаны стали тесны. — Я не был уверен, что ты... — Что я — что? — Она приподняла бровь, и в этом жесте было столько иронии, столько теплоты и столько едва скрываемого нетерпения, что у него перехватило дыхание. — Что я не захочу тебя видеть? Глупый мальчишка. — Она качнула головой, и прядь волос упала ей на лицо. — Я всегда хочу тебя видеть. И не просто видеть. — Её взгляд медленно скользнул вниз по его телу и замер там, где ткань предательски натянулась. — Я вижу, ты тоже без меня скучал.       Он вспыхнул. Вспыхнул так, что стало жарко даже ушам, но не отвёл взгляда. Внутри что-то щёлкнуло — последний предохранитель, последнее «но».       Она сократила расстояние. Один шаг. Второй. Теперь они стояли так близко, что он чувствовал жар её тела сквозь тонкую ткань — жар, который проникал сквозь кожу и разливался по венам жидким пламенем. Чувствовал её дыхание на своей шее — тёплое, чуть солоноватое, с едва уловимым запахом лунных трав и чего-то сладкого, глубокого, сокровенного. Его руки сами собой поднялись, но замерли в воздухе — не решаясь коснуться. — Ты хочешь меня, — произнесла она тихо. Это не было вопросом. Наблюдение. Приговор. Истина. — Ты хочешь меня так же, как я хочу тебя. — Её пальцы легли ему на грудь — туда, где сердце билось как бешеное, пульсировало, как второй, пойманный зверёк. — Так почему, объясни мне, мы всё ещё играем в эти детские игры? Ты боишься? Меня? Или себя? — Тэган... — Его голос охрип, сел, стал чужим — низким, почти рычащим. — Я не... — Не что? — Она наклонила голову к плечу, и её губы изогнулись в лёгкой, почти насмешливой улыбке. В этой улыбке было всё: и вызов, и нежность, и то самое щекочущее коварство, от которого у него плавились мозги. — Не знаешь, правильно ли это? Не уверен, что ты готов? Не хочешь нарушать свои монашеские обеты, которые ты давал в двенадцать лет и которые уже давно потеряли всякий смысл?       Она провела пальцем по его ключице — медленно, едва касаясь, чертя невидимую линию вдоль синей стрелы, спускающейся к животу — и он выдохнул так, будто его ударили под дых. Глубокий, хриплый, сбившийся выдох. — Ты — Светлый Аватар. Я — Тёмный Аватар. — Её голос опустился до шёпота, интимного, почти неприличного в своей честности. — Мы — две половинки одного целого. Так было всегда. Так будет всегда. Вопрос лишь в том, сколько ещё времени мы потратим на отрицание очевидного и на эти... неловкие взгляды исподтишка. — Она усмехнулась, и в её глазах заплясали чёртики. — Потому что, Аанг, я считала. Ты смотрел на меня семнадцать раз за сегодня. Семнадцать. Только за утро. Четыре из них — на мои губы. Три — туда, где туника расходится на груди. И два — когда я наклонялась за чайником.       Он покраснел так, что стало жарко даже ладоням. — Я... это было невозможно не... — Очень мило, — перебила она, подаваясь вперёд ровно настолько, чтобы их губы оказались в полутора сантиметрах друг от друга. Её дыхание коснулось его губ — влажное, горячее. — И очень красноречиво. Не трать слова. Сделай что-нибудь. Наконец-то. Возьми меня, Аанг. Я не сломаюсь.       Её рука скользнула вниз по его руке, задержалась на запястье — там, где билась синяя жилка, — а потом переплелась с его пальцами. Алое пульсирующее свечение её татуировок встретилось с голубым, ровным светом его стрел, и в месте их соприкосновения воздух нагрелся, задрожал, заискрил. Она притянула его к себе — резко, требовательно, без той ложной робости, которая убивает всё живое.       Их губы встретились.       Не робко. Не нежно. Не так, как в прошлые разы — когда оба боялись спугнуть, когда всё тонуло в полусловах и полудвижениях, когда каждый поцелуй был вопросом, а не ответом. Нет. В этот раз поцелуй был жадным, голодным, почти грубым — словно они оба ждали не просто вечность, а целых две вечности, и теперь отыгрывались за каждую потерянную секунду. Её зубы царапнули его нижнюю губу, язык скользнул внутрь — влажный, настойчивый, и он застонал ей в рот, хватаясь за её талию с такой силой, что она прижалась к нему в ответ всем телом.       И тогда он почувствовал это. Сквозь тонкую ткань туники — тепло её груди, прижатой к его груди. Твёрдость сосков, которые встали от возбуждения, от его запаха, от близости. Она выгнулась, потираясь о него, и у него помутилось в глазах.       Аанг зарыл руки в её волосы — такие мягкие, что пальцы тонули в них, как в тёплом шёлке. Тэган ответила тем же — её ногти царапнули его затылок, спустились по шее, оставляя за собой горящие дорожки, и по позвоночнику пронеслась обжигающая волна, ударившая прямиком в низ живота. Она отстранилась ровно на вдох, переводя дыхание — тяжёлое, влажное, сбитое — и посмотрела на него из-под полуопущенных ресниц. Её губы припухли, покраснели, блестели в лунном свете. — Ты не представляешь, как долго я этого ждала, — выдохнула она ему прямо в губы, и в её голосе дрожала такая глубокая, такая почти болезненная потребность, что у него перехватило горло. — Как часто представляла тебя здесь. Со мной. Как мечтала почувствовать твои ладони там, где никто и никогда, слышишь, Аанг? — Она взяла его руку и медленно, не отрывая от него взгляда, положила себе на бедро, выше, на талию, выше — туда, где ткань туники натягивалась на округлостях. — Никогда. Только ты.       Его пальцы дрожали. Он провёл ладонью по её бедру — гладкая, тёплая кожа, под ней твёрдые мышцы. Поднялся выше, к талии, обхватил — такая тонкая, что ладони почти смыкались. Через ткань он чувствовал, как колотится её сердце — так же бешено, как его собственное. — Тогда покажи, — прошептал он, и в его голосе вдруг прорезалась та хриплая, низкая нота, которой она раньше никогда не слышала. Нота собственника. — Не рассказывай. Покажи. Веди меня.       Она улыбнулась шире — той самой улыбкой, от которой он был готов горы свернуть. И медленно, не отрывая от него взгляда, потянула завязки на своей тунике.       Ткань скользнула вниз по плечам. По рукам. Упала на пол тихим, почти неприличным шёпотом.       Воздух в комнате стал густым, как патока, как мёд, как та самая невозможная субстанция, в которой тонут и не могут вынырнуть.       Лунный свет заливал её. Всю. Бледная, почти светящаяся кожа — молоко и серебро, где каждый изгиб, каждая тень отливала синевой. Алые татуировки вились по правой руке, перетекали на плечо, спускались к груди, обвивая полную округлость, уходя к соску, застывая алым бутоном на бледно-розовом ареоле. Вторая грудь — без татуировок, но с идеальной, почти пугающей симметрией — поднималась и опускалась в такт её дыханию, и розовый кончик был твёрдым, набухшим, жаждущим прикосновения. Талия сужалась, бёдра широко расходились, образуя плавные, мягкие линии, а внизу живота — гладкая, ухоженная кожа, без единого волоска, открывающая взгляду всю её уязвимую, бархатистую плоть, уже влажную и блестящую в лунном свете. Она была прекрасна. Она была непристойно, невыносимо, сокрушительно прекрасна. — Твоя очередь, Светлый, — прошептала она, и в её голосе смешались вызов, желание и та самая щепотка игривости, от которой у него подогнулись колени.       Он не заставил себя ждать. Его туника полетела на пол. Потом — пояс. Потом штаны, которые путались в ногах, потому что он срывал их так быстро, как только мог. Она тихо рассмеялась — низко, гортанно — глядя, как он освобождается от последнего куска ткани. И замолчала, когда увидела его.       Он стоял перед ней — обнажённый, светящийся в лунном свете точёными мышцами, синими стрелами, спускающимися от лба до самых бёдер. И каждая стрела, казалось, указывала на то самое место, где пульсировало его желание — тяжёлое, горячее, нетерпеливое. Он был готов. Твёрд, как камень, и горел так, что мог бы зажечь костёр. — Иди сюда, — сказала она и отступила на шаг к постели — той самой, где подушки всё ещё хранили тепло её тела, где простыни сбились от беспокойного сна.       Он пошёл. Нет — он двинулся на неё, как прилив, как лавина, как то, что невозможно остановить. Она упала на спину, увлекая его за собой, и в следующий миг он уже нависал над ней — тяжёлый, горячий, дрожащий от сдерживаемого нетерпения. Его губы нашли её шею — солоноватую, пахнущую травами и ею самой. Он целовал, лизал, покусывал — от ключицы до яремной впадины, от яремной впадины до того места, где бился синий пульс под тонкой кожей.       Она выгнулась под ним, запустив пальцы за его шею, прижимая его голову к себе, и её голос сорвался на стон — первый, настоящий, не приглушённый. — Ниже, — прошептала она. — Аанг, пожалуйста.       Он спустился губами на её грудь — сначала на ту, без татуировок, обхватил сосок ртом, провёл языком по твёрдому бугорку, и она вскрикнула — коротко, остро, вцепившись ногтями ему в плечи. Он сосал, покусывал, обводил кругами, пока она не начала извиваться под ним, пока её бёдра не прижались к его бёдрам, и он не почувствовал сквозь кожу, как она горяча, влажна и готова. — Вторая, — выдохнула она, и он послушно перешёл к другой, где алый узор обвивал сосок, делая его похожим на экзотический цветок. Он целовал татуировку, следуя за ней языком — от груди вниз, к рёбрам, к животу, к гладкой коже внизу живота, с каждым поцелуем опускаясь всё ниже.       Она замерла, когда его губы коснулись её внутренней стороны бедра. Влажной, гладкой, дрожащей. — Ты... ты не обязан... — Хочу, — сказал он хрипло, поднимая на неё глаза — тёмные, расширенные, с почти безумным блеском. — Я хочу тебя всю.       Он опустил голову между её бёдер, и то, что она застонала в ответ — этот долгий, сорванный, высокий стон — разбилось о каменные стены и вернулось эхом, умножив удовольствие в десять раз.       Его язык коснулся её — влажный, горячий, нетерпеливый — и её пальцы вцепились в простыни с такой силой, что побелели костяшки. Он лизал медленно, изучая каждый складку, каждую выпуклость, пробуя её вкус — солёный, сладковатый, интимный, её собственный, ни на что не похожий. Она была мокрой — настолько, что его подбородок и губы блестели в лунном свете. Он втянул в себя маленький, твёрдый бугорок, и она закричала — негромко, но так, что хрустальная ваза на подоконнике жалобно звякнула. — Аанг, — простонала она, дёргая его за волосы, прижимая крепче. — Не останавливайся. Не смей. Никогда.       Он не останавливался. Он довёл её до края — языком, губами, пальцами, которые проникли внутрь, когда она уже была на пике — и она сломалась. Вся. Задрожала, выгнулась дугой, сжалась вокруг его пальцев, и её крик был беззвучным — распахнутый рот, закрытые глаза, слёзы на ресницах. Он ждал, пока она выдохнет, пока её тело перестанет сотрясать крупная дрожь, и только потом поднялся к ней, поцеловал в губы — позволив ей почувствовать свой собственный вкус. — Теперь я, — прошептал он, и она, всё ещё тяжело дыша, открыла глаза — мутные, расширенные, полные нежности и голода. — Да, — выдохнула она, раздвигая бёдра шире, обхватывая его ногами за талию. — Да. Сейчас.       Вошёл он медленно — по сантиметру, по дюйму, чувствуя, как она сжимается вокруг него, горячая, тугая, скользкая от желания. Она закусила губу до крови, когда он заполнил её всю, до конца, до предела, и замер, давая ей привыкнуть. — Двигайся, — прошептала она хрипло, впиваясь ногтями ему в спину. — Двигайся, или я убью тебя.       Он двинулся. Вначале медленно — глубокие, размеренные толчки, от которых у неё глаза закатывались. Потом быстрее — почти грубо, почти отчаянно, сбиваясь с ритма, теряя контроль, которого у него никогда не было рядом с ней. Она отвечала — подавалась бёдрами навстречу, вжималась в него, обхватывала ногами, притягивая глубже, ещё глубже, чтобы каждый толчок отдавался в самом нутре.       Их дыхание слилось в один сплошной звук — хриплый, влажный, первобытный. Пот стекал по его спине, её татуировки горели алым, его стрелы — синим, и в полумраке комнаты они были похожи на звёздную карту, которая наконец сложилась в единый рисунок. Её рука скользнула между их телами, туда, где они соединялись, и надавила пальцем на самый центр её удовольствия — и она кончила снова, сжимаясь вокруг него волнами, такими сильными, что он потерял последнюю нить контроля. — Тэган, я сейчас... — выдохнул он сдавленно, пытаясь замедлиться, но она вцепилась в него, не давая отстраниться. — Внутри, — приказала она, глядя ему в глаза. — Только внутри. Хочу чувствовать тебя. Всего.       И он сдался. С последним, самым глубоким толчком выгнулся, зарычал — низко, гортанно — и излился в неё горячими толчками, каждый из которых заставлял её вздрагивать и сжиматься вокруг него. Бесконечно долго. До последней капли. Пока он не обессилел и не рухнул на неё, пряча лицо у неё на шее.       Она гладила его по голове — мягко, успокаивающе — и тихо, прерывисто смеялась от переполнявшей её нежности. — Герой, — прошептала она ему в макушку. — Мой герой. — Твой... — поправил он хрипло, не поднимая головы.       А когда рассвет золотыми лучами пробился сквозь щели в ставнях, Тэган лежала у него на груди, переплетённая с ним ногами, укрытая одной простынёй, влажная и обессиленная. Её татуировки всё ещё слабо пульсировали — но теперь в такт не только её ритму, а их общему. Он провёл пальцем по её спине, вдоль позвоночника, и она довольно замурлыкала, как большая, сытая кошка. — Теперь ты знаешь, кто я тебе, — произнесла она тихо, почти сонно, щекоча губами его ключицу. И в её голосе не было ни вызова, ни вопроса. Только мягкая, уютная, окончательная констатация факта. — Знаю. — Его голос был хриплым, простуженным счастьем.       Она улыбнулась, закрывая глаза, и поудобнее устроилась в его объятиях — так, чтобы слышать биение его сердца. Где-то за окном пели духи ветра. В ментальной комнате Ган, Сонам, Коху и остальные дружно делали вид, что они камни — без ушей и без чувств. А Вату... Вату просто молчал.       Впервые за десять тысяч лет он был полностью, безоговорочно доволен.       И Рава, кажется, решила, что глубокая медитация — это прекрасный способ не замечать того, что лучше не замечать.