Верность

Его посадили за стол не совсем добровольно, вернее, даже не спрашивая желания, и заставили играть: вытягивать карты и делать ставки. Невинные руки с опаской смотрели на карту в руке и четыре карты перед собой на столе. Вокруг были серьезные и веселые от усталости лица. Они пожирали друг друга взглядами, потому что каждый чувствовал, как огромный куш вот-вот свалится на него. По крайней мере, так казалось Томе, ведь он не был знаком с внутренними распорядками неизвестного ему места. Каков искренен был смех самого громкого и перекаченного парня, сидевшего сбоку от Томы, когда именно новичку досталась самая противная сумма. Чужие вырвиглазные татуировки запрыгали по коже. Пустолицый мужчина, которого, скорее всего, взяли из-за нехватки игрока, поддерживая парня на чины выше его, тоже посмеялся. Тома в непонятках оглядывался, заглядывал в лицо каждого, как ищущий своих родителей ребенок, но ответа на вопрос «Вы не видели…?» не получал. Тогда, он тоже неловко улыбнулся, одним уголком губ, и невольно стер мерзкую каплю пота с виска. Кружащаяся голова, хотя его ничем и не накачивали, клюнула носом в деревянный стол. Ему стало смешно с самого себя, словно перед ним было зеркало, а он нелепо одет. Но зеркала на столе не было. Были три тонкие ровные карты:

«Восемь-Девять-Три»

Буквы эхом разлетались в голове, и только спустя пару жалких секунд Тома понял, куда попал. Он резко, насколько это могло получиться, поднял голову и уставился на человека сидящего напротив него. Тот не смеялся, ни разу не задумался об этом, как это без задней мысли продолжал делать татуированный качок. Он смотрел не на свои карты, а прямо в душу Томе, быстро покрывая все его внутренности коркой льда. Оябун утешал его своим холодным взглядом, и это правда ощущалось как приятное поглаживание по голове или похлопывание по плечу, мол, все еще впереди, однако выражалось с открытым недоверием и скрытой заинтересованностью. Камисато Аято — оябун — своими тонкими пальцами, как острые стальные спицы или покрытые инеем веточки, легко вскрыл запорочную карту перед собой. — Да как так-то?! — Резко вскипел качок, напрягая мышцы, которыми он думал, и сжимая кулаки. Тома неловко отшатнулся назад, округлив глаза. — Я уже говорил тебе, что нужно уметь принимать поражение. — Голос главы гладкий такой ровный, что укладывался в голове приятно и без складок. Аято не уводил взгляд от Томы, продолжая читать его будто книгу. Осознание того, что он очень хотел, чтобы эти невесомые касания продолжались, росло во внезапно затихшей комнате. — Ты даже не проиграл, чтобы так себя вести. — Глаза Аято опасно сверкнули, плавно опустив голову Томы в карты. — Точняк. — Вновь повеселел парень в стороне и широко заулыбался. Как бы сильно не хотелось, цифры на картах не менялись. Не росли и не падали. Их сумма все так же составляла невзрачное, но очень разочаровывающее число:

«Двадцать»

Следуя правилам незамысловатой карточной игры, левая цифра числа отлетала в сторону и больше не участвовала. Результат смотрели по тому, что осталось. У Томы был ноль. Тома был полный ноль в преступных организациях и их деятельности, когда совершенно случайно, по собственной глупости, попал в клан Камисато. Тома был слишком жалким, напуганным и потерянным. Он часто дышал, крупно вздрагивал и только и мог, что умолять холодного главу. Его втащил в просторную комнату тот самый качок с татуировками, который считался кем-то вроде кобуна, как думал Тома. Эту догадку позже развеяла самая очевидная деталь — его отрезанный мизинец. Тома весь сжался, потому что единственный источник, которым он мог объяснить ситуацию, был заткнут широкой ладонью. Плечи безостановочно дрожали. Глубокие зеленые глаза намокли, вспомнив обо всех наставлениях родителей перед отъездом. Они будут до конца своих дней считать, что их сын обрел жизнь мечты и ждет спокойной старости в полном счастье, пока его тело будет методично качаться на холодных, как изучающие его глаза, волнах бескрайнего моря. — Кто это? — С идеально ровной спиной Камисато развернулся полностью к вошедшим и недовольно поинтересовался. Белоснежная ткань его костюма покачнулась. Каждая миллисекунда его внимания, уделенного Томе, ощущалась введенной под кожу иглой. — Пацан шастал в наших доках. Ребята скрутили его и сюда. Мне кажется, он сегуновский. — Тому сильно пнули под коленями и отпустили. Тело само покачнулось и рухнуло на колени. В горле пересохло. Вся спина взмокла. Тома осторожно поднял глаза на оябуна клана, словно чувствовал под собой мину, однако вниманием его обделили, и он мог волей случая рассматривать красивое лицо мужчины, повернутое на три четверти. — Ты не знаешь, что нужно делать? Первый день работаешь? — По интонации голоса трудно было сказать, что это ругань, но это было чистое раздражение, которое Тома чувствовал каждой клеткой своего тела. — Я уже на грани. Эта тварь нашла лазейку, чтобы вывозить людей, а мы год спускали ей это с рук. — Камисато сделал шаг вперед, отгоняя растерянного качка к стене. — Посмотри на него. Не похоже, что он вообще понимает, куда попал, а ты убеждаешь меня, что это крыса сегуна. — Страшно спокойное лицо вдруг приобрело легкую улыбку. Пока глава отчитывал непутевого защитника, брошенные им слова, в порыве гнева, окончательно переварились в голове Томы, и он представил себе картину происходящего. В голове плавно сложился нужный пазл, и парень решил попытать удачу, ведь если он не заработает себе защиту в лице главы, то будет пущен на корм рыбам в ближайшем водоеме. — Я видел! — Прокричал Тома, приковывая к себе опасное внимание Камисато Аято. Пристыженный головорез не сразу среагировал на произошедшее. Его устрашающая рука двинулась накрыть оживленный рот, но легкий жест Аято заставил его замереть. Комната погрузилась в тишину. Слышно было лишь, как за стенами переминались вооруженные люди, охраняющие это место. Камисато кивнул головой, подначивая Тому продолжить. Вспыхнувший пыл потух, и раздуть его новь не получалось. Томе пришлось продолжить говорить с меньшей уверенностью, какую он заявлял в начале. — Видел ящик с торчащей машущей рукой… Мне не дали подплыть в ту сторону люди в рабочей форме. — Его голова вжалась в плечи. Он смотрел на Аято снизу-вверх, боясь даже дышать. — Я могу… показать, где это было. Какое-то необъяснимое чувство заставило Аято довериться незнакомцу неизвестного происхождения. Может быть, отчаяние или большой страх за своих людей, которых он был обязан защищать. Разбираться в чувствах не было времени. Камисато смирил Тому серьезным взглядом, но лжи не различил. Тогда он спешно предложил переговорить об этом в более спокойной атмосфере. В тот день наблюдательность Томы правда спасла ему жизнь, а еще подарила работу, крышу над головой, съедобную еду и подобие семьи. Почему-то опускать Тому в самый низ карьерной лестницы группировки Аято не разрешил, пристроив его в отряд Итто — того самого качка без одной фаланги, которого Тома принял за кобуна. Итто было поручено обучить новобранца в кратчайшие сроки и не оставлять без присмотра. — Малой, ты будто всю жизнь этим занимался. — Радовался Итто, осыпая Тому подобными речами. С Камисато они уже долго не пересекались, но Тома знал, что ему нужно вести себя лучше, чтобы не ударить в грязь лицом при следующей встрече. Угрожать и избивать людей не было коньком Томы. Тот предпочитал договариваться и расширять группировку, переманивая бедных людей к себе. Ему редко попадались кадры, которым хотелось выбить все зубы за раз и вздернуть на ближайшем дереве. Вспоминая ойте-кабу, в которую играли все без разбора каждый вечер, Тома понимал, что у него теперь где-то около девяти-восьми очков. Сам он больше никогда не играл в жестокую игру, только смотрел со стороны и думал о чем-то своем: о ровной осанке, статном чине, отдельном кабинете, белой одежде, холодных глазах… о Камисато Аято. Их следующая встреча случилась внезапно, незапланированно и совершенно неприятно. Тома смутно слышал настоящие крики главы клана и тянулся к ним, пытаясь разомкнуть слипшиеся веки. Кричащая во всем теле боль не позволила ему привлечь к себе внимание. Звон в ушах не пропускал слова Аято. Тома радовался, что это Камисато, что он где-то рядом, что выстрелов и криков людей, с которыми он теперь жил, больше не было. Им было приказано проверить торговую точку, на которой уже пару дней происходило что-то непонятное. Приехала отдельная часть людей, Тома в их числе, все вооружены, но спокойны. Обычно, в таких ситуациях требовалось поговорить с главным на месте, и дело решалось. Иногда стоило еще отсыпать символическую сумму ближайшим правоохранительным органам, которые могли мешать. В любом случае, подобное происходило всегда мирно и спокойно. Тома шел с парнями и обсуждал, чем они могут порадовать себя вечером. Они смеялись над вчерашней игрой и дружески толкались локтями, как школьники после долгого учебного дня. Никто из них и подумать не мог, что они попадут под град свинца, видя в последние секунды жизни периферийным зрением падающие тела товарищей. Тома стал тем, кто бросился валить металлические стеллажи с непонятными ящиками, используя их как укрытие. Он был чертовски напуган, но продолжал прятать пострадавших, оттаскивать их к себе из-под обстрела, выгонять наружу целых. Он вжимался лопатками в холодную поверхность, тяжело дыша. Рука онемела и устала от долгого тесного контакта с кожей на боку, на простреленном боку. Кровь медленной пеленой стелилась под ним, пачкая пальцы. Голова начинала кружиться. Бок болел, потому что пуля оставалась где-то внутри. Он получил ее, когда осмелел, поверил в себя и решил, что сможет оттащить еще одного парня. Чудом было, что Тома получил только ее. Плохо было, что блестящий вражеским металл внезапно оказался сбоку и наградил героя еще парой выстрелов, пока сам не выпал. Прибыло подкрепление. Тома нашел в себе силы подняться, когда все утихло, смог дотащить мужчину без сознания до рабочего грузовика. За ним тянулся неприятный кровавый след. Никто не обратил на него внимание, пока Тома странно не покачнулся и не упал лбом прямо на асфальт. Теперь перед глазами стояла не чернота с прорезями между камушков, а пустой потолок. Комнату заливал тусклый свет с улицы. Размытая тень в стороне покачнулась и резко нависла над ним, закрыв скучный обзор. Тома недовольно зажмурился, а затем испугался, что больше не сможет открыть глаза, как это произошло тогда. Тогда он резко дернулся наверх, напугав молодую девушку. Голову прошибла боль. Бок тоже заныл, и пробитое плечо не осталось в стороне. — Вам еще рано вставать, господин. — Успокаивающе произнесла девушка, своими нежными руками пытаясь уложить Тому обратно. Но тот запротивился. Наплевав на боль, Тома стиснул зубы и неумело поднялся на ноги, окончательно потеряв весь воздух в легких. Ноги практически путались, отшатывая тело в сторону. Тома согнулся в три погибели, вдавил руку в бок, а второй придержался за стену. Он шумно гонял воздух, пытаясь разогнуться или сдвинуться к единственным седзи в комнате. — Г-где я? — Тома быстро вспотел. С носа сорвалась крупная капля пота. Он с трудом повернул голову и уставился на девушку, опасаясь того, что она могла оказаться подручной сегуна, что Тома мог попасть в руки безжалостной женщины, которая отдавала такие мерзкие приказы. Тома не знал, что мог сделать, если бы это оказалось правдой. Он бы никогда не причинил вред кому-то вроде этой девушки, которой на вид было не больше шестнадцати. У него не было оружия. На нем была свободная рубаха и такие же штаны, мешающие резким движениям, на которые он тоже был не способен пока. Каждое сокращение мышц вызывало тошноту и помутнения перед глазами. Но Тома был готов продолжать бороться, если был шанс пересечься с Аято вновь. — Господин, вы в поместье Камисато. — Тома в недоумении отпустил стену, за которую держался и привалился к ней всем весом. Освободившейся рукой он утер лицо. Легче от этого не стало. С полным отсутствием доверия ко всему, он продолжал, как дикий зверь, пасти держащую его стену и оглядываться. — Мне… М-мне нужно к оябуну. — Тяжело выдохнул Тома, кусая губы, чтобы заглушить возрастающую боль. Крошечная девушка поднялась с колен и мягко направилась к нему. Не увидев у незнакомки оружия или еще чего-нибудь опасного, он принялся бдительно наблюдать за ней, параллельно продумывая план своего спасения. Она вытянула руку и попыталась коснуться плеча больного, но тот отшатнулся в сторону, дав ей понять, что не намерен терпеть тактильность. Тогда девушка печально вздохнула и остановилась. — Господин Камисато просил меня сообщить ему, когда вы очнетесь, чтобы он смог нанести вам визит. — Я сам. — Бросил Тома и внезапно выпрямился. Его нижнее веко задергалось от разгорающейся боли в теле. Кулаки побелели от напряжения. Тома тяжело двинулся к седзи и смело отодвинул их, выходя в коридор. Девушка испугалась такого поведения, испугалась, что откроется кровотечение, что господин Камисато прогневается на нее, ведь ей было велено следить за здоровьем больного. Тогда она выскочила в коридор за Томой и быстрым-быстрым, переходящим в бег, шагом направилась к кабинету господина. Длинный коридор шатался перед глазами, хотя Тома ровно стоял, придерживаясь за стену. Ему казалось, что он находился внутри живого червя, который юлил в стороны, продвигаясь вперед. Уже знакомая ему девушка обогнула его и побежала дальше, скрывшись за поворотом. Тома решил догнать ее, чего бы это ему не стоило. Каждый шаг был тяжелым и шумным, привлекающим к себе внимание, однако поместье было пустым, как ему показалось. Некому было обратить на него внимание, поэтому он продолжал идти. Бинты плотно стягивали его плечо с грудью, переходя на бок. Лоб плотно облегал подобный лоскут. Тома еще не видел, что выглядит как тряпичная кукла, как манекен с ринга, как дырявая мишень в виде человека. Непонятное пятно преградило ему дорогу, и Томе пришлось остановиться, плавно подняв голову наверх. Властная холодная рука ухватила его за целое плечо и резко дернуло в сторону ближайших седзи, распахия их. Тома пошатнулся, но устоял, стерпев острый приступ боли. Он спустил с губ судорожный выдох и медленно поднял голову. Седзи за ним шоркнули в сторону — закрылись, лишив комнату желанного освещения. — Я оставил тебя здесь не для того, чтобы реагировать на твои выходки. Кто тебе сказал, что поместье — это местный цирк?

Аято.

Тома просиял от счастья, но глаза помутнели от ощущений в теле. Он рвано опустился на циновку под ногами и прижался ноющим лбом к полу. — Мой господин… — Молчать. — Он возвышался над ним, словно божество решающее его жалкую судьбу. — Я не могу понять, почему ты решил, что бессмертен, раз решился лезть под пули. Тебе дан кров и работа не для показной жертвенности. — Извините, мой господин. Т-там были наши люди… — Тома весь сжался, зажмурив глаза, ведь знал, что нарушил приказ. Молчание сверху лишь клубило нагнетающие мысли в пораненной голове. — Я не мог их оставить. Тома медленно выдохнул, выпустив волну боли вместе с воздухом. — Они живы?.. — Тихо протянул Тома, боясь усугубить свое положение. Но его не страшила перспектива скатиться в самый низ группировки. Больше всего ему было страшно лишиться господства Аято. — Мы обошлись без потерь. Только ранения. — Выдохнул Аято. От его фигуры потянуло долгожданным расслаблением. На жалкие моменты окружавшего ему отчаяния не существовало больше. Он лишь смотрел на комок боли перед собой и не знал, что ему дальше делать. Стерва Райден объявилась внезапно и стала играть сразу по-крупному. Она успела вывезти часть семей людей Камисато, которые должны были жить в полной безопасности. Она посеяла раздор в низших слоях группировки, всколыхнула общую ненависть к Камисато. Ее рукой была прервана пара крупных поставок. И именно Райден совершила облаву на жалкий корпус в доках, чуть не похоронив самых отважных защитников Камисато. Аято жил в постоянном напряжении уже около года и с трудом представлял, что Райден может выкинуть в любой момент. — Мой господин. — Тома вывел его из дум, заставив вновь рассмотреть засаленные локоны. — Ты останешься здесь до полного выздоровления. И я сам решу, когда оно произойдет. — Отчеканил Аято, поправив свои туго стянутые резинкой волосы ладонью. — За еще одну подобную выходку я запру тебя в комнате. Выздоравливай. Аято отвел взгляд от побитого тела перед собой и сделал пару шагов вперед, огибая преграду на полу, однако его остановили. — Спасибо, мой господин. Кадык Аято покачнулся. Камисато бросил взгляд на закрытые седзи и не различил за ними ни единой нежелательной тени. Тогда он опустился на корточки перед Томой и запустил руку в его волосы, легко стиснув. — Я горжусь тем, что ты сделал, но будь осторожнее в следующий раз. — Пальцы неожиданно для себя нежно-нежно пробежались по локонам. Глубокие изумрудные глаза осторожно взглянули на него. Аято видел похожие глаза множество раз, но именно такие — впервые. В них горела надежда, теплилась вся любовь к миру. Они были живыми, разумными, не жесткими и бездумными, как все остальные. Это были особенные глаза. Камисато выпустил воздух через нос. Злоба и напряжение вышли с ним за компанию. Аято аккуратно улыбнулся, но не рабочей улыбкой. — У меня не так много по-настоящему хороших работников, чтобы разбрасываться ими направо и налево. Тома понимающе кивнул и вновь поблагодарил Камисато за его доброту. Он понимал, что теперь у него есть твердая «Семь». А это уже было куда лучше ноля.

***

Лечение проходило тихо и размеренно. Тома спал и ел, спал и ел, а когда, наконец, смог относительно безболезненно двигаться, то сам начал менять себе бинты и лечить раны мазями. Он не хотел смущать молодых служанок, приставленных к нему, поэтому в такие моменты давал им отдохнуть, скрашивая моменты душевными разговорами. Вскоре все поместье начало относиться к Томе особенно. Тот часто выходил за пределы комнаты-палаты и помогал всем, кого только видел. Он носил за девушек корзины с грязным бельем, разносил чистое, помогал на кухне, подметал двор и делал все так быстро и легко, что все оставались приятно удивлены. Работа, которая занимала часа четыре, делалась за два-полтора чужими руками. Тому даже звали ужинать со всеми работниками, а не отдельно, как ему было положено. На стол накрывать тоже помогал Тома. Он довольно быстро выучил нужный для слуг этикет. В какой-то момент ему стали перекидывать особенно важную работу: сначала — утренний чай для господина Камисато, затем и вечерний, стирка его вещей, оповещение о гостях, составление плана на день, а напоследок и контроль пробуждения господина и его отбой. Все новые обязанности переплетались с прошлыми, но Томе ни разу не было трудно. Он каждый раз сиял ярче, когда мог помочь кому-либо. А когда его повысили до управляющего поместьем Камисато, Тома излучал самое яркое счастье. Ведь на его счету уже была «Шесть».

***

Сегодня кабинет, в который его привели в самом начале, не пугал, а сильно-сильно мучил тревогой. Людей было много. Каких-то лиц Тома не знал, когда пересекался с ними взглядами, медленно продвигаясь к центру. Особенно веселого Итто Тома не мог не узнать. Он сидел близко к небольшому столу. В нескольких шагах от него стоял столик, за ним важно сидел Камисато Аято, сопровождая Тому взглядом. Казалось, что именно этот взгляд заставил плавно опуститься на колени и даже легкую боль в голове унял. Тома любопытно осмотрел поверхность стола и залюбовался небольшими чашечками на высоких толстых ножках. Три чашки разных размеров: от маленькой до большой. Все полные. Сердце забилось быстрее, когда в той, что стояла посередине, Тома увидел размытое отражение Аято. Камисато Аято не дал тому даже перевести дыхание. Тома знал, к чему это спешка. У господина много дел. Он не мог выделить сакадзуки лишнюю минуту. Тома его простил за это. Тонкие изящные пальцы приподняли чашку. Вторая рука аккуратно придержала ее под дном. Сакэ покачнулось, но тут же успокоилось, когда тонкие губы коснулись его. Аято сделал глоток. Сакадзуки топнула ножкой по столу — это знаменовало очередь Томы. Тома старался выглядеть также серьезно и сдержанно, как его господин, но дрожь в руках выдавала волнение. Его губы прикоснулись к холодному фарфору и опустились к сакэ. Дыхание сбилось от мысли, что губы Аято прикасались к этой чашке. И, если бы не люди вокруг и их внимательные глаза, в особенности те, что сверкали напротив, Тома бы бережно повернул чашку в руках и прижался бы. Холодный сакэ отрезвил голову. Сакадзуки вернулась на стол. Аято быстро перехватил ее и допил напиток. Вторую чашечку начинал Тома. Краткий глоток, уступающий своему господину, преподнося ему больше напитка, больше чести. Аято внимательно следит за ним, с прикрытым интересом. Тома практически передаёт сакадзуки в элегантную ладонь. Он бы сам напоил господина Камисато, если бы только ему позволили. Когда топнула третья чашка, раздались крики, поднялся шум. Весело-обманчивый. И без того большая семья Камисато пополнилась. Тома пошатнулся, словно был ужасно пьян. Волнение выбило из-под него пол. Довольный Итто размылся на глазах, с толпой случилось то же самое. Один Аято смотрел на него все также любопытно и по-своему тепло. Воздух превратился в густой кисель, который и ложкой тяжело зачерпнуть, а легким — подавно. Холодные аккуратные пальцы легли на его голову, зарылись в густые волосы, похолодили кожу головы и немного привели в сознание. — Добро пожаловать, — Тома пристально смотрел на чужую улыбку, замерев всем телом, будто перед ним расцвело божество. Камисато продолжал что-то говорить, все внимали каждое его слово, только Тома различал в движущихся губах скрытое послание:

«Пять».

***

Тома продолжал выполнять все свои обязанности по поместью, а еще прихватывал и рабочие сделки. Теперь он выезжал с господином Камисато на переговоры, создавал вид личного слуги, но обеспечивал самую надежную защиту. Он бросался под пули за малознакомых ему товарищей, а за самого Аято… Тома пошёл бы на все, на самые безумные действия, лишь бы выполнить свою главную задачу. Охранять. Аято довольствовался обновкой, держа Тому на свободном выгуле и полном доверии, однако и таким верным псам порой приходилось сносить наказания. Такие моменты оставались за закрытыми седзи в самых дальних комнатах поместья. О них никому не нужно было знать. Тома кусал кормящую его руку, но в беспокойстве и совсем слабо, даже бережно. Однако порой его за это даже хвалили.

***

Самым неожиданным для Томы было выбить «Четыре». Это и была для него победа. Возможно не окончательная, но самая что ни на есть. Он ощущал это радостное чувство, когда опускался горячими поцелуями по фарфоровой коже Аято, постоянно повторяя его имя, как мантру. За каждый теплый ожог его трепали по волосам, чесали кожу головы, оттягивали волосы. Тома вылизывал бархат под собой, вкушал солоноватость чужого пота, ласкал кожу до дрожи под ней, до появления мурашек, до судорожных выдохов. Аято был сдержан, серьезен, пока смотрел на Тому. Как только между ними креп зрительный контакт, все окружающее, тревожащее, раздражающее отпадало. Не было больше поместья, слуг внутри, редкой хозяйки в лице младшей сестры Камисато, которую очень давно отправили подальше от опасных земель родного края. Были только они и футон под ними,а еще полная луна за окном и бескрайнее небесное полотно. Аято нетерпеливо потянул его на себя, сжал, может даже грубовато, за щеки и втянул в жадный поцелуй. Аято пил его, по-настоящему ел, касаясь губами и двигая языком. Тома пытался отвечать, не отставал от своего господина. Вся страсть и возбуждение уходили вниз живота, теплясь и скручиваясь там. Член Аято, зажатый между животов, обильно истекал, пачкая обоих. Тома настойчиво терся о господское бедро в ожидании разрешения, в одобрении очередного желания. Камисато не мог долго его сдерживать, хотя очень любил контролировать. Ему приносило чистое удовольствие наблюдение за извивающимся в страстной агонии телом. Особенно сильно ласкали слух хныки, стоны, мычания, а просьбы и мольбы сносили голову. В такие моменты он грубо использовал его голову, разряжаясь где-то глубоко в тесном жаре. Он вдавливал его лицо, утыкал носом в лобок, душил своим членом, вновь доказывая свою власть над ним. Тома позволял, Томе это нравилось. Его глаза закатывались от мускуса на языке, удушения распертого горла. Легкие царапины на бедрах Аято лишь в очередной раз доказывали его покорность и выдержку. — Мой хороший мальчик, — распалялся Аято, закатывая глаза от голодного рыка, вырвавшегося из горла Томы. Он хищно смотрел ему в глаза, плавно покачиваясь, как волны вокруг острова. Горячая сочащаяся головка измазывала в телесном соку ягодицы Аято. Его ладонь вновь зарывалась в своевольные локоны, сжимала и тянула. — Как думаешь, ты вел себя достаточно хорошо, чтобы я позволил тебе это сделать? — Спрашивал прямо в губы, притянув раскрасневшееся лицо Томы достаточно близко. — М-мой господин… — Выдыхал Тома, умоляюще сводя брови. Он рвано ахал, когда Камисато резко дернул его за волосы. — Я задал вопрос, — напомнил Аято, стягивая губы в полоску. Тома мычал над ним, извивался, изнывал от желания. Все внутри него кипело, как внутренности гоночной машины. Ему нужен был зеленый цвет, чтобы сорваться с места, чтобы превратить лаконичный порядок господских покоев в полный хаос. Он устроил бы здесь ад, чтобы позже ощутить себя в раю. Строгая рука не отпускала волосы. Боль становилась приятной. Натяжение не менялось, как и пристальный изучающий взгляд. Тома понимал, чего от него хотели. — Я… я не знаю, мой господин. — Виновато опустился с небес на землю Тома, покусывая свои губы. Он поддался вперед, чтобы коснуться своими губами изящного лица, но это лишь усилило хватку на затылке. — Думаю, да. Я не позволил себе ни единой оплошности сегодня. Аято разжал руку. Тома завалился на него, упал головой в переход шеи в ключицу, заныл, принявшись вылизывать манящую кожу. Камисато задумчиво промычал, развел свои ноги шире, но не приглашал — дразнил, он снова его дразнил, как любил это делать. Аято выводил Тому каждый день в своем кабинете, в рабочей машине, когда они ехали на сделку, ранним утром, перед сном, даже во время приема пищи. Аято любил его невзначай касаться, гладить, хвалить. — Мой господин, — протянул Тома, накрыв губами нежный сосок, обведя языком красивую бусину, прикусив ее зубами. Все его тело было напряжено. Это напряжение распалялось в воздухе. — Что, мой хороший? Я думаю, заслужил ли ты сегодня награду. — Аято важно отвел взгляд, отвернул голову, хотя заметил просящий блеск в чужих глазах. Тома ласкал его своим языком, руками. Он опустился ртом на твердый член, втянул щеки, завел голову за щеку и хлюпал слюной. Пальцы перекатывали яички в ладони, гладили мошонку, обвели сжатый сфинктер. Аято вздохнул, потянул руку и нежно-нежно погладил Тому по голове, привлекая к себе внимание. Тот замер, забыв, как дышать, незаметно сглотнул. — Ты можешь. Слова повисли в воздухе. Тома вырос над Аято как цунами, однако тот ни капли не испугался. Камисато провокационно склонил голову к плечу. Его невинный наигранный взгляд разыгрывал Тому. И у последнего просто не осталось больше сил. Аято думал, что над выдержкой им придется еще поработать, но мысли бросились в стороны, когда огромное желание накрыло его. Тома вошел стремительно, но аккуратно. Он следил за выгнутой ему навстречу грудью, припадал к обласканным соскам вновь, принялся играть с ними, чтобы отвлечь от растяжения внизу.

***

Тома уверенно сидел сложив руки на коленях перед собой. Он обвел взглядом три чашечки сакадзуки, выстающие в размере по очереди. Они были наполнены сакэ и поблескивали в неярком освещении комнаты. Толпы вокруг, как это было на церемонии принятия в семью, нет. Тома один на один с Аято, который сидел напротив. Этот ритуал был куда глубже и серьезнее, чем прошлый. Несмотря на то, что Тома впервые выиграл в ойте-кабу, награда не была предназначена ему. Точнее, эта глупая борьба была проделана для одного лишь Камисато Аято. Тома принес ему свою победу, свою награду, свою верность, как тапочки. Его это ни разу не унижало. В этом он нашел свой смысл жизни, смысл путешествия. Сделав глоток за Аято, Тома наклонил голову с благодарностью, а поднял с огромной любовью и желанием всегда быть рядом. Последний предназначенный для него глоток Тома совершил, провернув сакадзуки в руке. Он прикоснулся губами к еле теплому следу оставленному Аято и сделал глоток. Румянец на щеках не вспыхнул, но разгорелось в глазах желание и громкое «Да». Камисато в удивлении смотрел на Тому, а затем его губы растянулись в искренней улыбке. Тихий лучезарный смех сорвался с губ. Тома поставил сакадзуки на стол и смотрел, как сакэ допивал Аято.