Марья Марьевна и три добрых молодца

Семён Кощеич считал, что на сей раз у них всё сложилось весьма неплохо, хотя не сказать, чтобы замечательно (а кому понравится когтями по носу получить?). Вон, и жители местные к змеищу поганому, бающему на три человечьих голоса, отнеслись с гостеприимством. В других местах могли бы попытаться и на рогатины с вилами поднять, а то со страху всучить на съедение какую девицу аль молодую вдовицу. И пригласили погостевать в доме по-честному, а не на сеновале каком. А ещё ведь такое бывало, что дворовые люди хозяина местного их в зверинец определить пытались. Раз и вовсе в новомодную куншт-камеру спящих засунули, где диковинки всякие в хрустальных бочках винным зельем заливают. Эх, и навели они тогда страху на купца-затейника, крепкого огненного зелья напимшись. Половину бочек с експонатами побили и всю обстановку в куншт-камере иканием пожгли, аж самим совестно было потом. А дело оказалось в том, что тут под боком Заповедная Пуща была, где от источников чудесных силы невиданной зарождались в чаще всякие диковинные птицы-звери быстрее, чем добрая кухарка пирожки печёт, да и росли, как на опаре. А оттого царь-батюшка Иван Елисеич посадил сюда на пригляд не простого боярина аль дворянина, а отписал эти земли на поместье побратиму своему боевому ещё со времён, когда был царевичем — Финисту по прозвищу Серый Волхв, волшебнику-чароплёту знатному. Правда, сам волхв в тереме своём появлялся редко, а всё больше в глубине Пущи дозор вёл. Кто баял, что он в волка перекидывается, кто — в сокола, а у самого Семёна была догада, что у Финиста обе шкурки в ходу, а то и вместе натягиваются. Всё ж таки, хоть Иван-царевич и Серый Волхв его батюшке Кощею по мозолям прошлись задолго до его, Семёна, рождения, но ростивший его дядько Макарий и другие батюшкины челядинцы кое-что сказывали. В том числе и про то, что пленную боярышню Милолику, жену свою будущую, царевич верхом на волке из башни скрал, это верно, но вот после, когда от своры батюшкиной улепётывал, следы путая, так с горы на гору чуть ли не перепархивал. А позже Семён самолично наблюдал, что дружина Финистова была приучена бойца прикрывать, обернувшегося хоть в четвероногую ипостась, хоть в летучую. Да и семейство волхв завёл себе под стать. Супружница, Марья-богатырка, да дочка-молодица, тоже Марья, только в народе искусницей прозванная. И в материнском ратном да охотничьем ремесле сведуща, и в отцовской волшебной науке. С огнём боролась заговорами искусными, в гости змеище зазвала без колебаний, и царапины от медвежьих когтей на их общем животе и на морде семёновой обихаживала бестрепетно зельями целебными, самолично наваренными. Не пыталась в бесчувствие свалиться, как иные девицы. Марья-богатырка, к ужину вернувшись с дозора, гостеприимство дочкино одобрила, но после в сторонку их отвела: чай, не звери лесные невежие, а молодцы честные, хоть и в шкуре змеиной. Предупредила, чтоб по полной луне в дочкину светлицу не шастали, и вообще, не забижали, а то!.. И кулак показала в пудовой латной рукавице, на девять слоёв железом обшитой, да на три уж протёртой. На тот кулак даже братец Иванушко с уважением покосился. Одно слово, богатырка. Ну, хозяйку дома грех не уважить, так что поклонились они в пояс, как могли в виде чудо-юдовом, да пообещались не срамить ни себя, ни хозяев. Правда, от того, чтобы вскоре пожелать себе под землю со стыда провалиться, их то обещание не спасло — но то скорее от общей забывчивости, чем по злому умыслу. Запамятовали побратимы, что аккурат о прошлой полной луне взялись проучить одного сынка боярского, что навострился в округе девок пригожих портить. «Василиса» тому блудодею полночи зубы заговаривала да по светлице семенила, от объятий пылких уворачиваясь — время тянула, пока Семён с Иваном под окошком кулаками рты себе затыкали, чтобы не спугнуть охальника громовым хохотом. Превращение миловидной девицы в змеюку крылатую да трёхголовую греховодника впечатлило, на всю жизнь закаялся за юбками волочиться. А вот то, что братец Василь и при следующем обороте окажется разряженным в цветастый сарафан да кокошник, изрядно перекошенный усилиями шаловливых ручек сынка боярского — то побратимы совсем запамятовали. Так что грянулись братья оземь на восходе полной луны, предстали перед хозяйками дома, старшой да младшой, в виде своём натуральном — а те следом тоже на сыру землицу полегли — со смеху. Марьюшка-искусница после ещё несколько дён при взглядах на морду Василя подхихикивала в рукав да предлагала «и змеюшке Василисушке головной убор справить по размеру». Ну, да у Василя язык шёлковый, нрав лёгкий, тот в шутку всё тут же и переиграл. А если всерьёз, так Марья-богатырка опосля второго знакомства, уже по-людски, задумалась — да и предложила погостевать у них на подворье подольше. Всё ж таки супружник её, Серый Волхв, в оборотах вольных и невольных разбирался куда как лихо, вот и решила богатырка съездить к нему в чащу да посоветоваться. Мол, предсказание с указующим клубочком — это хорошо, да мало ли какой подвох мужского чародейства могло не учесть женское ведовство. Вот только если отлучится с границы Пущи и жена к мужу в самую чащу, заместо неё кто другой должон с дружиной по краю ходить да селян от волшебных зверей боронить. Хоть бы и чудо-юдо. Семёну за те дни Марьюшка, умница-искусница, по душе пришлась: и в беседе учёной смыслит, и сама может хоть заговор наложить, хоть оберег сплести. И ещё Кощеич согласился с мнением богатырки, что батюшкино колдовство — коварное да замороченное, одной силой любови его могло и не взять. Но промолчал о сём, чтобы у братьев лишнюю надежду не отнимать. Так что он слова единого поперёк предложения погостевать не сказал, наоборот, мол, пусть побратимы решают, а он бы охотнее побыл гостем дорогим, чем лапы сбивать. Василь поддакнул, мол, люб и ему народ здешний, что готов даже со змеищем беседы радушные вести, на морды не глядючи, так что задержаться в таких местах и он не против. А Иван почесал в затылке, стукнул кулаки пудовые друг об друга да заявил, что ежели какая морла поганая из лесу выглянет, ему в радость будет ей хоть морду сплющить, хоть по хребтине отоварить да в сыру землю вогнать… В общем, вскипела его кровушка да силушка богатырская, что тут кулаками помахать можно всласть да народу на пользу. На том и порешили. Уклад сложился быстро. Днём братья обычно помогали селянам собирать урожай: то рожь с ячменём обмолотить, а то репку повыдергать, что от дождика, нагнанного ветрами из Пущи, уродилась на диво большой. А буде вылезет, как сказал братец Иван, «какая морла», то раскинутый по краю леса заговор начинал трезвонить набатом, и они вперегонки с дружиной, с Марьюшкой да её охотой, а то и с местными мужиками покрепче летели бить морду да в землю вколачивать. Одна радость — тварюшки раз от разу попадались не одинакие. К иной пока найдёшь, где у ей морда аль брюхо нежное, семь потов сойдёт. Такие загадки Семён любил, а оттого помогал братьям с азартом и выкриками на пару с Вранко, куда и чем бить. Или улучал момент выкрутить руку-лапу финтом да шепнуть наговор, если из батюшкиного арсенала что подходило. Вечеряли, а то и под утро засиживались у терема, помогая искуснице готовить воинское да охотничье снаряжение: матушка-богатырка обещалась взять её на промысел посерьёзнее, коли справит себе всё, как полагается. Тут уж все три брата склоняли головы вместе, измысливая всякое. Иван Горыныч припомнил, что недалече учуял горушку, сложенную из руды, что окроплена кровью древних богатырей-великанов, по-гречески титанами кличимых. Так они той руды наломали, а Иван огнём своим змеиным кузнецу помог её поплавить да в поковки железные добавить. Железа титановые вышли на загляденье — лёгкие, да прочные. Марьюшка чешуйками из них себе рукавицы новые обшила, да на пару с Семёном кажну чешуйку зачаровала, чтобы, значит, она рукой с усилием била, а рукавица к нему ещё втрое-вчетверо добавляла. Тако же и палицу спроворить подговорили её, короткую да с шипастым титановым навершием, на цепочке летающим — по меркам, Васильком подсмотренным у бой-девиц из свиты царевны Шемаханской. На палицу тож наговоры наложили — с Перуновым огнем да чтобы в руку возвращалась, и братец Иван взялся Марью натаскивать, как ей биться. К той кольчужке, которую искусница по ночам вязала, Семён с Василем пошушукались, да узоры кружевные обережные составили. Чтобы, значит, вывязать их по краям рукавов, ворота да подола. Братец Соловеич, как оказалось, у девиц-подружек не только сплетен их женских набрался, но и рукоделию подучился, так что с простой пряжи даже кусочек нужного плетения кружева вывязал для примеру, пусть и вышло змеиными-то лапами кривовато чутка. А ещё как-то раз из леса не одна зверушка вылезла, а цельная орда каких-то мурашей каменных с кошку размером. Они всем миром мало того, что умаялись, ту орду от деревень отводя да мурашей на осколки разбиваючи, так ещё и охота Марьина пострадала. Соловушка подковы порастеряла, у Вранко клюв повыщербился и когти затупились, да и у Жарки малой несколько зубов поломалось. Пришлось им с новой руды подковы да оковки делать — но управились, лучше прежнего вышло. Прочнее так уж точно. И ещё примечать Семён начал, что не только ему Марьюшка полюбилась. То Василь ей предлагает с устатку плечи размять, то Иван, стойку воинскую с булавой поправляючи, с молодицей чуть не в обнимку замнётся-задумается. И сама искусница их привечала охотно — что в беседах мудрёных либо забавных, что в науках да ремёслах. И личины чудо-юдиной не опасалась и не стеснялась нимало: когда на хвост присядет вместо лавки, то зубцы на гребнях пересчитать возьмётся, а то и с тряпкой лезет чешую начищать. Неужто сбудется предсказание ведуньи лесной? То хорошо было бы — места здесь справные да на интересы им всем троим богатые.