Песня, которую ты ещё не знаешь

Утро всё испортило. Ночь ещё можно было уговорить. Ночь была тёмной, усталой, слишком мягкой после воды. В ней можно было сидеть рядом с Лань Чжанем, держать его за руку и делать вид, что мир сузился до тёплой комнаты, сухой одежды, чаши с водой и ровного дыхания человека, который остался рядом. Ночью можно было говорить не всё. Можно было произносить только обрывки: «Цзинши», «тринадцать лет», «дети», «я помню не всё», «тебя — да». Ночью память тоже будто понимала, что нельзя входить всей толпой, и стучала в двери осторожнее. Утро не умело быть милосердным. Утро принесло свет. Свет лёг на стены гостевой комнаты в Цайи, на деревянный пол, на край низкой постели, на сухую одежду, которую Лань Ванцзи вчера положил рядом, на чашу с уже остывшей водой. Свет показал всё слишком ясно: чужое помещение, чужой город, тело, которое всё ещё ломило после бездны, пальцы, слишком бледные для летнего утра, и Лань Ванцзи, сидящий рядом. Он не спал. Разумеется. Вэй Усянь понял это раньше, чем полностью проснулся. Не глазами — телом. Так, как узнают тепло у края одеяла или звук воды за окном. Лань Ванцзи был рядом, и от этого первая мысль не развалилась на страх. Вторая — уже почти развалилась. Он открыл глаза. На один удар сердца не понял, где находится. Не гостевая комната в Цайи. Не Облачные Глубины. Не Цзинши. Не тёмная комната Мо Сюаньюя, где кровь была слишком громкой. Не берег после воды. Не Безночный город. Всё наложилось сразу, как несколько прозрачных рисунков на одной бумаге. Деревянная балка над головой стала на миг чужим потолком. Свет из окна — светом в Цзинши. Тень у двери — силуэтом Цзян Чэна, взрослого, злого, слишком одинокого. Где-то за стеной плеснула вода, и в груди снова на мгновение стало пусто. Вэй Усянь резко вдохнул. Лань Ванцзи тут же наклонился ближе. — Вэй Ин. Имя легло на него раньше паники. Не приказ. Не вопрос. Якорь. Вэй Усянь повернул голову. Лань Ванцзи был здесь. В белом, всё ещё слишком бледный после вчерашнего, с тенью усталости под глазами, которую никто другой, возможно, не заметил бы. Волосы уже высохли, одежда была приведена в порядок, но в нём оставалось что-то от ночи: напряжение в плечах, пальцы, лежащие слишком близко к рукаву Вэй Усяня, взгляд человека, который ждал, не начнёт ли он снова уходить. Вэй Усянь сглотнул. Горло болело. — Лань Чжань? Лань Ванцзи ответил сразу: — Мм. Простое «мгм» вдруг стало самым надёжным звуком в мире. Вэй Усянь закрыл глаза. Потом снова открыл. Проверил руки. Свои. Юные. Родные. На запястье ещё будто оставалась память пальцев Лань Ванцзи, проверяющих пульс у кроликов. Под кожей билось живое, упрямое, не совсем ровное. Внутри — золотое ядро. Настоящее. Его. На месте. От одной этой мысли захотелось смеяться и плакать одновременно. Он не сделал ни того ни другого. Только хрипло спросил: — Я опять здесь? Лань Ванцзи понял. Не «в комнате». Не «в Цайи». Не «в прошлом». Здесь — в теле. Здесь — в себе. — Здесь, — сказал он. Вэй Усянь выдохнул. — Хороший ответ. — Пей. — А вот это уже менее хороший. Лань Ванцзи подал чашу. Вода была тёплой — значит, он успел заменить ночную остывшую. Конечно, успел. Наверное, сидел всю ночь, слушал дыхание Вэй Усяня и менял воду, когда она становилась слишком холодной, потому что Лань Чжань был невыносимым человеком, способным превратить заботу в точное, молчаливое искусство. Вэй Усянь взял чашу. Пальцы дрогнули. Лань Ванцзи не помог сразу, только подставил ладонь под дно чаши — не забирая, не решая за него, просто чтобы она не упала, если рука не выдержит. Вэй Усянь посмотрел на это и почти рассердился. На бережность. На то, как тело узнаёт её раньше памяти. На то, что где-то внутри уже есть место, где этот жест повторялся десятки раз. — Мы правда так жили, — сказал он тихо. Лань Ванцзи поднял глаза. — Мм. — Ты всегда был таким невыносимым? — Мм. — И я это терпел? — Спорил. Вэй Усянь почти улыбнулся. — Звучит больше похоже на меня. Он сделал глоток. Горло отозвалось болью, грудь — тяжестью, но вода была просто водой. Тёплой. Обычной. Не зовущей. Пока. Он допил немного и отставил чашу. — Я помню больше, — сказал он. Лань Ванцзи стал очень тихим. — Болит? — Да. Ответ вышел слишком быстро. Вэй Усянь сам удивился, но уже не стал забирать. Да, болит. Вся память болела. Не как рана в одном месте, а как если бы кости внезапно вспомнили, что их ломали, хотя тело ещё не пережило этого. Стоило подумать о шицзе — дыхание сбивалось. О Цзян Чэне — в груди поднималась вина, старая и новая одновременно. О детях — внутри раскрывалась такая тоска, что он почти не мог выдержать её сидя. О Лань Чжане — боль становилась теплее, но не легче. — Я боюсь вспомнить слишком быстро, — сказал Вэй Усянь, глядя на свои руки. Лань Ванцзи ответил: — Тогда медленно. — А если не вспомню всё? — Ты всё равно ты. Вэй Усянь рассмеялся почти беззвучно. — Лань Чжань, это ужасно красиво. Кто тебя научил так говорить? Лань Ванцзи молчал. Вэй Усянь поднял взгляд. И сразу пожалел о шутке. Потому что ответ был там, в глазах Лань Ванцзи. Молчание научило. Тринадцать лет научили. Потери научили. Будущий Лань Сичэнь, сыгравший невозможную мелодию, тоже, наверное, научил их обоих тому, что слова, сказанные слишком поздно, не перестают быть правдой, но уже не спасают вовремя. — Прости, — сказал Вэй Усянь. Лань Ванцзи чуть нахмурился. — За что? — Пока не знаю. Но, кажется, список длинный. — Не сейчас. — Опять? — Мм. — Ты очень любишь это «не сейчас». — Теперь — да. Вэй Усянь посмотрел на него внимательнее. — Теперь? Лань Ванцзи не отвёл взгляда. — Чтобы не ранить сразу. Вот оно. Опять маленькая новая нота. Не молчание ради стены. Молчание ради того, чтобы боль входила медленнее. Вэй Усянь опустил взгляд и тихо сказал: — Тогда хорошо. За дверью раздался шаг. Потом второй. Резкий. Нетерпеливый. Знакомый. Вэй Усянь закрыл глаза. — Цзян Чэн? — Мм. — Он долго там? — Всю ночь. Вэй Усянь медленно выдохнул. Что-то внутри сжалось. Конечно. Цзян Чэн всю ночь был за дверью. Злился. Ходил туда-сюда. Наверняка требовал впустить его каждые несколько вдохов. Наверняка Лань Сичэнь стоял между ним и дверью с мягкостью, которая в нужный момент оказывалась крепче железа. Наверняка Цзян Чэн не спал, потому что боялся, что если закроет глаза, Вэй Усянь снова сделает что-нибудь ужасное и назовёт это стратегией. И теперь ему нужно было смотреть в лицо Цзян Чэну. Юному. Живому. Ещё не тому человеку, который тринадцать лет будет носить ярость как траур. Вэй Усянь вдруг очень захотел спрятаться под одеяло. Позорно. Зато честно. — Он спросит, — сказал он. — Да. — Ты скажешь? Лань Ванцзи долго смотрел на него. — Часть. Вэй Усянь понял не сразу. Потом понял. — Про будущее? — Нет. — Про душу? — Мм. Сердце странно ударило. — Ты скажешь им? — Нужно. Вэй Усянь хотел возразить. Автоматически. Сказать: не надо, не усложняй, Цзян Чэн сойдёт с ума, Лань Сичэнь начнёт видеть слишком много, Лань Цижэнь узнает, меня закроют, очистят, проверят, будут смотреть, как на трещину в стене. Но потом вспомнил, как Цзян Чэн смотрел на него у лодок. Как он сказал «я за дверью». Как Не Хуайсан заметил то, что не должен был. Как Лань Сичэнь уже знал о свитках, о душе, о том, что Ванцзи ищет ответы не там, где ищут обычную болезнь. И ещё вспомнил собственные слова у кроликов: *Иногда мне кажется, что я не один в своей голове.* Сказал — и не разрушился. Может быть, правда не всегда разрушает сразу. Может быть, иногда она только ставит вокруг тебя людей, которым теперь разрешено не верить твоему «ничего». Это было ужасно. И, возможно, необходимо. — Ладно, — сказал Вэй Усянь. Лань Ванцзи внимательно посмотрел на него. — Ладно? — Но не всё. — Не всё. — И не так, чтобы Цзян Чэн решил, что меня надо запереть в ящик с талисманами. — Нет. — И не так, чтобы он начал орать на тебя слишком сильно. Лань Ванцзи помолчал. — Может. — Лань Чжань. — Заслуженно. Вэй Усянь замер. Вот это было больно. Не потому, что Цзян Чэн действительно мог орать. Потому что Лань Чжань был готов стоять и принимать этот крик, не оправдываясь, если это даст Вэй Усяню защиту. — Ты молчал не потому, что хотел, — сказал Вэй Усянь. — Молчал. — Это не одно и то же. — Для него — да. Вэй Усянь не нашёл ответа. Потому что где-то в глубине памяти был другой Цзян Чэн. И другая тишина. И другие причины, которые никто вовремя не сказал. Он устало прикрыл глаза. — Не дай ему возненавидеть тебя раньше времени. Лань Ванцзи не ответил. И это было плохим ответом. --- Лань Ванцзи вышел из комнаты тихо. За дверью Цзян Чэн поднялся так резко, будто сидел не на деревянной скамье, а на натянутой струне. — Что с ним? Не «как он». Не «проснулся ли». Сразу: что с ним. Лань Сичэнь стоял у окна коридора, спокойный, но уставший. Он тоже не спал. Это было видно по лицу, по чуть более тихому, чем обычно, дыханию, по тому, как взгляд сначала ушёл к двери, за которой остался Вэй Усянь, и только потом к брату. Цзян Чэн смотрел на Лань Ванцзи. Лицо у него было бледное, злое, помятое бессонной ночью. Руки сжаты. Плечи напряжены так, будто он всё ещё стоял на лодке и ждал, когда Вэй Усянь вынырнет. — Жив, — сказал Лань Ванцзи. — Я это вижу! — сорвался Цзян Чэн и тут же стал тише, потому что дверь рядом. — Я спрашиваю, что с ним. Почему он… почему он назвал тебя так? Почему ты назвал его… этим именем? Почему он бросился в воду за человеком, которого никто не видел? Почему ты смотришь так, будто это началось не вчера? Лань Ванцзи молчал. Цзян Чэн сделал шаг ближе. — Не смей молчать. Лань Сичэнь тихо сказал: — Молодой господин Цзян. — Нет, Цзэу-цзюнь, простите, но нет. Я видел, что с ним что-то происходит. Все видели. Он не ест, не спит, мёрзнет в жару, отвечает в пустоту, почти падает на тренировках. Он говорит «ничего» так часто, что это уже звучит как болезнь. — Голос Цзян Чэна дрогнул, и он разозлился ещё сильнее от этого дрожания. — А ваш брат всё это время смотрел так, будто знает больше всех. Лань Ванцзи принял удар молча. Потому что Цзян Чэн был прав. Не во всём. Но достаточно. Лань Сичэнь перевёл взгляд на брата. Ванцзи действительно искал материалы о душе. О нестабильности, привязке, возвращении, очищающих мелодиях. Он говорил «нельзя», когда речь заходила о старших. Он боялся. Он знал больше, чем мог сказать. И теперь больше не мог не сказать ничего. — Его душа нестабильна, — сказал Лань Ванцзи. Цзян Чэн замер. Будто злость на мгновение упёрлась в стену, которой не ожидала. — Что? — С его душой что-то не так. Слова были простыми. Недостаточными. Но после них воздух в коридоре изменился. Лань Сичэнь не удивился так, как удивился бы человек, впервые слышащий невозможное. Он только медленно опустил взгляд. — Ты подозревал это, — сказал он. — Мм. — С тех свитков. — Мм. Цзян Чэн резко повернулся к Лань Сичэню. — Вы знали? — Я знал, что Ванцзи ищет сведения о нестабильности души, — мягко ответил Лань Сичэнь. — Не знал причины. — А ты? — Цзян Чэн снова посмотрел на Лань Ванцзи. — Ты знал причину? Пауза. — Не полностью. — Не полностью? — Цзян Чэн почти рассмеялся, но звук вышел страшным. — Отлично. Прекрасно. Значит, все вокруг «не полностью» что-то знали, а он всё это время ходил и делал вид, что просто устал? — Да, — сказал Лань Ванцзи. Цзян Чэн не ожидал этого. Он, кажется, ждал оправдания. «Я не мог». «Я не был уверен». «Было опасно». «Ты бы не понял». Лань Ванцзи мог сказать всё это. Все эти фразы были бы частично правдой. Он не сказал. Цзян Чэн сжал зубы. — Ты молчал. — Да. — Когда он мёрз. — Да. — Когда он не ел. — Да. — Когда он отвечал каким-то голосам. — Да. — Когда он стоял у воды так, будто его сейчас туда утащит. Лань Ванцзи закрыл глаза на один короткий вдох. — Да. Цзян Чэн резко отвернулся, будто если продолжит смотреть, ударит. — Проклятье. Лань Сичэнь шагнул ближе, но не вмешался. Пока. Цзян Чэн снова повернулся. — Почему? Одно слово. Не злое даже. Оголённое. Лань Ванцзи посмотрел на закрытую дверь. За ней Вэй Ин, возможно, слышал часть. Возможно, нет. Дышал. Живой. В своём теле. С памятью, которая могла снова ударить, если они будут слишком громкими. — Не знал, что можно сказать без вреда, — ответил Лань Ванцзи. Цзян Чэн хотел что-то бросить в ответ. Но не бросил. Потому что это прозвучало не как оправдание. А как приговор самому себе. — Теперь говоришь? — спросил он грубо. — Теперь говорю. Лань Сичэнь тихо выдохнул. Словно эти два слова были важнее, чем казались. Цзян Чэн провёл рукой по лицу. Его злость не исчезла. Конечно, нет. Она просто не знала, куда теперь ударить. В Лань Ванцзи — можно. В себя — ещё сильнее. В Вэй Усяня — нельзя, потому что тот за дверью, слабый, мокрый после бездны, и всё равно, если войти, наверняка попытается пошутить так, будто ничего не случилось. — Что значит «нестабильна»? — спросил Цзян Чэн глухо. — Он одержим? Его задела нечисть? Это из-за Водной бездны? — Началось раньше, — сказал Лань Ванцзи. Цзян Чэн замер снова. И вот тут его действительно прибило. Лань Ванцзи видел, как он вспоминает. Не потому, что Цзян Чэн стал мягче лицом — наоборот, жёстче. Но взгляд ушёл внутрь, туда, где последние недели вдруг сложились не в набор странностей, а в картину. Холодные руки. «Философские», как он сказал. Бессонные глаза. Кривой почерк. Сломанная кисть на занятии. Пустые секунды, когда Вэй Усянь смотрел туда, где никого не было. То, как он сказал «не сейчас». То, как ел через силу и извинялся слишком тихо. То, как на воде указал на тонущего ученика, которого не видел никто. Цзян Чэн побледнел. — Я видел, — сказал он почти беззвучно. Никто не ответил. — Я видел, — повторил он уже злее. — Я видел, что что-то не так. Я думал… я думал, он опять скрывает какую-то глупость. Или устал. Или выпендривается. Или… Он замолчал. Потому что продолжение было слишком больным. Или я не хотел знать, насколько плохо. Лань Сичэнь мягко сказал: — Молодой господин Цзян, вы видели достаточно, чтобы тревожиться. Но не достаточно, чтобы понять причину. — А он? — Цзян Чэн резко указал на Лань Ванцзи. — Он понял? — Нет, — сказал Лань Ванцзи. Цзян Чэн посмотрел на него. — Тогда почему он к тебе тянется? Вопрос оказался точнее, чем он сам, наверное, хотел. Лань Ванцзи не ответил сразу. Потому что правдивый ответ был невозможен. Потому что голос Лань Ванцзи вытащил его из воды. Потому что «Вэй Ин» оказалось именем, которое душа признала раньше разума. Потому что они прожили дом, смерть, возвращение, тринадцать лет и снова сидели рядом в комнате, где сухая одежда значила больше признаний. Потому что Лань Ванцзи — якорь. Но этого нельзя было сказать. Пока. — Не знаю, — сказал он наконец. — Но помогает. Цзян Чэн долго смотрел на него. Потом зло, почти с вызовом сказал: — Я тоже буду помогать. — Да, — сказал Лань Ванцзи. Это «да» явно не понравилось Цзян Чэну. Ему, возможно, хотелось спора. Хотелось, чтобы Лань Ванцзи попытался занять единственное место рядом с Вэй Усянем, тогда можно было бы злиться проще. Но Лань Ванцзи не спорил. Лань Сичэнь посмотрел на них обоих. И в этот момент старшинство в нём стало не мягким, а очень ясным. — Тогда так и будет, — сказал он. — Молодому господину Вэю нужен покой. Наблюдение. Никаких обычных занятий, тренировок и ночных охот, пока его состояние не станет устойчивее. Никто не должен допрашивать его о случившемся, особенно сегодня. Цзян Чэн резко открыл рот. Лань Сичэнь посмотрел на него мягко. — Никто, молодой господин Цзян. Цзян Чэн сжал челюсть. — Я не собирался… — Собирались, — тихо сказал Лань Ванцзи. Цзян Чэн смерил его взглядом. — Ты хочешь, чтобы я всё-таки начал с тебя? — Нет. — Тогда молчи. — Мм. Цзян Чэн, кажется, на секунду понял, почему Вэй Усянь так часто выглядел одновременно раздражённым и сбитым с толку рядом с Лань Ванцзи. Лань Сичэнь продолжил: — Официально: молодой господин Вэй пострадал от воздействия Водной бездны. Это правда. Ему требуется восстановление. Я сообщу дяде, что состояние связано с нарушением духовного равновесия и требует наблюдения. Подробности останутся между нами. — А если Лань Цижэнь потребует? — спросил Цзян Чэн. — Я поговорю с ним. Сказано было мягко. Но так, что спорить не хотелось. Цзян Чэн выдохнул сквозь зубы. — Хорошо. Потом повернулся к Лань Ванцзи. — А ты. Лань Ванцзи посмотрел на него. — Если он скажет «ничего», я имею право не верить. — Да. — Если он не ест, я имею право заставить. — Да. — Если он полезет к воде один… — Остановить. — Если он начнёт улыбаться этим своим лицом… Лань Ванцзи помолчал. — Смотреть на руки. Цзян Чэн замер. Потом медленно, почти болезненно усмехнулся. — Значит, ты тоже понял. — Да. — Ненавижу, что ты прав. — Мм. — И это твоё «мгм» тоже ненавижу. Из комнаты донёсся слабый хриплый голос: — Очередь, Цзян Чэн. Я первый начал. Все трое обернулись к двери. Пауза. Цзян Чэн рванул дверь так быстро, что Лань Сичэнь даже не успел его остановить. --- Вэй Усянь сидел на постели. Очень прямо. Слишком прямо для человека, которому явно было лучше лежать. Одежда Лань Ванцзи всё ещё лежала у него на плечах. Волосы были распущены, лицо бледное, губы почти без цвета, но глаза уже смеялись — устало, слабо, упрямо. То есть Вэй Усянь выглядел ужасно. И живо. Цзян Чэн остановился на пороге. Все слова, которые он, вероятно, собирал всю ночь, застряли где-то между злостью и облегчением. Вэй Усянь посмотрел на него. — Ты правда ходил туда-сюда всю ночь? — Заткнись. — Я тронут. — Я сказал заткнись. — Это твой способ сказать «как ты себя чувствуешь»? — Я сейчас узнаю, как ты себя почувствуешь после удара. — Значит, уже лучше. Цзян Чэн сделал шаг вперёд. Потом остановился. Потому что Вэй Усянь чуть заметно покачнулся. Совсем немного. Но достаточно, чтобы все трое увидели. Лань Ванцзи оказался рядом первым. Не потому, что Цзян Чэн не хотел. Просто Лань Ванцзи уже двигался, пока остальные ещё понимали. Вэй Усянь устало вздохнул. — Я просто сел. — Ляг, — сказал Лань Ванцзи. — Доброе утро и тебе. — Ляг. — Ты сегодня особенно разговорчив. Цзян Чэн подошёл с другой стороны. — Ляг, идиот. Вэй Усянь посмотрел на него. Потом на Лань Ванцзи. Потом на Лань Сичэня, который стоял у двери с выражением человека, уже принявшего, что его утро будет состоять из управления двумя очень разными видами упрямства вокруг одного больного Вэй Усяня. — О, — сказал Вэй Усянь. — Заговор. — Да, — сказал Цзян Чэн. Вэй Усянь моргнул. — Ты даже не отрицаешь? — Мне сказали, у тебя с душой что-то не так, — грубо сказал Цзян Чэн. — Теперь, если ты говоришь «ничего», я имею официальное право не верить. Вэй Усянь замолчал. Лань Ванцзи смотрел на него внимательно. Лань Сичэнь — мягко. Цзян Чэн — зло, но с таким лицом, будто если Вэй Усянь сейчас снова превратит всё в шутку слишком быстро, ему будет больно. Вэй Усянь опустил взгляд. — Официальное право быть невыносимым? — спросил он тише. — Да. — Поздравляю. Ты мечтал об этом с детства. — Не с детства. С тех пор, как ты начал лезть в каждую опасность. — То есть с детства. Цзян Чэн сжал зубы. Но в этот раз почти улыбнулся. Почти. Потом сказал: — Ляг. Вэй Усянь хотел поспорить. Очень. Это было бы естественно. Здорово. Почти приятно. Но тело выдало его до того, как рот успел придумать достойную реплику. Голова закружилась, свет у окна на миг стал слишком ярким, и Лань Ванцзи положил ладонь ему на плечо — не давя, только удерживая. Вэй Усянь ненавидел, что это помогло. — Ладно, — сказал он. — Но только потому, что вы все ужасно выглядите. Я боюсь за ваше душевное равновесие. Он лёг обратно. Цзян Чэн выдохнул так, будто сам только что выбрался из воды. Вэй Усянь заметил. И вдруг всё смешное ушло. Вот он. Цзян Чэн. Молодой. Злой. Испуганный. Ещё не глава. Ещё не оставленный всеми так, как будет потом — если они не изменят. Ещё можно. Эта мысль ударила так сильно, что Вэй Усянь отвернулся к стене. Слишком поздно. Цзян Чэн увидел. — Что? — Ничего. — Я имею право не верить. Вэй Усянь почти рассмеялся. Почти. Потом сказал: — Прости. Цзян Чэн застыл. Одно слово. И снова комната не знала, куда его деть. Вэй Усянь сам не знал. Прости за воду. Прости за вчера. Прости за то, что я пугаю тебя. Прости за будущее, которое ты ещё не прожил. Прости, что я умер. Прости, что оставил. Прости, что пока не могу сказать, за что именно прошу прощения. Цзян Чэн побледнел. — Не делай так. — Как? — Не говори так, будто уже что-то случилось. Вэй Усянь закрыл глаза. Не ответил. Потому что случилось. Просто не здесь. Не с этим Цзян Чэном. И всё равно боль уже стояла между ними. Лань Сичэнь тихо сказал: — Молодой господин Вэй, сейчас вам нужно отдыхать. Разговоры можно отложить. — Цзэу-цзюнь, — Вэй Усянь открыл глаза и попытался улыбнуться, — вы слишком хорошо умеете звучать мягко и непреклонно одновременно. Это семейное? Лань Сичэнь улыбнулся. — Возможно. — Ужасная семья. — Внимательная, — напомнил Лань Сичэнь. Вэй Усянь посмотрел на Лань Ванцзи. Тот сидел рядом. Очень прямо. Очень спокойно. Так, будто если будет достаточно неподвижным, то мир не посмеет снова сдвинуть Вэй Усяня с места. — Да, — сказал Вэй Усянь тихо. — Я заметил. Цзян Чэн сел на стул у постели. Резко. С вызовом. — Я никуда не уйду. — Я и не выгонял. — Ты бы попытался. — Я болен, а не глуп. Цзян Чэн посмотрел на него. Вэй Усянь невинно моргнул. — Ладно, иногда глуп. Но сейчас у меня официальное наблюдение, я должен производить хорошее впечатление. — Ты не умеешь. — Зато стараюсь. — Нет. — Цзян Чэн, ты жесток к больным. — Наконец-то признал, что болен? Вэй Усянь открыл рот. Закрыл. Потом вздохнул. — Что-то вроде. Цзян Чэн снова растерялся на полвдоха. Лань Ванцзи опустил взгляд. Лань Сичэнь тоже услышал, насколько это было важно. Вэй Усянь отвернулся к потолку. — Не радуйтесь так громко. Это унизительно. — Никто не радуется, — сказал Цзян Чэн. — Внутренне. — Я внутренне хочу тебя придушить. — Вот теперь нормально. И впервые с утра в комнате стало чуть легче. Не легко. Невозможно было легко после Водной бездны, после имени, после «его душа нестабильна», после того, как Вэй Усянь почти сказал «прости» будущему Цзян Чэну через нынешнего. Но чуть легче. Достаточно, чтобы Вэй Усянь перестал держать плечи так высоко. Достаточно, чтобы Лань Ванцзи убрал руку с его плеча, хотя остался рядом. Достаточно, чтобы Цзян Чэн наконец начал злиться нормальнее. Лань Сичэнь посмотрел на всех троих и сказал: — Мы вернёмся в Облачные Глубины, когда молодой господин Вэй сможет ехать без риска. До тех пор он отдыхает. Вопросы о вчерашнем — позже. — Позже когда? — спросил Цзян Чэн. Лань Сичэнь посмотрел на Вэй Усяня. Не на Лань Ванцзи. И это было правильно. — Когда молодой господин Вэй сможет отвечать. Вэй Усянь удивился. Почти незаметно. Но Лань Сичэнь увидел. Конечно. — Я… — начал Вэй Усянь. — Не обязан сейчас, — мягко сказал Лань Сичэнь. Вот это было тоже опасно. Когда не требуют, отвечать труднее. Вэй Усянь кивнул. — Спасибо. Цзян Чэн посмотрел на него так, будто второе искреннее «спасибо/прости» за утро уже слишком много и пора подозревать смертельную болезнь. — Что? — спросил Вэй Усянь. — Ничего. — Ты тоже имеешь право не говорить «ничего»? — Я здоров. — Спорно. — Вэй Усянь. — Да-да, отдыхаю. Он закрыл глаза, но не уснул. Не сразу. Слишком много людей рядом. Слишком много заботы. Слишком много вопросов, которые отложили, но не убрали. Лань Сичэнь вышел через некоторое время — договариваться, писать, объяснять, быть тем мягким мостом, который пока держит всех от падения в разные стороны. Цзян Чэн остался. Лань Ванцзи тоже. Они сидели по разные стороны от постели, как два очень разных стража. Один — прямой, белый, почти неподвижный, с дыханием, под которое Вэй Усянь уже умел возвращаться. Другой — фиолетовый, злой, угловатый, живой, готовый ругаться с любой бедой, если та посмеет подойти достаточно близко. Вэй Усянь лежал между ними и вдруг подумал, что, возможно, так выглядит начало спасения. Не большое. Не красивое. Не героическое. Просто когда рядом больше одного человека, которому разрешено не верить твоей улыбке. --- К полудню он всё же заснул. Ненадолго. Проснулся от того, что Цзян Чэн спорил с Лань Ванцзи шёпотом. Точнее, Цзян Чэн считал это шёпотом. На самом деле это был просто злой голос, которому велели не будить больного. — Он должен поесть. — Когда проснётся. — Он уже полдня ничего не ел. — Ел утром. — Два глотка воды — это не еда. — Позже. — Ты всё время говоришь «позже». — Потому что сейчас спит. — Я вижу, что спит! Вэй Усянь не открывал глаза. Это было неожиданно приятно. Очень странно. Но приятно. Цзян Чэн и Лань Чжань спорили о нём, как о чём-то живом, раздражающем, требующем ухода. Не как о великой трагедии. Не как о ключе к будущему. Не как о душе, которая нестабильна. Просто: он должен поесть, он должен спать, он опять будет врать, что нормально. Он почти улыбнулся. — Я слышу, — пробормотал он. Оба замолчали. Потом Цзян Чэн сказал: — Раз слышишь, ешь. Вэй Усянь открыл один глаз. — Доброе утро и тебе, заботливая мать. — Я сейчас передумаю и дам тебе еду силой. — Лань Чжань, защити меня. Лань Ванцзи спокойно ответил: — Сначала поешь. — Предательство. — Мм. Цзян Чэн уставился на него. — Ты только что попросил защиты у него? Вэй Усянь замер. Потом медленно натянул одеяло выше. — Я болен. Мне можно. — Тебе теперь слишком многое можно, — буркнул Цзян Чэн. — Официальное разрешение, помнишь? — Не злоупотребляй. — Это буквально моя природа. Лань Ванцзи подал ему чашу с тёплым отваром. Цзян Чэн — миску с чем-то мягким, не ланьским, явно добытым в Цайи с тем же выражением лица, с которым он обычно шёл в бой. Вэй Усянь посмотрел на обоих. — Вы страшные люди. — Ешь, — сказали они почти одновременно. Он рассмеялся. Слабо. Но по-настоящему. И съел несколько ложек. Тело не обрадовалось сразу, но и не отвергло. Это уже было победой. Очень маленькой. Почти унизительно маленькой. Но после Водной бездны Вэй Усянь вдруг начал понимать, что маленькие победы иногда важнее больших. Не утонуть. Проснуться в своём теле. Сказать «мне плохо». Съесть три ложки. Позволить двум людям сидеть рядом и быть невыносимыми. Когда он устал, Лань Ванцзи забрал миску без комментариев. Цзян Чэн выглядел так, будто хотел заставить съесть ещё, но вспомнил про «не сейчас» и с огромным трудом промолчал. Вэй Усянь заметил. — Ты растёшь как человек, — сказал он. — Ты сейчас очень близок к тому, чтобы лишиться моего сочувствия. — Но не еды? — Еду оставлю. Сочувствие заберу. — Приемлемо. Цзян Чэн отвернулся. Но уголок его рта дрогнул. Вэй Усянь увидел. И это тоже стало маленькой победой. --- Перед возвращением в Облачные Глубины Вэй Усянь попросил открыть окно. Лань Ванцзи посмотрел на него. Цзян Чэн сразу сказал: — Нет. Вэй Усянь даже не удивился. — Я не собираюсь прыгать из окна. — С тобой нельзя быть уверенным. — Это второй этаж. — Именно. — Цзян Чэн, я просто хочу посмотреть. — На воду? Вэй Усянь замолчал. Цзян Чэн тоже. Лань Ванцзи сказал: — Открою. Цзян Чэн резко повернулся к нему. — Ты… — Я рядом. Три слова. И спор остановился. Не потому, что Цзян Чэн полностью доверял Лань Ванцзи. Нет. До этого ещё было далеко. Но он видел вчера. Видел, как Лань Ванцзи прыгнул в воду. Видел, как Вэй Усянь отозвался на его голос. Видел слишком много, чтобы отрицать: если вода снова позовёт, Лань Ванцзи услышит первым. Окно открыли. Свет вошёл мягче, чем утром. Вэй Усянь сел, укутанный, всё ещё слабый, но уже не такой ледяной. Лань Ванцзи стоял рядом. Цзян Чэн — чуть позади, скрестив руки, но так близко, чтобы успеть схватить. За окном была Цайи. Крыши. Люди. Пристань. Вода. Она двигалась спокойно. Будто вчера ничего не произошло. Будто под ней не лежала бездна. Будто она не знала имён. Вэй Усянь долго смотрел. Сначала было страшно. Потом больно. Потом в воде у самого края отражения мелькнул белый силуэт. Не резкий. Не зовущий. Просто стоящий. Лань Сычжуй. Теперь имя сложилось. Тихо. Почти без боли — нет, с болью, но такой, которую можно держать. Юноша в белом смотрел на него с той же мягкой улыбкой. Не тянул руку. Не говорил «старший Вэй». Не просил. Только будто убеждался, что он жив. Вэй Усянь почувствовал, как сердце сжалось. Лань Ванцзи чуть наклонил голову. — Видишь? Вэй Усянь не спросил, откуда он знает. — Да. Цзян Чэн напрягся. — Что? Вэй Усянь хотел сказать «ничего». Не сказал. Не смог теперь так легко. — Кого-то, — ответил он. Цзян Чэн побледнел от усилия не начать допрос. Лань Ванцзи очень тихо сказал: — Он не зовёт. Вэй Усянь кивнул. — Нет. Сычжуй в отражении улыбнулся чуть теплее. А потом вода дрогнула, и он исчез. Не страшно. Не как бездна. Просто ушёл. Вэй Усянь выдохнул. — Я вернусь, — прошептал он. Лань Ванцзи посмотрел на него. Цзян Чэн тоже. Вэй Усянь сам не знал, кому сказал. Сычжую. Детям. Будущему. Себе. Тому дому, который был и которого теперь ещё не было. Цзинши. Кроликам. Лань Чжаню. Может быть, всем сразу. — Куда? — спросил Цзян Чэн. Вэй Усянь посмотрел на воду. Потом на свои руки. Потом на Лань Ванцзи, который стоял рядом и не пытался забрать у него это обещание, только держал пространство вокруг него тёплым и безопасным. — Не знаю, — сказал Вэй Усянь честно. Цзян Чэн нахмурился. Вэй Усянь повернулся к нему и устало улыбнулся. — Но теперь, кажется, мне официально нельзя идти одному. Цзян Чэн фыркнул. Грубо. Слишком громко. С облегчением, спрятанным так плохо, что даже Не Хуайсан, будь он здесь, наверняка записал бы это в отдельную папку. — Наконец-то сказал что-то умное. Лань Ванцзи рядом тихо ответил: — Мм. Вэй Усянь посмотрел между ними. И впервые за долгое время, несмотря на боль, холод, память и воду за окном, почувствовал, что, возможно, утро не всё испортило. Просто сделало невозможным притворяться дальше. А это, как ни странно, тоже могло быть началом.