Песня, которую ты ещё не знаешь

Утром Вэй Усянь решил, что выздоравливать скучно. Это было почти оскорбительно. Вчера вокруг его бедной, нестабильной души устроили целый маленький государственный переворот: отдельный домик, отмена занятий, отмена тренировок, отмена переписывания правил, медицинские кролики, Цзян Чэн с официальным правом быть невыносимым, Лань Ванцзи с ещё более официальным правом говорить «пей» и «отдыхай» так, будто эти слова вырезаны на главной стене Облачных Глубин. И что теперь? Лежать? Смотреть в потолок? Слушать, как кролики во дворе едят траву с выражением лиц маленьких лекарей? Ждать, когда память сама решит вести себя прилично? Нет. Вэй Усянь продержался примерно до середины утра. Потом сел, натянул на плечи верхнюю одежду Лань Ванцзи, потому что она всё равно лежала рядом и уже явно перестала считаться чужой, подтащил к себе низкий столик и потребовал бумагу. Цзян Чэн, который сидел у окна с видом человека, всю ночь охранявшего крепость от самого утомительного демона в мире, поднял голову. — Нет. Вэй Усянь моргнул. — Я ещё не сказал зачем. — Поэтому нет заранее. — Какая жестокость. Ты злоупотребляешь своим новым правом. — Я ещё даже не начал. — Угрожаешь больному? — Больной должен лежать. — Больной должен развивать разум, чтобы душа не скучала и не уходила гулять без разрешения. Цзян Чэн уставился на него. Вэй Усянь подумал, что, возможно, это прозвучало не так весело, как он хотел. Он тут же улыбнулся. — Шучу. Почти. — Вэй Усянь. — Мне нужно записать. — Тебе нужно спать. — Я спал. — Недостаточно. — Ты теперь ещё и счётчик сна? — Если придётся. Вэй Усянь посмотрел на него, потом перевёл взгляд на Лань Ванцзи. Тот сидел рядом со столом — настолько спокойно, будто не участвовал в споре, хотя, разумеется, участвовал уже самим фактом существования. Перед ним стояла чаша с тёплой водой, рядом лежали лекарства, а во дворе за окном кролики делали вид, что к человеческим делам отношения не имеют. — Лань Чжань, — сказал Вэй Усянь самым мягким голосом. Цзян Чэн мгновенно напрягся. Он всё ещё не привык. Вэй Усянь и сам не привык до конца, но имя уже не резало горло. Оно вставало на место. Каждый раз — больно, да. Но правильно. Лань Ванцзи поднял взгляд. — Мм. — Скажи Цзян Чэну, что письменный отдых существует. — Нет. Вэй Усянь открыл рот. Закрыл. — Ты даже не подумал. — Подумал. — И предал меня так быстро? — Отдых. — Я отдыхаю интеллектуально! — Нет. Цзян Чэн с тихим, мрачным удовлетворением скрестил руки. — Слышал? Вэй Усянь медленно повернулся к нему. — Не радуйся. Ты только что согласился с Ланем. Цзян Чэн побледнел от оскорбления. — Я не соглашался с Ланем. Я соглашался с тем, что ты идиот. — Очень тонкая разница. Я почти горжусь. Лань Ванцзи тем временем смотрел на Вэй Усяня. Не на улыбку. На руки. Руки Вэй Усянь успел спрятать в рукава, но, конечно, поздно. Лань Чжань уже увидел, что пальцы дрожат. Не сильно. Но достаточно, чтобы кисть могла выписать не иероглифы, а трагическую историю о том, как юный гений был повержен собственной слабостью. — Недолго, — сказал Лань Ванцзи. Вэй Усянь сразу оживился. — Вот! Видишь, он разумнее тебя. — Он сказал «недолго», а не «делай что хочешь», — рявкнул Цзян Чэн. — Я слышу только полезную часть. Лань Ванцзи протянул руку. — Кисть. Вэй Усянь насторожился. — Зачем? — Я буду писать. Тишина. Даже Цзян Чэн замолчал. Вэй Усянь посмотрел на Лань Ванцзи. Тот сказал это так просто, будто предлагал подвинуть чашу. Без торжественности. Без лишней мягкости. Но Вэй Усянь услышал под этим больше, чем хотел. Я знаю, что тебе нужно удержать. Я знаю, что память уходит, если не схватить её вовремя. Я знаю, что рука дрожит. Я не заберу у тебя записи. Я стану рукой. Вэй Усянь почувствовал, как где-то внутри опасно потеплело. Он немедленно попытался спрятаться. — Ого, — сказал он. — Личный писарь. Лань Чжань, ты становишься всё роскошнее. — Диктуй. — А если я начну диктовать непристойности? — Не начнёшь. — Откуда такая уверенность? — Цзян Ваньинь здесь. Цзян Чэн резко посмотрел на него. Вэй Усянь издал короткий, хриплый смешок и тут же закашлялся. Лань Ванцзи подал воду. Цзян Чэн подался вперёд, но остановился, когда Вэй Усянь сам взял чашу. Несколько глотков. Дыхание чуть ровнее. Потом Лань Ванцзи разложил бумагу. Очень аккуратно. Вэй Усянь смотрел, как его пальцы держат кисть, как ровно ложится первая линия, и вдруг подумал, что это почти смешно: в его голове две линии времени лежали как разбитый склад пророчеств, кости, кролики, кровь, дети, песни, вода и Лань Чжань, а на бумаге всё начнётся красивым ланьским почерком. От этого хаос казался почти приличным. — Две колонки, — сказал Вэй Усянь. Лань Ванцзи кивнул. — Названия? Вэй Усянь задумался. — «Сейчас» и «тогда». Кисть замерла на долю вдоха. Потом Лань Ванцзи написал. **Сейчас.** **Тогда.** Цзян Чэн, стоявший у окна, нахмурился. — Что значит «тогда»? Вэй Усянь не посмотрел на него. — Пока сам не знаю. — Вэй Усянь. — Это правда, — сказал он тише. Цзян Чэн замолчал. Потому что теперь умел слышать разницу между шуткой и тем, что Вэй Усянь говорит, когда слишком устал врать. Вэй Усянь глубоко вдохнул. — В «сейчас»: стена, вино, луна. Лань Чжань вернулся первым. Кисть Лань Ванцзи снова остановилась. Очень коротко. Но остановилась. Цзян Чэн резко повернулся. — Вернулся? Вэй Усянь закрыл глаза. Вот. Слишком рано. Слишком много. Он не мог при Цзян Чэне. Не потому, что не доверял. Потому что стоило написать рядом с ним «шицзе», «смерть», «Цзинь Лин», «золотое ядро» — и всё это станет настоящим не только для Вэй Усяня, но и для юного Цзян Чэна, который пока ещё должен ругаться на занятия, злиться на брата, писать домашнее задание, помнить, что шицзе жива. Жива. Вэй Усянь едва заметно вздрогнул. Лань Ванцзи посмотрел на него. — Не сейчас? — спросил он тихо. Вэй Усянь открыл глаза. Смешно. Раньше это «не сейчас» было бегством. Теперь стало способом не умереть под всем сразу. — Да, — сказал он. — Не при нём. Цзян Чэн выпрямился. — При мне что? — Цзян Чэн, — Вэй Усянь повернулся к нему и попытался улыбнуться. — Учёбу тебе никто не отменял. Цзян Чэн моргнул. — Что? — Занятия. Лань Цижэнь. Правила. Уважаемые старшие. Твоя будущая безупречная репутация. — Ты хочешь, чтобы я ушёл. — Да. Сказано было слишком честно. Цзян Чэн сжал зубы. — Почему? Вэй Усянь посмотрел на него. И увидел сразу двух. Юного Цзян Чэна, которому хочется быть нужным и страшно оказаться за дверью. И взрослого Цзян Чэна, который слишком много лет простоял по другую сторону разных дверей, злой, не приглашённый, не прощённый, не понимающий, где именно всё сломалось. Вэй Усяню стало так больно, что он почти не смог ответить. — Потому что ты стоишь над душой, — сказал он всё-таки, заставив голос стать легче. — А у меня и так с ней проблемы. Цзян Чэн не улыбнулся. — Не ври. Вэй Усянь выдохнул. Лань Ванцзи сидел рядом, очень тихий. Не вмешивался. Оставлял этот выбор ему. — Есть вещи, — сказал Вэй Усянь медленно, — которые я пока не могу сказать при тебе. Не потому, что ты чужой. Как раз наоборот. Цзян Чэн побледнел. — Что это значит? — Что если ты не пойдёшь на занятия, Лань Цижэнь придёт сюда, и тогда мы все умрём от лекции. — Вэй Усянь! — Цзян Чэн. Тот замолчал. Потому что Вэй Усянь произнёс его имя без шутки. — Пожалуйста, — сказал Вэй Усянь. Слово прозвучало негромко. Но ударило хуже крика. Цзян Чэн смотрел на него так, будто не знал, что делать с просьбой, которую нельзя обозвать идиотской и оттолкнуть. — Если с тобой что-то случится, пока меня нет… — Лань Чжань рядом. Цзян Чэн резко посмотрел на Лань Ванцзи. В голосе его было всё, что он не сказал: *ты опять? почему ты? почему не я? почему он так говорит, будто это естественно? * Лань Ванцзи выдержал взгляд. — Буду рядом. — Ты не можешь обещать, что ничего не случится. — Нет. — Тогда зачем говоришь? — Если случится, буду рядом. Цзян Чэн открыл рот. Не нашёл ответа. Злился. Было видно, как сильно злился. Но спорить с этой фразой было почти невозможно, потому что это было именно то, чего он сам хотел: быть рядом, если случится. Только сейчас ему нужно было уйти. Не потому, что его вытолкнули. А потому, что Вэй Усянь попросил. — Я вернусь после занятия, — сказал Цзян Чэн жёстко. — Принеси что-нибудь съедобное, — тут же сказал Вэй Усянь. — Ты не в том положении, чтобы заказывать. — Я болен. — Именно поэтому. — Тогда как часть лечения. — Кроликов тебе мало? — Кролики духовные. Еда телесная. Баланс важен. Цзян Чэн почти сказал что-то грубое. Но вместо этого только ткнул пальцем в его сторону. — Не вставай. — Да, заботливая мать. — Не пиши до обморока. — А если очень красиво? — Вэй Усянь. — Хорошо. — И не… — Цзян Чэн запнулся. Не исчезай. Не вспоминай без меня. Не рассказывай всё этому Ланю так, будто я не имею права знать. Не оставляй меня опять, хотя я не понимаю, почему слово «опять» стоит у меня в горле. — Не делай глупостей, — закончил он грубо. Вэй Усянь улыбнулся. Устало. Очень мягко. — Постараюсь. Цзян Чэн выглядел так, будто хотел возразить на «постараюсь», но, видимо, решил забрать хотя бы это. Он вышел. Громко. Слишком громко для Облачных Глубин. И впервые за утро в домике стало по-настоящему тихо. --- Вэй Усянь ещё некоторое время смотрел на дверь. Потом тихо выдохнул. — Он злится. — Мм. — Он имеет право. — Мм. — Ты тоже. Лань Ванцзи поднял взгляд. Вэй Усянь не смотрел на него. Смотрел на бумагу, где уже стояли две колонки: «Сейчас» и «Тогда». Красиво. Аккуратно. Почти невинно. — Злиться? — спросил Лань Ванцзи. — На меня. — Нет. — Лань Чжань. — Нет. — Я умер. Кисть в пальцах Лань Ванцзи не дрогнула. Но сам он стал неподвижнее. — Это факт, — сказал Вэй Усянь. — Не просьба пожалеть меня. Не обвинение. Я умер, и ты остался. Тринадцать лет. Ты имеешь право злиться. Лань Ванцзи долго молчал. Во дворе кролик зашуршал в траве. Где-то за стеной прошли ученики — тихо, по правилам, почти неслышно. Наверное, Цзян Чэн сейчас шёл на занятие с лицом, от которого младшие Лани расступались сами. — Злился, — сказал Лань Ванцзи наконец. Вэй Усянь перестал дышать. Не потому, что испугался. Потому что Лань Чжань сказал. Не спрятал. Не сгладил. Одно слово — и в комнате вдруг стало больше правды. — На меня? — спросил Вэй Усянь. — На мир. Пауза. — На себя. Вэй Усянь закрыл глаза. Вот это было хуже. — Лань Чжань… — Не на тебя. — Но я… — Не на тебя. Сказано было так твёрдо, что спорить казалось почти жестоким. Вэй Усянь всё равно хотел. У него во рту уже стояли слова: *я выбрал, я ушёл, я оставил, я не попросил помощи, я сделал всё так, чтобы тебе оставалось только искать следы*. Но память ещё не была полной. Он знал только куски, и каждый кусок хотел обвинить его целиком. Лань Ванцзи будто понял. — Не всё сразу. Вэй Усянь хрипло рассмеялся. — Это теперь наше главное семейное правило? Слово «семейное» сорвалось само. Они оба замерли. Вэй Усянь почувствовал, как жар поднимается к лицу, несмотря на холодные руки. — Я имел в виду… — Мм, — сказал Лань Ванцзи. Не поправил. Не отступил. Не сделал вид, что не услышал. Просто принял. Вэй Усянь прикрыл лицо ладонью. — Невыносимый. — Мм. — Вот видишь, я даже не могу нормально смутиться, ты сразу соглашаешься. — Писать? Вэй Усянь опустил руку. На бумаге две линии ждали. И разговор, огромный, страшный, всё равно должен был начаться с чего-то маленького. — Писать, — сказал он. Лань Ванцзи взял кисть. — «Сейчас»: ты вернулся на стене. Момент первой встречи. Я не помнил. Кисть двинулась. Красивый почерк. Ужасные слова. — «Тогда»: мы уже были… — Вэй Усянь запнулся. Лань Ванцзи ждал. — Были вместе? — спросил Вэй Усянь тише. Лань Ванцзи поднял глаза. Вэй Усянь смотрел прямо. Не шутил. Не прятался. Лань Ванцзи ответил: — Мм. Сердце Вэй Усяня почему-то всё равно сжалось, хотя он знал. Конечно, знал. Тело знало, память знала, его собственная рука, вложенная вчера в ладонь Лань Чжаня, знала. Но услышать — другое. — Хорошо, — сказал он после паузы. — Запиши: «тогда — мы были вместе». Нет, подожди. Это звучит слишком сухо. Лань Ванцзи смотрел на него. Вэй Усянь потер виски. — Как записать дом? Как записать… кроликов, Цзинши, твоё «пей», моё ворчание, детей, которые приходят в голову как боль, но не как чужие? Как записать, что я помню твою тишину лучше, чем собственную смерть? Лань Ванцзи молчал. Потом написал в колонке «тогда»: **Дом: Цзинши. Кролики. Вансянь.** Вэй Усянь смотрел на эти три строки. Вансянь. Песня. Их песня. Имя мелодии, которое он напевал, не помня. Душа знала раньше разума. Голос знал раньше языка. — Вансянь, — сказал он тихо. Лань Ванцзи опустил кисть. — Мм. — Ты назвал её? — Мм. — В честь нас? — Мм. Вэй Усянь хотел пошутить. Сказать, что Лань Чжань, оказывается, страшно сентиментальный человек под всей этой белой неприступностью. Что песня с таким названием — это почти признание, только в ланьском стиле: вместо слов взять и сочинить мелодию, чтобы потом молчать ещё тринадцать лет. Но он не смог. В горле стало тесно. — Я напевал её до того, как вспомнил, — сказал он. — Мм. — Ты слышал. — Да. — Больно было? Лань Ванцзи посмотрел на него. И Вэй Усянь понял, что опять спросил слишком прямо. Но теперь они уже сидели у бумаги, между «сейчас» и «тогда», и прямые вопросы не исчезали от того, что их не произносишь. — Да, — сказал Лань Ванцзи. Вэй Усянь закрыл глаза. — Прости. — Не надо. — Надо. — Не за это. — Тогда за что можно? Лань Ванцзи долго молчал. — Позже, — сказал он наконец. Вэй Усянь открыл глаза и почти улыбнулся. — Научился у меня уклоняться? — Беречь. Слово было тихим. Вэй Усянь не стал спорить. --- Они писали медленно. Не потому, что строк было мало. Потому что каждая строка могла вдруг стать дверью, а за дверью иногда стояло то, к чему Вэй Усянь ещё не мог подойти. **Сейчас: Лань Чжань — месяц один.** Он сам продиктовал эту строку, а потом долго смотрел на неё. — Месяц, — сказал он. — Ты был здесь месяц? — Мм. — С той ночи на стене? — Мм. — И всё это время я… — Не помнил. — А ты не знал, вспомню ли. — Мм. Вэй Усянь прижал пальцы к губам. Холодные. Опять. Он попытался представить. Лань Чжань открывает глаза на стене Облачных Глубин. Перед ним юный Вэй Усянь — живой, громкий, с вином, с улыбкой, не знающей смерти. Лань Чжань помнит всё: Цзинши, тринадцать лет, Вансянь, их дом, чужое тело Мо Сюаньюя, возвращение, расследование, Гуаньинь, сломанного Сичэня, будущее, где они наконец были рядом. А этот Вэй Усянь смеётся, не узнаёт его и наверняка думает: какой красивый, какой странный, какой скучный Лань. Месяц. Лань Чжань каждый день смотрел на него, больного и не помнящего, и не знал, вернётся ли тот, кого он любит. И всё равно не потребовал. Не заставил. Не назвал его «Вэй Ин» до воды, хотя имя наверняка стояло у него в горле с первой ночи. — Как ты выдержал? — спросил Вэй Усянь. Лань Ванцзи не ответил сразу. Потом сказал: — Не всегда выдерживал. Вэй Усянь поднял взгляд. — Я не видел. — Видел. — Что? — Странность. Вэй Усянь почти рассмеялся. — О, это да. Я решил, что ты смотришь на меня как на очень важную трещину в мироздании. — Мм. — Я был прав?! — Мм. — Лань Чжань! На лице Лань Ванцзи появилась едва заметная мягкость. Та самая. Почти улыбка. Вэй Усянь почувствовал, как боль в груди на миг стала легче. Потом снова посмотрел на строку. **Месяц один.** — Для меня этот месяц был кошмаром, — сказал он. — Холод, голоса, вода, головная боль, дети, которых я не знал и по которым скучал. Но я хотя бы не знал, что именно теряю. А ты знал. Лань Ванцзи опустил взгляд на бумагу. — Боялся. — Что я не вернусь? — Мм. — Что останусь таким? — Нет. Вэй Усянь замер. Лань Ванцзи медленно поднял глаза. — Ты был ты. Вэй Усянь не смог сразу вдохнуть. — Даже без памяти? — Мм. — Тогда чего боялся? — Что больно. Это было сказано почти неправильно. Слишком коротко. И потому слишком понятно. Не «что ты не вернёшься ко мне». Не «что ты не вспомнишь наш дом». А: что тебе больно. Что ты один внутри этого. Что я рядом, но ты не знаешь, почему рядом со мной можно опереться. Что душа рвётся, а я не могу сказать имя. Вэй Усянь посмотрел вниз. — Мне было больно, — признал он. Лань Ванцзи закрыл глаза. — Знаю. — Но теперь я знаю, почему. — Не всё. — Не всё, — согласился Вэй Усянь. — Но уже не один. Эти слова легли между ними как новая строка, которую никто не записал. Пока. --- Потом Вэй Усянь спросил: — Как мы попали сюда? Лань Ванцзи смотрел на бумагу. На колонку «тогда». Там уже было несколько строк: **Смерть — не сейчас.** **Мо Сюаньюй — потом.** **Сычжуй = А-Юань? ** **Цзинь Лин = сын шицзе. Не при Цзян Чэне.** **Сичэнь — мелодия.** **Гуаньинь? ** **Мэн Яо. Не сейчас.** Некоторые слова были зачёркнуты. Не потому, что неверные. Потому что Вэй Усянь не мог на них смотреть. Особенно «шицзе». Особенно «золотое ядро», которое он написал сам — нет, почти написал. Кисть в руке Лань Ванцзи остановилась, когда Вэй Усянь произнёс «золо…», и тот сам сказал: — Не сейчас. А Лань Ванцзи не стал продолжать. Теперь вопрос о перемещении стоял над ними. Как музыка, которую ещё не сыграли. — Последнее, что помню из будущего, — сказал Лань Ванцзи, — брат. Вэй Усянь сразу стал тише. — Сичэнь? — Мм. — После… всего? — Мм. Он не уточнил, после чего. Не сейчас. Но Вэй Усянь уже помнил достаточно, чтобы почувствовать: там было много. Не Минцзюэ. Мэн Яо. Гуаньинь. Лань Сичэнь, который доверял не тому человеку и потом остался с этим доверием как с ножом в руках. Уединение. Тишина. — Он был один? — спросил Вэй Усянь. Лань Ванцзи долго молчал. — Да. Вэй Усянь прикрыл глаза. Почему-то именно это ударило. Будущий Лань Сичэнь, мягкий, внимательный, тот самый Цзэу-цзюнь, который вчера включил кроликов в лечение, который сейчас ходит по Облачным Глубинам ещё несломанный, ещё способный улыбаться без тени будущего, — где-то там остался один. С запретной мелодией. С миром, который уже нельзя было починить обычными руками. — Он нас отправил? — спросил Вэй Усянь. — Думаю, да. — Намеренно? — Мм. — Почему? Лань Ванцзи посмотрел на бумагу. — Хотел вернуть к первому искажению. — Какому? — Не знаю. Вэй Усянь тихо выдохнул. — Значит, даже тот, кто отправил нас, мог не знать точно? — Возможно. — Прекрасно. Мы два исправителя судьбы без инструкции, с больной душой, медицинскими кроликами и Лань Цижэнем в качестве надзора. Лань Ванцзи посмотрел на него. — Не два. Вэй Усянь замер. — Что? — Брат. Вэй Усянь понял. Прошлый Лань Сичэнь уже не просто наблюдатель. Ещё не знает всей правды, но уже стоит рядом с краем. Цзян Чэн тоже. Пока через злость, еду, запреты и «официальное право не верить». — Не два, — повторил Вэй Усянь тише. Потом усмехнулся. — Но кролики не считаются? — Считаются. Вэй Усянь уставился на него. — Лань Чжань, ты не можешь говорить такие вещи с совершенно серьёзным лицом. — Могу. — Да, вижу. Он устало откинулся на подушку. Сил становилось меньше. Но разговор не хотелось заканчивать. Наоборот — теперь, когда они начали, остановиться было страшно. Если остановиться, всё снова расползётся в голове. Если писать, если говорить, если Лань Чжань будет сидеть рядом и выводить аккуратные страшные строки, хаос хотя бы можно будет держать за край. — Расскажи, — сказал Вэй Усянь. — Как ты вернулся. Лань Ванцзи опустил кисть. — Открыл глаза на стене. Вэй Усянь почти увидел. Полная луна. Вино. Юный Вэй Усянь на крыше. Белая фигура Лань Ванцзи, в которой вдруг проснулась вся будущая жизнь. — Ты увидел меня, — сказал Вэй Усянь. — Мм. — Я был красив? Лань Ванцзи посмотрел на него. — Мм. Вэй Усянь замолчал. Потом закрыл лицо рукой. — Нечестно. — Что? — Я спрашиваю, чтобы ты смутился, а смущаюсь сам. Ты испортил правила игры. — Мм. — Невыносимый. Но смех быстро ушёл. — Ты хотел назвать меня Вэй Ин? — Да. Ответ без паузы. У Вэй Усяня что-то болезненно дрогнуло под рёбрами. — Почему не назвал? — Ты не знал меня. — Я знал. Просто не помнил. — Ты не знал, что можно знать. Вэй Усянь долго смотрел на него. Это было очень точно. До Водной бездны он действительно не знал, что можно знать Лань Чжаня так глубоко. Не знал, что строгий голос может быть домом. Что «мгм» может быть ответом на страх. Что рука, не касающаяся без разрешения, может удерживать сильнее, чем хватка. — Ты боялся меня испугать, — сказал он. — Мм. — И весь месяц называл «Вэй Усянь». — Мм. — А хотел… — Вэй Ин. Имя снова прозвучало. В тёплом домике. Без воды. Без крика. И всё равно душа отозвалась так резко, что у Вэй Усяня перехватило дыхание. Лань Ванцзи тут же наклонился. — Больно? — Нет, — сказал Вэй Усянь. Потом исправился: — Да. Но правильно. Лань Ванцзи замер. Вэй Усянь положил руку ему на запястье. — Не переставай. — Звать? — Если я начну уходить — да. А так… — он попытался улыбнуться. — Можешь иногда. Чтобы я привыкал быть собой. Глаза Лань Ванцзи стали такими тёмными от чувства, что Вэй Усянь пришлось отвернуться к бумаге. — Пиши, — сказал он. — Что? — «Имя помогает». Лань Ванцзи написал. **Имя помогает.** Потом, после короткой паузы, добавил рядом: **Вэй Ин.** Вэй Усянь смотрел на эти два иероглифа дольше, чем нужно. Они не тянули его в воду. Не рвали на части. Они просто лежали на бумаге. Настоящие. --- Самый тяжёлый вопрос Вэй Усянь задал не сразу. Сначала они записали ещё несколько вещей. **Сейчас: Цзян Чэн знает — душа нестабильна. Не будущее.** **Сейчас: Сичэнь подозревает больше.** **Сейчас: Лань Цижэнь знает «влияние Водной бездны».** **Сейчас: домик. Без ручья. Кролики.** **Тогда: будущий Сичэнь — запретная мелодия. Остался.** **Тогда: Мэн Яо. Опасен. Позже.** **Тогда: Вэни? А-Юань. Позже.** На слове «Вэни» память дала резкую вспышку: гора, грязь, усталые лица, Вэнь Цин, Вэнь Нин, маленький ребёнок в земле, редька, смех, смерть. Вэй Усянь зажмурился. Лань Ванцзи сразу сказал: — Позже. — Да, — выдохнул Вэй Усянь. — Позже. Потом долго молчали. Вэй Усянь лежал, Лань Ванцзи сидел рядом, кисть всё ещё в руке. Вэй Усянь смотрел на потолок и понимал, что спрашивать нужно сейчас, пока Цзян Чэна нет, пока Сичэнь не вошёл с мягкими вопросами, пока у него ещё есть силы. — После моей смерти, — начал он. Лань Ванцзи не изменился лицом. Но воздух изменился. — Ты правда был один тринадцать лет? — Не один, — сказал Лань Ванцзи. Слишком быстро. Вэй Усянь повернул голову. — Лань Чжань. Лань Ванцзи замолчал. — Не надо так беречь меня, что врёшь. — Был Сычжуй. Сычжуй. Имя легло в комнату тихо. Вэй Усянь ощутил, как сердце сначала болезненно сжалось, а потом вдруг сделало что-то невозможное — потянулось к этому имени, как к тёплой ладони. — А-Юань? — спросил он. Лань Ванцзи смотрел на него. — Мм. Вэй Усянь закрыл глаза. А-Юань. Маленький ребёнок. Голос «Сянь-гэ». Взрослый юноша в белом у кроликов. Мягкие глаза. «Вы не сходите с ума». Лань Сычжуй. А-Юань вырос. Лань Чжань вырастил его. И Вэй Усяня там не было. Боль пришла тихо. Без крика. Именно поэтому почти невыносимо. — Он хороший, — сказал Вэй Усянь. Это не был вопрос. Лань Ванцзи ответил: — Очень. Вэй Усянь рассмеялся. Точнее, попытался. Звук вышел сломанным. — Конечно. С тобой иначе и не могло. Лань Ванцзи опустил глаза. — С тобой. — Меня не было. — Был. — Лань Чжань… — В нём, — сказал Лань Ванцзи тихо. — В памяти. В том, что спас. Вэй Усянь прикрыл рот рукой. Не помогло. Дыхание всё равно дрогнуло. А-Юань жил. Сычжуй вырос. Лань Чжань был не совсем один. И именно это делало одиночество больнее, а не легче: рядом был ребёнок, которого надо было растить, защищать, учить, которому нужно было дать мягкость вместо могилы. Лань Чжань не мог просто лежать в собственной тоске. Ему нужно было вставать. Жить. Быть взрослым. Быть домом для того, кого Вэй Усянь оставил. — Спасибо, — сказал Вэй Усянь. Лань Ванцзи посмотрел на него. — Не надо. — Надо. — Нет. — Лань Чжань, ты вырастил нашего ребёнка. Слова вырвались. И оба замерли. Нашего. Ребёнка. Вэй Усянь почувствовал, как лицо горит, но забирать не стал. Потому что душа уже знала. Лань Ванцзи закрыл глаза. На этот раз надолго. Когда открыл, взгляд был влажным не слезами — Лань Чжань не плакал так легко, — а чем-то гораздо более глубоким. — Мм, — сказал он. Вэй Усянь потянулся к его руке. Лань Ванцзи сразу позволил. — Я скучал по нему до того, как узнал, кто он, — прошептал Вэй Усянь. — Он тоже. — По мне? — Мм. — Даже если не помнил? — Душа помнит. Вэй Усянь тихо выдохнул. — Вот уж кому говорить. Лань Ванцзи сжал его пальцы. Не сильно. Но достаточно. — Ты искал меня? — спросил Вэй Усянь после долгой паузы. Лань Ванцзи ответил: — Мм. — Сколько? Пауза. — Долго. Слово было обычным. Но в голосе Лань Чжаня оно стало чем-то без края. Вэй Усянь не стал шутить. — Потом перестал? Лань Ванцзи смотрел на их руки. — Перестал искать тело. Вэй Усянь перестал дышать. Лань Ванцзи договорил: — Не перестал слушать. И вот это сломало что-то окончательно. Не громко. Не так, чтобы Вэй Усянь заплакал сразу. Просто внутри вдруг стало слишком много места, и всё оно заполнилось образом: Лань Чжань, который живёт, растит Сычжуя, играет, молчит, ходит по миру, перестаёт ждать тело, потому что тело не вернётся, но всё ещё слушает — не прозвучит ли где-то то, что может быть Вэй Ином. — Ты должен был злиться на меня, — сказал Вэй Усянь глухо. — Нет. — Должен был забыть. — Нет. — Должен был… — Вэй Ин. Имя остановило его. Вэй Усянь закрыл глаза. — Мм? Лань Ванцзи не сразу сказал. Потом очень тихо: — Я рад, что ты вернулся. Вот и всё. Не длинная речь. Не обвинение. Не перечисление тринадцати лет. Только это. Я рад. И Вэй Усянь понял, что все его «должен был» разбиваются о это простое, упрямое чувство. Он жив. Лань Чжань рад. Пока этого достаточно, чтобы не утонуть снова. --- Силы закончились неожиданно. Вэй Усянь думал, что ещё может говорить. Много. Спрашивать о Цзинши, о Сычжуе, о Цзинь Лине, о том, как Лань Чжань понял, что их отправил Сичэнь, о том, что делать с Мэн Яо, с Вэнями, с Пристанью Лотоса, с будущей смертью шицзе, с золотым ядром, которое пока сияет внутри него чужим неслучившимся ужасом. Но тело решило иначе. Голова потяжелела, строки на бумаге начали расплываться, а тепло комнаты стало не уютом, а вязкой слабостью. Он моргнул и понял, что несколько вдохов просто смотрел на кисть в руке Лань Ванцзи, не понимая, о чём думал. — Отдыхай, — сказал Лань Ванцзи. — Не командуй. — Прошу. Вэй Усянь закрыл глаза. — Нечестное оружие. — Мм. — Сохрани лист. — Мм. — Не показывай Цзян Чэну всё. — Не покажу. — Но когда-нибудь придётся. — Мм. — Я не хочу. — Знаю. — Но придётся. — Буду рядом. Вэй Усянь улыбнулся, не открывая глаз. — Ты сегодня очень часто это говоришь. — Нужно. — Мне или тебе? Пауза. — Обоим. Вэй Усянь открыл глаза. Лань Ванцзи сидел рядом с листом двух линий времени перед собой. В колонках лежали их первые попытки понять невозможное. Не всё. Не стройно. Не достаточно для плана спасения мира. Но уже не только в голове Вэй Усяня. Уже на бумаге. Уже между ними. Он протянул руку. Лань Ванцзи взял её сразу. — В этот раз, — сказал Вэй Усянь, — если я начну геройствовать… — Остановлю. — А если ты начнёшь молчать так, будто это благородно? Лань Ванцзи посмотрел на него. — Останови. — Я? Лань Чжань, я больной человек, мне нельзя такие тяжёлые обязанности. — Можно. — Кто разрешил? — Я. Вэй Усянь тихо рассмеялся. — Самонадеянный. — Мм. — Значит, договор? — Мм. — Нет одиночных жертв. — Нет. — Если память бьёт — говорить. — Мм. — Если время сопротивляется — не скрывать друг от друга. — Мм. — Если кто-то думает «я справлюсь сам»… — Второй остановит. Вэй Усянь кивнул. Это было не клятвой. Не громкой. Не торжественной. Но для них, возможно, лучше. Клятвы легко произносятся перед Небом. Гораздо труднее потом не встать ночью одному, не уйти к воде, не закрыть дверь, не решить, что твоя боль опаснее для других, чем твоё исчезновение. — Договорились, — сказал Вэй Усянь. Лань Ванцзи ответил: — Мм. Некоторое время они просто сидели. За окном кролики возились в траве. Один стукнулся носом о деревянную ограду, второй тут же воспользовался этим, чтобы занять лучшее место в тени. Жизнь продолжалась так бесстыдно просто, что Вэй Усяню стало чуть легче. Он уже почти проваливался в сон, когда вдруг сказал: — Лань Чжань. — Мм. — Я рад, что ты был первым. Лань Ванцзи замер. — Почему? Вэй Усянь не открыл глаз. Сил не было. Но сказать нужно было. — Потому что если бы я проснулся один… я бы, наверное, не нашёл дорогу. Лань Ванцзи сжал его руку. — Нашёл бы. Вэй Усянь улыбнулся еле заметно. — Но ты позвал. Тишина после этого была долгой. Такой, в которой Лань Ванцзи, возможно, снова закрывал глаза, чтобы удержать слишком много чувства внутри. Такой, где бумага с двумя линиями времени лежала на столе и тихо сохла. Такой, где «сейчас» и «тогда» впервые не дрались между собой, а просто лежали рядом, как две стороны одного листа. — Вэй Ин, — сказал Лань Ванцзи очень тихо. Вэй Усянь уже почти спал. Но имя услышал. И вернулся на него не из воды, не из тьмы, не из кошмара. Просто чуть сильнее сжал чужую руку. — Мм, — пробормотал он. Лань Ванцзи остался рядом. За дверью, далеко в Облачных Глубинах, наверное, Лань Цижэнь уже начал занятие, и Цзян Чэн сидел там с лицом человека, который мысленно нарушает сразу десять правил, потому что хочет вернуться в домик с медицинскими кроликами. Во дворе кролики продолжали лечить мир своим сомнительным присутствием. А в маленькой комнате без ручья на столе лежала первая карта двух времён. Кривая. Неполная. Написанная чужой рукой под диктовку человека, который только начал возвращаться. Но уже настоящая.