На исходе дня

      В работе Эрвин ценил уединение. В тишине комфортнее думать о вопросах стратегии, а после разведмиссии — в полном безмолвии рассуждать, в какой части плана таился просчёт.       Командующий Шадис нечасто прислушивался к Эрвину, но в тех немногих случаях, когда он находил его советы дельными, миссии хотя бы частично имели успех.       Теперь, когда Эрвин Смит сам был назначен на должность командующего, ему показалось, что удача ему изменила. Или же дело в том, что титаны людям не по зубам?       Нет-нет. Ерунда.       Разведкорпусу требовались серьёзные изменения. Эрвин был тем, кто сможет их обеспечить. Тогда уж всё изменится.       Но сейчас, пачкая банное полотенце кровью, думать он совсем не хотел.       Ему хотелось справиться хотя бы с иглой, что проще управления целым корпусом, и прикончить аппетитный стаканчик огнёвки с дивным дымным ароматом.       Зашивать себя самостоятельно было крайне неудобно. Приходилось сильно вытягивать шею, чтобы в полулежачем положении штопать рану под рёбрами. Эрвин почти не дышал и от усердия скручивал губы трубочкой. Старое кожаное кресло, доставшееся от предыдущих командиров, сильно отклонялось в спинке. Создавалось впечатление, что Эрвин качается в люльке — куда уж там до аккуратных швов.       В таком виде его застала Анна, появившись в дверях кабинета с ключом. Эрвин перестал морщиться, но остался в кресле, скрюченный, как коряга.       — Увлекаетесь вышивкой, командир Смит? — мрачно спросила она и заперлась изнутри.       Поэтому Эрвин избегал людей по возвращении. Всякое брошенное слово обязывало либо оправдываться, либо извиняться.       Анна была опытной медсестрой: она залечивала раны и похуже, запросто вправляла кости солдатам. Эрвин не обратился к ней не из гордости или недоверия. Очень ему не хотелось ни извиняться, ни оправдываться…       Но раз уж она всё равно пришла, можно теперь хотя бы не надрывать шею.       — Таланту у вас, как видится, негусто, — добавила Анна, когда подошла к креслу.       Затем приволокла старый стул, устроилась на нём с видом обиженным, но гордым и взялась за чемоданчик, который часто носила с собой.       Эрвин решил, что, может быть, она приняла его попытки заштопаться самому за оскорбление чести медсестры, но уточнять не стал.       Оправдываться не хотелось…       Он покосился на стакан с огнёвкой.       — Потом напьёшься, не шевелись, — наказала Анна, заметив жадный взгляд Эрвина, и подала громоздкий фонарь со свечой внутри.       На металлической чашке Анна разложила инструменты, нитки и бутылёк со спиртом.       — Если будет больно, знай, что я специально, — предупредила она, натягивая перчатки.       Эрвин слабо улыбнулся.       Он придерживал подсвечник на груди, освещая кровоточащую рану, и засмотрелся на Анну. Больно было, только когда она прижимала проспиртованную марлю к ране. Тогда у Эрвина перехватывало дыхание, но он не жаловался, даже если Анна давила сильнее, чем стоило. Лишь бы её острый язык и дальше оставался за зубами.       Она, вообще-то, была приятной собеседницей. Обычно Анна ворчала из-за Эрвина, так что здесь ему пенять было не на что. Особенно отрадно она звучала, когда изъяснялась порывистыми вздохами, а иногда и стонами. От этой сладкой мысли Эрвину стало легче выносить тычки иголки, такие же острые, как взгляд Анны.       Когда дело касалось работы, Анна преображалась. Её красила строгость. Тяжёлый взгляд из-под низких густых бровей и угрюмо опущенные уголки губ, вероятнее всего, любую другую испортили бы. Как и прямой нос с выдающейся горбинкой. Анна с удивительным изяществом сочетала в себе черты, которые отчего-то не ценятся, в отличие от маленьких женских носов-кнопочек, тонких бровей и губ бантиком.       Эрвину даже захотелось коснуться её острой скулы, чтобы узнать, останется ли на пальце царапина, но он держал фонарь, а на свободной руке лежала грудь Анны, придавливая к подлокотнику кресла.       С другой стороны, наблюдать тоже приятно.       — Не похоже на почерк титанов, — заметила Анна, когда закончила. Она стирала кровь вокруг раны. — Обычно они целиком проглатывают человека или хотя бы откусывают кусок пожирнее. Неуж ты дрался с карликами…       Эрвин ответил тихим смехом, медленно приподнимаясь и усаживаясь в кресле. Не так ныла зашитая рана, как поясница. И зад онемел. Кожу на рёбрах сковали тугие швы, поэтому потягиваться Эрвин не рискнул — того гляди, Анне придётся штопать по новой.       — Это от крюка УПМ, — хрипло отозвался Эрвин, сразу же прочищая горло. — Промахнулся мимо дерева, вот и прилетело за то, что отвлёкся.       Анна сморщилась, отчего нос у неё стал ещё выразительнее, а взгляд тяжелее.       — Захватывающая история, — пробормотала она и отвернулась к раскрытому чемоданчику, куда складывала дребезжащую коробку, обрезы марли и бутыль со спиртом.       Эрвин поставил на стол фонарь, в котором расплывалась толстая свеча. На груди от него осталось красное пятно. С плохо скрываемым удовольствием Эрвин стащил со стопки документов стакан огнёвки и, причмокивая, осушил добрую половину.       — Первая вылазка не удалась? — осторожно поинтересовалась Анна, искоса поглядывая на Эрвина.       — Всё в порядке.       — Ладно.       — С первого раза ничего не получается гладко, — добавил Эрвин и отвернулся.       Не хотел ведь оправдываться…       Это была первая разведмиссия с Эрвином Смитом в качестве командира. Конечно, он и до этого бывал за Стенами, но ощущалось в этот раз всё по-другому. Ответственность сильно давила на плечи. Неудачи Разведкорпуса стали его личными неудачами.       — Если ты научишься обращаться со своими летающими штуковинами, у тебя будет время, чтобы навести в Разведке порядок, — застёгивая чемоданчик, утешила Анна.       Эрвин проглотил усмешку вместе с остатками огнёвки, скорчился от жжения в горле, но остался вполне доволен лёгким головокружением.       — Что касается УПМ…       Он отставил пустой стакан к фонарю и потянулся к Анне, за что получил шлепок по руке.       —…Я был лучшим на курсе.       Закончив со своими вещами, Анна обернулась и присела на край стола.       — Хорошо бы тебе быть лучшим и за Стенами. Хорошо бы мне не приходилось узнавать от рядовых, что их командир ранен. — Она сложила руки на груди и стала ещё более суровой. — И хорошо бы ему не упражняться в зашивании ран канцелярской иглой.       Эрвин виновато улыбнулся, поджимая губы.       — Завтра зайди ко мне сменить повязку, — сказала Анна после продолжительной паузы, видимо, посчитав Эрвина безнадёжным собеседником.       Или же она была достаточно проницательна, чтобы понять: сейчас правильнее оставить его одного. Анна отличалась чуткостью, надо думать, положенной всем медикам.       Ей понадобилось четыре секунды, чтобы взять свой чемоданчик. Эрвину хватило трёх, чтобы отринуть мысли об отшельничестве, и ещё одной, чтобы поймать Анну за талию и прижаться к ней носом.       — Извини меня, — выдохнул он.       Даже если она не услышала, то должна была почувствовать.       — Выпьешь со мной? — Он поднял на неё глаза.       С каких пор он смотрел на женщин, как потерянный щенок?             — Стаканчик.       С тех пор, как впервые нашёл в них утешение.       Эрвин наполнил один на двоих стакан, но отчего-то растерял былой интерес. И Анна не торопилась прикасаться к огнёвке, только смотрела на Эрвина и молчала.       Если язык её тела он со временем научился понимать, то молчание — нет. Крутились в её голове колкости, или она думала о том, как устала, — Эрвин обычно не гадал, но сегодня ему было любопытно.       К примеру, сочтёт ли она его нахалом, если сразу после встрёпки он обхватит её щиколотки под длинной юбкой?       Решит ли она, что ему безразличны её переживания и обиды, если после одного невнятного извинения он с алчным нетерпением станет целовать ей бока и бёдра?       Думает ли Анна, что он глубоко несчастен и жалок, когда так нежно гладит его по всклокоченным волосам?       Эрвин вскинул взгляд, упираясь подбородком в мягкий живот Анны. Ответы, увы, не таились ни в сияющих золотых глазах с зелёными прожилками, ни в губах, сомкнутых и бесстрастных.       И всё же она была пленительна. Её красил тёплый свет от расплывшихся свечей. Она казалась романтичной и загадочной в тихой ночи, что приходилась ей сестрой-двойняшкой.       От лёгкого прикосновения к нежной коже под коленями Анна покачнулась, словно деревце на ветру, и улыбнулась. Эрвин почувствовал себя увереннее, оказавшись на знакомой территории, где реакции тела выражались яснее, чем сама Анна.       Он гладил напряжённые голени, и черты лица у неё смягчались. Он сжимал бёдра, и её веки тяжелели. За опущенными ресницами глаза темнели, и было приятно думать, что это от поглощающей страсти.       Касаниями пальцев Эрвин повторил крой мягкого белья, подушечками ощутив, как гладкая кожа на прекрасный миг покрылась мурашками.       Ничто в движениях Анны не выдавало ни злости, ни осуждения.              Пах налился тяжестью. Эрвин одичало сминал бока Анны, снова и снова целовал живот. От его усердия на белой блузке оставались заломы и крупные влажные пятна.       С ощущением тепла мягкого женского тела на губах у Эрвина проходила боль в висках. Остаточный шум в ушах, сотканный из криков, металлического лязга и грохота лошадиных копыт, стихал. По-настоящему Эрвин вернулся домой только сейчас, хотя за главные ворота он ступил пару часов назад.       Подцепив бельё за кромку, Эрвин потянул его вниз, огибая круглые бёдра Анны. Она через него перешагнула, отметнула острым носком туфли, будто сор или ветошь.       Анна прихватила Эрвина за подбородок, заставила поднять голову и слегка подтолкнула.       Он любил ей подчиняться и был убеждён, что все мужчины питают слабость к повиновению, даже если кто-то чуточку себя за это презирает.       Эрвин размяк в кресле-люльке и не сводил глаз с Анны. Ткань на её налитой груди соблазнительно натягивалась, когда она, заведя руки за спину, расстёгивала молнию на юбке. Сквозь несколько слоёв одежды — блузку и бюстгальтер, — проступали соски.       Подмечать такие маленькие детали для Эрвина было не менее приятным, чем заниматься сексом. Чем медленнее по телу растекалось предвкушение, тем стремительнее кровь прибивало к тазу до давящей боли в яйцах.       Оставшись в одних туфлях и бюстгальтере, Анна забралась к Эрвину на колени. Она никогда не смущалась плотоядных взглядов, возможно, даже ими упивалась. Поэтому улыбалась, пока вытягивала из волос шпильки и распускала кудри, а Эрвин поедал её глазами, словно нашёл самый аппетитный плод на персиковом дереве.       Эрвину даже показалось, что он почувствовал сладкий сок на губах в момент их первого за вечер поцелуя — так правдива была мимолётная грёза. После вылазок за Стены Анна при встрече целовала его долго. Было то радостью или особым проявлением нежности от сердечных волнений, она не говорила. Но этой традиции Эрвин никогда не мешал.       Анна иногда вздыхала и отпускала губы Эрвина. Слепо утыкаясь в уголок его рта, слегка сжималась, покачивалась или ёрзала — ей нравились ласковые касания Эрвина. Он и сам любил, когда его пальцы путались в густых прядях; когда ладонями он повторял изгибы Анны: от острых плеч и вдоль по изогнутой пояснице. Это был исхоженный, выученный до каждой родинки и волоска маршрут, но Эрвин не уставал его исследовать.       Анна выпрямилась, на её животе отпечаталось бледное пятно крови от Эрвиновой раны, а на губах блестела слюна лучше любой помады. С плеч у неё скатился бюстгальтер, который Эрвин давно расстегнул, пока Анна тлела от поцелуев.       Всё, что сковывало тряпьё, распустилось, налилось и затрепетало; что в течение дня крепко дремало за ворохом дел и переживаний, пробудилось. Эрвин был безгранично влюблён в мысль, что он умел всё это в ней разжигать, будто один владел особым тайным знанием.       Обхватив за поясницу, он её плотно прижал к себе, чтобы насладиться грудью на вкус; чтобы объять губами, как ягоду на грозди, твёрдый шершавый сосок. Эрвин раскатисто мычал, тая за этими звуками удовольствие и боль от натяжения швов под рёбрами. Анна хваталась за спинку кресла и быстро-быстро дышала.       У него не получалось, как раньше, гладить её или, щекоча, дразнить, пока он набирал полный рот мягкой плоти и истово сжимал губами. Эрвин повторял эти движения руками. Сминал мясистые ягодицы, стискивал бока, перебирая пальцами рёбра. Анна сдавленно вздыхала.       Эрвин выпустил грудь изо рта, когда всласть её обласкал, и завозился под Анной, пытаясь сладить со своими штанами. Она приподнялась, мокрыми сосками задевая его лоб, а затем под нажимом опустилась на член.       Это была самая волнительная часть, когда истомленные ласками тела по-настоящему соединялись.       На этом Эрвин передал себя во власть Анны. Сегодня верховодила она, а сам он лишь придерживал ей бёдра и вздыхал, утыкаясь носом в длинную, тонкую шею.       Но, по правде, Эрвин всегда был под контролем у Анны. Если она хотела грубого секса, он становился варваром; мечтала быть нежной и романтичной — он долго ласкал её ртом, а после медленно брал в позе боком, постоянно шепча, что никогда не знавал женщин лучше.       Анна никогда не озвучивала своих настроений — Эрвину приходилось изучать её самому, как неизведанную доселе науку.       Член легко и приятно скользил внутри, нежно объятый неровными мягкими стенками. Анна едва слышно постанывала своему удовольствию и ритмично шлёпалась бёдрами о пах, отчего грудь у неё подскакивала и покачивалась, касаясь ключиц Эрвина.       Эрвин совсем немного ей помогал, подталкивал. Миг, когда их бёдра соприкасались плотнее всего и член глубоко утопал в Анне, был мучителен и сладок. Наверное, для неё тоже, ведь именно тогда у Анны обрывалось дыхание.       Даже обладая ею, Эрвин не мог перестать грезить. Чем плотнее сжимались её мышцы, тем ярче становились образы. Где, разложив Анну на столе вместо планов и карт местностей, он бы испил её — ту, что пьянила получше огнёвки; он бы языком начертал все пути на её теле от губ до влажных мягких бёдер.       Плохо владея уставшим, раненым телом, Эрвин не мог воплотить мечты в жизнь, но продолжал за закрытыми веками видеть, как прекрасна Анна с разных сторон и на всяческих поверхностях. И сам себя подзуживал скорее кончить, чего она уж точно ему не простит. Изо рта у него сыпались рваные вздохи, хватка стала сильней.       Эрвин прижал Анну к себе — пригвоздил к ноющей ране. Воздух между ними будто иссяк. Вместе они задыхались, как от страшной жары.       На сочном заду рдели яркие полосы от пальцев Эрвина. Он исчерпывал последние силы в руках, подгоняя Анну; заставлял тереться о пах, оставаясь плотно заполненной Эрвиновым членом.       Звук её голоса нарастал, объятия становились отчаяннее, а движения пружинистых бёдер лишились ритма. Она жмурилась, бегло хватая ртом воздух.       Анна кончила резко, замычав глубоко и утробно; застыла в напряжении, как натянутая жила. Эрвин замер вместе с ней, разделил её удовольствие и ощутил подобающую мужчинам гордость.       Награждая поцелуями, Анна обдавала губы Эрвина упоёнными жгучими вздохами.       Эрвин держал её в руках, крепко объяв, как цепями — за плечи и поясницу, пока Анна одним махом с него не соскочила. Эрвин мигом озяб. Коленкой она широко раздвинула ему ноги, повернулась спиной и, держась за подлокотники, опустилась на его бёдра.       Эрвин, к своему восхищению, снова в неё вошёл.       Ей приходилось слегка наклоняться вперёд, и наверняка у неё затекали ноги, но со спины она выглядела так соблазнительно, что оба знали — Эрвин долго не протянет.       Он с замиранием сердца наблюдал, как плавно её круглые бёдра поднимаются и опускаются; как исчезает его член в момент, когда она садится. На матовой смуглой коже ещё алели полосы отпечатков, а в местах самых мягких — круглые пятна.       Эрвин держал ладони на гибкой талии и не мешал Анне его ублажать. Как она старалась… И, видно, у неё самой проснулся аппетит после недавнего оргазма, ведь её постанывание мягко разбавляло страстный хлюпающий звук бёдер.       Эрвин с нежностью сжал бока, вскользь мазнув пальцами по тазовым косточкам, и Анна приняла этот жест за просьбу. Она стала реже задерживаться на его паху, быстрее подниматься и жёстче опускаться.       Он засопел, сбиваясь с размеренного ритма. Эрвин очень старался не закрывать глаза от накатывающих импульсов. От них у него на ногах сжимались пальцы. Хотелось и дальше смотреть, как Анна скользит по нему. Видеть, как красиво взмывают её кудри, обычно спрятанные за медицинской косынкой. Он отчётливо слышал, как о кожу на рёбрах билась влажная грудь. Обилие лакомых звуков и чувств вызывало сладко-тягучую боль.       Эрвин выдержал ещё самую малость. Крепко зажмурился от пробирающего нутро спазма и сам стал рвано дёргать Анну за бёдра. И не переставал, пока истекал внутри неё. Анна зычно кричала. Эрвин хрипло дышал, захлёбываясь от каждого вздоха.       Ему наконец стало легко и спокойно. Мышцы разомлели, заложило уши. Анна от усталости дрожала, но подлокотники не отпускала, пока вместе с Эрвином приходила в чувства. И хотя у неё впереди ночная смена из-за прилива раненых, а у Эрвина наутро был назначен отчёт, в ту минуту это не имело над их мыслями власти.       Анна, отдуваясь, уже приподнималась, когда Эрвин её поймал и вернул на свои колени.       Как хорошо всё-таки дома.       — Сыну Камиллы послезавтра полгода, — вскоре отозвалась Анна, покачиваясь вместе с Эрвином на кресле и отдаваясь ленивой неге. — Она испечёт пирог.       — Передавай от меня сердечные поздравления, — пробормотал Эрвин.       — Моя сестра и тебя позвала. Правда, у мелкого режутся зубы, и он постоянно орёт.       Анна сползла с колен Эрвина и не спеша засобиралась.       — Я постараюсь закончить с делами пораньше, только напомни мне.       Застёгивая юбку, Анна оглядывала выцветший паркет в поисках белья.       — Хорошо бы и мне успеть, — тихо сказала она, подтянула носком туфли из-под стола трусы и спрятала в карман юбки. — Ты же всегда очень любезно подкидываешь мне работы.       Эрвин со вздохом и блёклой улыбкой разогнулся, похрустывая затёкшей спиной.       — Таковы реалии разведки. Тебе помочь?       — Замок опять заедает. — Анна отвернулась, придерживая юбку на пояснице. — Мы сегодня потеряли одного из твоих парней. Вот тебе и реалии…       Вытащив из собачки кусок зажёванной ткани, Эрвин медленно застегнул замок.       — Знаю. Он был совсем плох, когда мы возвращались.       — Молодой больно, и жизни-то другой не видал, — с тоской в голосе заметила Анна и нацепила бюстгальтер. — И чего ты одних молодых к себе берёшь…       — С отрядом из стариков, знаешь ли, далеко не уедешь.       В ответ Анна только вздохнула.       Эрвин накинул рубашку, пряча большое красное пятно на марлевой повязке.       — Мне всегда становится дурно, когда объявляют о возвращении солдат.       — Понимаю.       Она немного помолчала, пока держала между зубов несколько шпилек и собирала волосы в хвост. А как закончила, добавила раздражённо:       — Ничего ты не понимаешь. Я боюсь, что сразу за объявлением в больницу внесут твой труп.       Анна большими глотками опустошила стакан огнёвки, на миг сморщилась, будто от боли, шумно выдохнула и, прихватив зелёный чемоданчик, зашагала к двери.       — Послезавтра в пять, — сказала она по пути. — Напоминать не стану. Для этого у вас теперь есть секретарь, командир.       В кабинете стало тихо. Постепенно воздух остыл. На столе возле заляпанного стакана так и лежал пустой лист бумаги, что должен был стать списком погибших.