Неизбежное счастье

— Бито, — Барклай бросил последнюю карту поверх внушающей уважение кучки других и, чуть улыбнувшись, откинулся на спинку стула. — Не везет мне в картах, — пробубнил Петр Иванович. На его руках остались только двойки да пятерки без единого козыря. — И где вы только научились? — При жизни я почти не играл, — признался Михаил Богданович, аккуратно собирая колоду. Багратион же предпочел подпереть голову рукой и полностью посвятить себя рассматриванию собеседника. Смотреть было на что. Еле заметная улыбка на тонких губах Михаила отдавала странным теплом, его вечно глубокие, светлые глаза бегали по столу, особо нигде не останавливаясь, длинные пальцы ловко перемешивали карты, и весь Барклай лучился расслабленным спокойствием, которого Петр никогда не видал на нем за жизнь. Все это было ново: от такого вида Михаила хотелось взять его лицо в свои ладони и рассмотреть хорошенько: не болен ли? А потом, может быть, поцеловать в уголок губ. Багратион тряхнул головой, отгоняя запретные мысли. Они, признаться, преследовали его все чаще с тех пор, как два спасителя России объяснились друг перед другом, стали держаться вместе. Коротать вечность было гораздо легче рядом с хорошим собеседником, и, хотя Михаил Богданович привычки болтать не имел, при хорошем расположении духа с ним можно было поговорить о чем угодно... Кроме тех самых запретных мыслей, естественно. — Здесь меня научили наши общие знакомые, — продолжил Барклай тем временем. — Надо ведь как-то время проводить. — Эти научат кого угодно, — фыркнул Багратион, отчего-то недовольный. Почему Михаил вдруг подружился со всеми этими лживыми генералами, так и рвущимися бросить в него камень при жизни? О собственных оплошностях Петр предпочитал не вспоминать. — Я всего лишь новичок, — чуть ли не оправдался Барклай. — Мне везет в картах. А вам, значит, в любви. — В любви, — эхом повторил Багратион, пристально вглядываясь в лицо напротив. — Конечно. — Так говорят. Михаил пожал плечами и вдруг встал. Петр рассеянно проследил за ним взглядом, отмечая домашнюю сутулость его плеч. Пожалуй, это льстило. Да только разгадать, отчего Барклай ведет себя так рядом с Багратионом, не представлялось возможным. У холодного, замкнутого генерала то могло быть лишь проявлением дружбы, а не того... что Петр себе напридумывал. — Прогуляемся? — предложил Михаил, щуря глаза от неаккуратно пробежавшего мимо солнечного луча. — Сегодня прекрасная погода! — Она здесь всегда прекрасная, — пробурчал Багратион, поднимаясь с места. — Тут другой не бывает. — Мне нравятся ясные дни. — А мне больше дождь по душе, — неожиданно даже для самого себя признался Петр. — Почему? — Барклай склонил голову набок. — Напоминают вам о чем-то? Они шли по коротенькой лестнице, ведущей прямо в сад. Дом Багратиона, появившийся вместе с ним в этом странном месте, где все умершие отбывали то ли наказание, то ли награду, был построен так, как Петр мечтал еще мальчишкой: большие окна с видом на горы, фруктовый, весь в цвету сад прямо под окнами, длинная дорожка, извивающаяся прямиком к реке, просторные комнаты с высокими потолками... Михаил часто приходил сюда для уединения и долгих разговоров — его собственный дом отчего-то походил на маленький кабинет, где человек роста Барклая с трудом разворачивался. Багратион все порывался предложить ему жить у себя, да не находил слов. — Напоминает? — переспросил Петр, выныривая из мыслей. — Да, наверное. Вас напоминает. — Меня? Михаил округлившимися глазами посмотрел на Багратиона, а после вдруг улыбнулся, польщенно опуская глаза. Деревья вокруг осыпали их лепестками, красиво ложились на дорожку, устилая путь причудливым ковром, но Петр глядел только на мягкий румянец, проступивший на щеках Барклая, и желал... многого. Того, чего никогда не смог бы себе позволить. — Слишком часто вещи напоминают мне о вас, чтобы я мог их так просто перечислить, — тихо произнес Михаил и украдкой бросил взгляд на Багратиона. Это откровение стоило ему улыбки. — Скажите хоть одну, — полушутя предложил Петр, лишь бы разрядить вязкую обстановку. От признания Михаила стало тяжело дышать. — Огонь в кострах, когда солдаты укладываются на ночлег, — Барклай заложил руки за спину. — Я всегда думал о вас, когда вечером видел их. Огонь согревает людей, но он так разрушителен... — Бросьте. Ведь я извинился перед вами за свою "разрушительность"! — Да, от этого я счастлив, — Михаил кивнул, свернул вдруг направо, к небольшому лугу. — Я обрел все. Но ценой... тоже всего. — И какое "все" лучше? — тихо спросил Багратион. Барклай резко остановился и прямо посмотрел на него, своим взглядом прошивая насквозь. Мурашки побежали по спине, и Петр, не выдержав, отвел глаза, неловко переминаясь с ноги на ногу. Диалог стал слишком личным, совсем не таким, какие они вели. — То, что я имею сейчас, — наконец отрезал Михаил. Он наклонился, осторожно сорвал какой-то цветок и протянул его Багратиону с серьезным видом. Петр аккуратно принял растение, стараясь не навредить тонкому стебельку красивой маргаритки. — Мы ведь встретимся завтра? — спросил Барклай, глядя на эти милые попытки. — Если вы захотите, — поспешил ответить Багратион. — Я захочу, — Михаил в последний раз улыбнулся и, откланявшись, двинулся назад по тропинке, оставляя Петра тоскливо глядеть ему вслед. — Нет, это просто невозможно, — пробормотал себе под нос Багратион, сжимая в руках цветок.

***

— Я не знаю, что мне делать, — признался Петр Иванович, глядя на все ту же злосчастную маргаритку. — Он... хоть бы раз прямо сказал! — Ты не горячись, Петруша, — Александр Васильевич по-отечески устало улыбнулся. Его чай, заваренный уж как полчаса, совсем остыл, а к собственной чашке Багратион так и не притронулся. Он говорил, говорил так искренне, что становилось стыдно перед названным отцом, но Суворов не прерывал его. Наоборот, умные глаза полководца светились неподдельным интересом, когда Петр, в красках описывая ссору с Барклаем при жизни, обронил тихое "идиот", относящееся к себе же. — Сколько лет прошло, а корить ты себя не перестал, — отметил Александр Васильевич, подпирая подбородок кулаком. — Кто ж он таков, что смог тебя так... привлечь? — Скорее приручить, — хмуро бросил Багратион. — Я давно хотел с Михайло Богданычем познакомиться, — продолжил тем временем Суворов с большим воодушевлением. — Очень наслышан! Жаль, жаль что при жизни не встретились... — Не надо, — буркнул Петр испуганно. Он вжался в стул, стараясь слиться с местностью. — Отчего же? Сейчас его и пригласим! Заодно и решим твою проблему. Александр Васильевич подскочил с места, распрямил плечи, прокашлялся и, подняв руку в воздух, щелкнул пальцами. В то же мгновение из ниоткуда появился крайне растерянный Барклай, а Багратион успел поперхнуться и помолиться одновременно. — Я не знал, что мы так умеем, — ошарашенно пробормотал он. — В этом мире все можно, — хохотнул Суворов. Он заложил руки за спину, с интересом принимаясь осматривать Михаила. — Я только что был... — начал Барклай, но вдруг перевел взгляд на Багратиона, вжавшегося в стул с краской на лице, и запнулся. Его губы растянулись в легкой, робкой улыбке. — Петр Иванович. Очень рад. Не подскажете... — Что-то ты бледен, голубчик, и худ, — отметил Александр Васильевич, прерывая вопрос. — От нервов, что ли? — Я... Михаил Богданович, наконец, встретился взглядом с тем, кто его вызвал. Суворов прищурил глаза, стараясь не рассмеяться, пока удивление в глазах Барклая быстро сменялось пониманием. Эта странная сцена лишь добавляла Багратиону желания выбежать отсюда и умереть со стыда, только вот он уже был мертв, да и маргаритка, что он держал, холодила руку. — Хорошая погода сегодня, да? — выдавил Петр, отчаянно краснея. Но Барклай, кажется, не услышал: он несколько долгих мгновений смотрел на героя всей России и вдруг поклонился, да так и остался в поклоне, ни говоря ни слова. — Брось! Где видано, чтобы фельдмаршал перед генералиссимусом кланялся? Михаил также молча стал прямо, как солдат на смотре; Александр Васильевич с явным довольством сжал его плечи, чуть приподнимаясь на носочки. Багратион, чувствуя себя лишним в этой почти семейной встрече, неловко поправил воротник мундира. — Вижу, чем ты Петрушу приручил, вижу, — Суворов потянулся — Михаил чуть наклонился для его удобства — и расцеловал Барклая в обе щеки. Петр почесал собственную щеку, вспоминив, что его, еще молодого солдата, Александр Васильевич встречал также после тяжелых боев. — Спасибо, — приговаривал генералиссимус, — и за Наполеона, и за Россию. Много я читал о тебе — жаль, что в жизни не встретил. Стал бы ты еще одним Суворовским сыном. — Я очень рад наконец встретить вас, — тихо начал Барклай. — То была моя мечта... Но что я здесь делаю? — Петруша захотел познакомить тебя со мной, — с легкостью соврал Александр Васильевич, похлопывая Михаила по плечам. — Да? Багратион вжал голову в плечи под настороженным взглядом Барклая. — Петр Иванович, — Михаил вдруг кивнул в сторону входной двери, — на пару слов. Тяжело поднявшись с места, Багратион побрел к выходу, как на расстрел. Суворов проводил его хитрым взглядом, и стало вдруг ужасно душно. Барклай предоставил Петру право пройти на крыльцо первым, закрыл за ними дверь. В пору было начать диалог, но они все молчали, каждый думая о своем. Багратион от нервов крутил в руках маргаритку, рассматривая полки белых с розовым по краям лепесточков, и думал о том, как, должно быть, невероятно смешно выглядело все со стороны. Он, герой войны, генерал с огромным стажем, краснеет аки мальчишка при своем вроде бы враге, а тот... дарит ему маргаритки. — Вижу, вы сберегли мой подарок, — произнес Михаил, облокачиваясь на резные деревянные перила. — Ну, конечно, — немного возмущенно пробормотал Багратион. Как же иначе? — Я готов дарить вам их сотнями, если вы скажете мне... — Барклай все пытался скрыть лицо, хотя Петр так отчаянно хотел его увидеть. Сердце билось птицей в клетке, руки нещадно потели, но Багратион сдерживал себя от стоического падения в обморок. — Зачем вы пришли сюда? — Я? — Да. — Из-за вас, — особо не задумываясь, выпалил Петр и тут же пожалел о сказанном. Михаил глянул на него не удивленно, а уверенно, так, словно убедился в чем-то... — Вот как, значит, — тихо сказал он. — Хорошо. — Что хорошего? — раздраженно переспросил Багратион, но замолчал в следующее мгновение: Барклай взял своими длинными, прохладными пальцами его руки, поднял предельно серьезный взгляд на Петра. — Я не знаю красивых слов, — признался он шепотом, мягко краснея. — В конце концов, русский не твой родной язык, — нервно хохотнул Багратион. — Ты прав, mein unvermeidliches Glück. Наверное, нет такого языка, чтобы выразить... Петр плюнул и на собственную робость, и на собственную жизнь, оставшуюся где-то далеко, там, где они не могли быть вместе. Он оставил маргаритку в руках Михаила, заключил его лицо в свои ладони и поцеловал, с таким трепетом, какой только мог найти в своем сердце. Барклай поддался: мягко сжал его плечо одной рукой, вторую запуская в смоляные волосы. — Я не понял, что ты сказал, — пробормотал Петр, отрываясь от чужих губ лишь затем, чтобы снова припасть к ним. Поцелуи выходили совсем легкими, мокрыми, и Багратион, отпуская мысли по ветру, принялся оставлять их на всем лице Михаила, сжимая сокровище, которое подарила ему смерть. — Неважно, — между делом шепнул Барклай и вдруг потерся щекой о щеку Петра. Багратион, умиленно хмыкнув, чмокнул его в висок. — У нас есть еще время? — У нас все время мира, ჩემი სიყვარულ. — Что? — Михаил улыбнулся, и Петр не преминул сцеловать его улыбку, не собираясь это заканчивать. — Неважно.

***

Суворов сложил руки на груди, глядя, как два героя войны, забыв расцепить руки, проходят в дом, отчего-то красные, припухшими губами. Он не стал спрашивать, что они делали на крыльце пятнадцать минут, не стал он и говорить, что не понял бы этого только последний дурак и что все, в общем-то, отлично вышло. Вместо этого Александр Васильевич встал, потрепал Багратиона по голове и повернулся к столу. — Ну-с, а сейчас мы будем пить чай.