Спектакль для двоих.

Бессмертие — это навык, а ссылка — её мучительная производная. Третий Доктор, запертый на Земле двадцатого века с разрядившейся ТАРДИС и несносным желанием что-нибудь починить, вымещал свою тоску на всем, до чего могли дотянуться его длинные пальцы. Бесси, верный автомобиль, была доведена до совершенства (включая подогрев сидений, который включался от звука недовольного вздоха бригадира). Генератор в подвале UNIT теперь мог бы запитать небольшой город. Но этого было мало. Тогда он начал писать. Это не было планом. Это был акт отвлечения, способ убежать от реальности, где его величайшим врагом была бумажная волокита. Он назвал это «мемуарами». Лиз Шоу, заглянув через плечо, назвала это «эпическим самолюбованием с элементами графомании». Доктор обиделся, заперся в ТАРДИС и за три недели накатал рукопись, которая, казалось, весила столько же, сколько и его эго. «Удивительные приключения Джона Смита: Хроники хаоса». Здесь было всё. Аксоны, Силурианцы, Морские дьяволы и пластиковые ужасы автонов. Здесь была война, предательство, наука, граничащая с магией, и он, Доктор, величественно спасающий положение на каждой странице. Он подробно, с любовью к деталям, описал, как надо правильно чинить генератор временного потока (три страницы текста) и почему желтый цвет для автомобиля — единственно приемлемый (ещё две). А ещё, для пикантности, он добавил персонажа. Своего идеального противника. Остроумного, опасного, невыносимо обаятельного учёного в чёрном, который постоянно появлялся на пороге UNIT с планом по порабощению человечества и насмешливой улыбкой. Доктор, сам того не замечая, наделил его чертами единственного существа во вселенной, которое могло сравниться с ним в интеллекте и упрямстве. Он описывал их споры на научные темы с таким жаром, что обычные читатели подозревали неладное, а ученые — подозревали, что автор что-то знает. Когда Бригадир поинтересовался, не слишком ли много времени Доктор уделяет описанию ладоней Мастера и «атмосферы напряженности, граничащей с неуместной интимностью», Доктор подарил ему экземпляр с дарственной надписью: «Для Алистера, с надеждой, что однажды он научится ценить настоящую драматургию». И выкинул рукопись из головы на несколько столетий. Спустя несколько лет после смерти Бригадира его вдова, разбирая чердак, нашла коробку с пыльными папками. «Очередной учёный бред», — вздохнула она, но всё же выставила лот на благотворительный интернет-аукцион. Лот ушёл какому-то любителю старины из Брайтона, который, прочитав текст, ахнул и подумал: «Это гениально! Или безумно. Возможно, и то, и другое». Он отсканировал страницы и выложил в открытый доступ. К 2008 году «Хроники хаоса» стали культовым интернет-феноменом. Их называли «безумной смесью «Дюны» и «Дневника Бриджит Джонс» для ботаников», хвалили за выверенную научную базу и ругали за откровенно странные, почти болезненно-интимные сцены противостояний. Продюсеры ухватились за идею экранизации. Нужен был учёный-изгнанник, нужен был харизматичный злодей. Начался кастинг. --- Это была глупая, нелепая, идиотская случайность — иного слова не подобрать. ТАРДИС, старая капризница, не выдержала очередного «нестандартного маневра», как эвфемистично выразился Десятый Доктор, и сбежала. Просто демонстративно отчалила в пространственно-временной отпуск. Возможно, на Майорку...или на Канопус. Оставив Повелителя Времени с многолетним стажем и дипломом с отличием по идиотским ситуациям в маленькой лондонской квартирке Марты Джонс. «Я всё равно вернусь к учебному году, — пожала плечами Марта, собирая на завтрак хлопья. — А ты пока посиди тут, не скучай. Можешь помыть посуду. Она ведь сама не вымоется.» «Я Повелитель Времени! Скручивать пространство в узел — вот моя работа!» — возмутился Доктор, который уже целую неделю пытался починить самонаводящийся детектор временных аномалий. «Ага. И ещё ты безработный, — парировала Марта. — Вон, объявление в газете. Набирают статистов в кино. Слышала, режиссёр — „тиран, но платит наличкой“. Им как раз нужен кто-то с опытом страдания от несправедливости мироздания». Детектор издал жалобный писк. Энергосигнатура была слабой, но странной, какой-то неестественной. Не космическая, не земная — точно не отсюда. Она дрожала где-то в районе Сохо, там, где снимали кино. И тогда Доктор принял очередное глупое решение. Он взял психобумагу, которая с готовностью отобразила удостоверение «Актёр на замену. Ассоциация Британских Киноработников. Джон Смит, BBS-1290», и отправился на пробы. Затхлый коридор, запах пыли и чужих надежд. Металлические стулья, на которых сидели юноши с идеальной внешностью (очевидно, на роль Жертвы Монстра) и девушки с трясущимися ресницами. Доктор, в своём неизменном коричневом костюме и кедах, выглядел как экспонат музея восковых фигур, который сбежал, потому что ему стало скучно, и теперь пытается ассимилироваться среди людей. «Следующий!» — рявкнул режиссёр, дородный мужчина с бородкой и вечно уставшими глазами человека, который слишком долго смотрит на монитор. Доктор вошёл в зал, освещённый слепящим светом софитов. Режиссёр мельком глянул на бумагу, хмыкнул «какой-то Смит», и прежде чем Доктор успел открыть рот и объяснить, что здесь возможна утечка опасного излучения, приказал: «Дайте ему сцену со стаканом воды. Пусть сыграет трагическое непонимание». «Послушайте, я не актёр, я здесь по другому поводу, — начал Доктор, раздражённо дёргая воротник. — Мой детектор... э-э... указывает на источник...» «Вот! — обрадовался режиссёр. — Это раздражение! Оставьте его. И неуверенность. Гениально! Начинайте!» Доктор опустошённо вздохнул. Он взял стакан. Посмотрел на воду. И вдруг понял, что его раздражение никуда не делось. Оно было огромным и вселенским. Он злился на ТАРДИС, которая сбегает, когда он хочет путешествовать. Злился на Повелителей Времени, которых больше нет. Злился на Мастера, который посмел умереть и оставить его одного во всей проклятой вселенной. Даже вода в стакане, казалось, издевалась над ним своим спокойствием. Он сжал стакан так, что вода чуть не расплескалась. «Стоп! — крикнул режиссёр через минуту. — Снято! Мистер Смит, вы... вы чертовски талантливы! Откуда эта ненависть к стеклянной посуде? Это что-то из вашего травматического детства?» «У меня богатый внутренний мир, где стеклянная посуда — это метафора хрупкости пространственно-временного континуума, — буркнул Доктор, ставя стакан на стол. Внутренний мир подсказывал ему, что отсюда надо бежать. Но детектор в кармане затикал чаще. Энергия пульсировала где-то здесь, в глубине здания». «Контракт подписывайте, — режиссёр пододвинул бумаги, даже не предложив прочитать их нормально. — Играть будете главную роль. Учёный-изгнанник. Доктор Кто. Слышали про такого? Культовый персонаж, между прочим». Доктор чуть не поперхнулся воздухом. «Про... кого?!» «О, это адаптация культового романа! — глаза режиссёра загорелись фанатичным блеском. — „Хроники хаоса“ одного очень талантливого, но, к сожалению, малоизвестного автора. Джон Смит. Однофамилец ваш, кстати. Говорят, был эксцентричным гением, что-то вроде того». Доктор похолодел. «И чем же он был известен, этот... Смит?» «Ну, в википедии написано, что он работал в каком-то военном ведомстве. Классическая английская литература, только с выстрелами, монстрами и очень странным, как сейчас модно говорить, „сабтекстом“». Когда ему вручили пахнущую ксероксом пачку бумаг, и он увидел знакомые до боли диалоги, свою Жёлтую Бесси (которую в сценарии превратили в ярко-красный спорткар, «для динамичности»), а также финальную битву с автонами, где вместо его изящной схемы с реверсом полярности предлагалось сжечь фабрику динамитом — он испытал настоящий ужас. Не физический. Экзистенциальный. Его жизнь, его битвы, его победа — всё переврали до неузнаваемости. Но хуже всего было на последней странице. Краткое содержание. И там, в графе «Основной антагонист» напротив имени «Мастер», стояла приписка мелким шрифтом: «Роль предполагает интенсивное психологическое и физическое взаимодействие с протагонистом. Намёк на сложные личные отношения, скрытый подтекст, вражда, переходящая в...» Доктор перестал читать. У него защемило сердце. Оба. «Я согласен, — сказал он, пряча сценарий в карман. — При одном условии. Я хочу встретиться с тем, кто играет... Мастера». «О, это не проблема, — режиссёр довольно потёр руки. — Мистер Саксон будет завтра на читке. Вы с ним сработаетесь. Я чувствую. У вас уже есть та самая „химия“, о которой пишут в рецензиях». Доктор сбежал со студии, чувствуя себя так, словно только что подписал договор с дьяволом. Или, что хуже, с самим собой из прошлого. Детектор в кармане стих. Загадочная энергия больше не давала о себе знать. Будто её источник... выключился. Или спрятался и затаил дыхание в предвкушении. --- «Нет, нет и нет!» — Доктор ворвался в комнату сценаристов, размахивая сценарием, как Вестминстерским флагом. — «Вы не можете соединить эти два контура! Это вызовет взрыв в радиусе ста метров!» Сценаристы, двое измождённых молодых людей с кругами под глазами и вечными чашками кофе, устало переглянулись. «Мистер Смит, — начал один, по имени Тессен. — Мы ценим ваш... гм... технический энтузиазм. Но это кино. Зрителям нужен экшен. Если герой просто переключит полярность, это будет скучно». «Скучно?! — возмутился Доктор. — Это же... это же классика! Реверс полярности — это... это поэзия инженерии!» «А динамит — это зрелище», — парировал второй сценарист, Малкольм, и сделал глоток кофе. «Тогда хотя бы дайте мне звуковую отвёртку, которая выглядит как... звуковая отвёртка! — взмолился Доктор. — Эта пластиковая штуковина с разноцветными лампочками оскорбляет мои принципы!» «В ней есть функция фонарика, — гордо сообщил Малкольм. — Мы сами придумали». Доктор закрыл лицо рукой. «И последнее, — с трудом выговорил он. — Бесси жёлтая. Ярко-жёлтая. Это важно для сюжета. Она... она... она отражает мой оптимизм!» «Красный цвет более агрессивный, — отрезал Тессон. — Он нравится фокус-группам. Так что спортивный красный кабриолет. Окончательное решение». Выйдя от сценаристов, Доктор прислонился к стене в измождении. --- На следующий день Доктор сидел в конференц-зале, стиснув папку со сценарием так, что побелели костяшки пальцев. Марта, которую он уболтал прийти, чтобы «подстраховать» (и чтобы было кому пожаловаться на костюмеров), сидела рядом и листала свой экземпляр с каменным лицом. «Ты знал, что в этой книге есть сцена, где учёный и злодей танцуют на балконе под звёздами? — шёпотом спросила она, тыкая пальцем в страницу. — Это похоже на дешёвый любовный роман. Они ещё называют это „аллегорией борьбы разума“». «Там нет танцев, — прошипел Доктор. — Я... То есть автор, Джон Смит, написал сцену наблюдения за звёздами. Это был момент научного спора о природе гравитации! И никто ни с кем не танцевал! Был только научный диспут. С использованием сложной терминологии и наручников». «Ага, — хмыкнула Марта. — „Спор“. Ну-ну. И почему же тогда в ремарке написано: „Они стоят так близко, что почти касаются друг друга, разделённые лишь бархатом ночи и собственным упрямством“?» «Это... это... это вымысел!» — Доктор покраснел. Вошёл режиссёр, за ним потянулись остальные актёры. Доктор рассеянно кивал, узнавая карикатурные версии своих старых друзей. Девушка, игравшая Джо Грант, была слишком кокетлива и постоянно хихикала. Актёр на роль Бригадира — слишком важен и глуп, он носил фальшивые усы, которые постоянно отклеивались. Сержант Бентон превратился в комического увальня, который ронял реквизит. «А вот и наш Мастер», — провозгласил режиссёр. Человек в элегантном тёмном костюме с глазами цвета обсидиана вошёл в комнату с лёгкостью, будто ему принадлежит не только этот зал, но и вся временная линия. Он улыбнулся так, словно съел всю публику на завтрак и запил их апельсиновым соком. И Доктора словно ударило током. Это было не дежавю. Это было узнавание. Не внешности. Он никогда раньше не видел этого человека. Но энергия, исходящая от него — та самая, которую его детектор уловил накануне, — была пульсирующей, живой и до боли знакомой. Это был запах озона после разряда молнии в пульте управления ТАРДИС. Это был ритм, который отбивали пальцы человека из кошмаров. Это был отголосок. «Очень рад, — голос Саксона задел Доктора по нервам, заставив вздрогнуть. — Я обожаю хорошие истории о соперничестве. Говорят, у нас с вами будет особая химия, мистер Смит». В его голосе звучала едва уловимая насмешка, как у человека, который уже знает финал, но хочет посмотреть, как актёры будут к нему идти. «Доктор, — поправил его Доктор, сам не зная зачем. — Просто Доктор. Это... сценический псевдоним». «Доктор, — кивнул Саксон, и в его голосе послышалось что-то опасное. — Что ж, тогда я буду Гарольдом. Или, может быть, просто Мастером?» Марта под столом наступила Доктору на ногу, узнав кандидата в премьер-министры, но тот не обратил внимания. Он смотрел на Саксона. Всматривался. Искал подвох. Или подтверждение. «Приятно познакомиться, — выдавил он наконец. — Вы... вы очень похожи на то, как я себе это представлял». «Взаимно», — ответил Саксон, садясь напротив и прожигая Доктора взглядом. Началась читка сцены их первой встречи. Саксон читал строки ледяным, спокойным тоном, но его глаза не отрывались от Доктора. Он не играл. Он словно смаковал каждое слово, каждую интонацию, будто проверял на вкус. «„Обычно меня называют Мастером“». Доктор должен был ответить: «Я прошу тебя покинуть эту планету». Но вместо этого он на секунду отвлёкся, поймав себя на мысли, что Саксон... красив. Не актёрски, а какой-то пугающей, опасной красотой человека, который знает о тебе всё и готов использовать это знание. «Вы торопитесь, — заметил Саксон, когда Доктор сбился. — Доктор должен быть более... надменным. С чувством глубокого превосходства над этим жалким подражателем. Ведь это он повелитель ситуации». Режиссёр закивал: «Да, Саксон прав. Джон, вы проигрываете сцену. Вы — враги. Тут нет места для смущения. Только злоба, упрямство и... может быть, чуть-чуть восхищения. Но без смущения!» «Я не смущаюсь, — сквозь зубы процедил Доктор. — Я в ярости от того, что вы упустили сцену с реверсом полярности». «О, отлично! — обрадовался режиссёр. — Оставьте эту ярость. Гарольд, подойди ближе. Доктор, смотрите ему в глаза. Словно вы пытаетесь найти в них что-то человеческое и не находите». Саксон приблизился вплотную. От него пахло дорогим одеколоном, кофе и всё тем же электричеством. «Вы ищете что-то во мне, Смит? — прошептал он, когда съёмочная группа отвернулась. — Какие-то слабые места?» «Я просто пытаюсь понять, зачем вы здесь, — честно ответил Доктор. — Кроме денег и славы». «Рейтинги, — усмехнулся Саксон. — Будущий премьер-министр — актёр в мыльной опере для умников. Это же гениальный пиар-ход. И, кажется, я не ошибся. Здесь явно водится что-то более интересное, чем просто политика». И тут Доктор заметил это. За аккуратной бравадой и растянутой улыбкой сквозило нечто иное. Скука. Огромная, вселенская, ненасытная скука. Такая же, как у Повелителя Времени, который застрял на одной планете, в одном времени, без вызова, без достойного противника. Но как? Как Гарольд Саксон мог быть мастером, если он... мёртв? Доктор знал что на Войне Времени всем пришёл конец и не тешил себя надеждами, что даже константа вселенной, одержимая выживанием любой ценой, оказалась бы жива. От этих мыслей голова пошла кругом, и Доктор снова пропустил реплику. «Может, перерыв? — предложил Саксон, бросив на него быстрый, почти мимолётный взгляд. Так смотрят на сломанную, но редкую игрушку. — Вам нужно взять себя в руки, „Доктор“. Сценарий не переживёт вашей импровизированной драмы». Доктор промолчал. --- Посреди съёмок (чтобы подогреть интерес к фильму) устроили фан встречу в книжном магазине. Доктор, загримированный под «обычного посетителя», стоял в очереди с ужасом наблюдая, как фанаты обсуждают его прошлое. Две девушки в футболках с надписями «I ♥ The Master» спорили рядом с ним. «Я тебе говорю, у них был роман! — горячо шептала одна. — Прочитай главу „Силурианский инцидент“! Описание той погони в карьере — это чистая метафора!» «Нет, он просто хороший писатель, — возражала вторая. — Он умеет создавать напряжение между персонажами. Это называется драматургия». «Драматургия? А как же эпизод в лаборатории, когда Мастер прижимает Доктора к стене с генератором? И это ещё называют драматургией?» Доктор не выдержал. Он наклонился к ним. «Прошу прощения, я не мог не услышать... Как учёный, я должен заметить, что автор, вероятно, просто хотел показать брутальность научных методов Мастера. И их психологическую несовместимость.» Девушки уставились на него. «А что вы скажете о сцене в кабинете, когда Мастер поправляет галстук Доктора? — спросила первая. — Вот это, по-вашему, что? Брутальность?» «Это... это... — Доктор покраснел. — Это был тактический приём! Чтобы отвлечь внимание!» «Ну да, конечно, — хмыкнула вторая и вернулась к спору с подругой. — Какой-то странный мужик...». Доктор поспешно ретировался из очереди, сгорая от стыда. --- Съёмки растянулись на долгие, изматывающие недели. Дни превратились в сплошную череду гримёрных, яркого света, дублей и бесконечных «ещё раз, пожалуйста». Доктор, привыкший к свободе космоса, задыхался, но не мог уйти. Часть его — логическая, научная — требовала найти источник энергии и понять, что задумал этот странный Гарольд Саксон. Другая часть, та, что была спрятана глубоко под слоями боли тысячелетий, не хотела уходить. Она хотела смотреть. Побыть немного в хоть и глупо импровизированным, но прошлом. Хуже всего были дубли с Саксоном. Они ссорились на площадке постоянно. Режиссёр требовал «больше страсти», и они давали ему её с избытком. Доктор злился на Саксона за его насмешливые реплики, за его манеру стоять чуть ближе, чем позволял этикет, за его идеально сидящий костюм. А сцены, которые они играли, были вывернуты наизнанку. Сцена из «Разума зла». По сценарию, Доктора затягивало в воронку кошмаров от машины Келлера. Саксон, в роли Мастера, стоял над ним, зловещий и торжествующий. «Страх так... забавен, — произнёс он, нависая над Доктором, лежащим на полу. — Люди боятся пауков, высоты, темноты. А чего боитесь вы, Доктор?» «Я? — Доктор смотрел в потолок и видел там отражение софитов, похожих на звёзды, которых здесь никогда не было. — Я боюсь скуки». Саксон нахмурился, и это выглядело натурально. «И тишины, — добавил Доктор тихо, почти шёпотом. — Бесконечной, звенящей тишины... когда никого нет». Повисла пауза. Даже режиссёр замер на своём месте. «А я боюсь, — Саксон опустился на корточки, переходя на настоящий шёпот, почти касаясь губами уха Доктора, — что этот ваш страх очень скоро сбудется. И вы останетесь совсем один». «Режиссёр! — заорал Доктор, подскакивая. — В сценарии этого нет. Это глупая импровизация. Уберите это!» «Глупая импровизация? — переспросил Саксон с невинным видом, поднимаясь. — Боже упаси. Это была просто дружеская подсказка по игре. Нам же нужен накал, верно?» Но Доктор был уверен, что в этих словах скрывался не сценарий. Это было обещание. Или угроза. Сцена, которую сценаристы обозначили как «Разговор о прошлом» (в оригинале это была напряжённая дискуссия об этике и власти, которую Третий Доктор вёл с Мастером, запертым в кристалле), превратилась в почти интимную беседу. Их снимали крупным планом, лица в сантиметрах друг от друга. Саксон шептал реплики, касаясь губами воздуха у щеки Доктора. «Ты всегда был моим самым слабым местом», — прошептал он. «А ты — моим самым главным разочарованием», — ответил Доктор, как учили, но в голосе его прозвучала такая горечь, что режиссёр замер от восторга. «Идеально! — закричал он. — Так и оставим! Эта мука в глазах! Это сожаление! Это любовь!» «Это не любовь!» — рявкнул Доктор, вытирая губы, но его никто не слушал. --- Однажды, репетируя сцену в «Темнице», Доктор нашёл сценарий Саксона, забытый на стуле. На полях, напротив их первого диалога, мелким, почти каллиграфическим почерком было выведено: «„Новый пиджак ужасен. Всегда такой щеголь». Доктор похолодел. Он перелистнул дальше. На сцене побега из штаба UNIT: «„Метод угона авто оставляет желать лучшего.» Смайлик. Саксон нарисовал смайлик. Следующая пометка была на полях сцены прощания: «„Старые уши были неплохи. Эти новые слишком... всепрощающие“.» Доктор захлопнул сценарий и положил его на место. Руки дрожали. Вошёл Саксон. «А, вы нашли мой экземпляр. Увлекательное чтение, правда? Особенно комментарии. Я пытаюсь вжиться в роль. Наверное, перестарался с психологизмом». «Что значат слова про... уши?» — спросил Доктор, чувствуя, как его сердце (оба) ухает вниз. «О, это общедоступная информация, — Саксон натянуто улыбнулся. — Интернет, форумы фанатов. Все эти детали. Одежда, автомобили. Я просто хочу быть убедительным. Для фанатов.» «Ваши „заметки“ очень... убедительны», — выдавил Доктор. Слишком убедительны. --- Но это было только начало. Сцена из «Морских дьяволов». Доктор связан, Мастер склоняется над пультом управления на секретной базе, решая, взорвать всё. Саксон выглядел великолепно: мокрые волосы, ледяной блеск в глазах, идеальный костюм, переживший даже водные процедуры. «Я мог бы спасти вас, Доктор, — прошептал он, касаясь пальцами его подбородка в сцене, которую сценаристы добавили уже после начала съёмок, радостно потирая руки. — Но это было бы слишком... скучно». И тут случилось то, чего Доктор боялся больше всего на свете. Покалывание в пальцах, образ Бесси на заднем плане, запах озона. Воспоминание. Вот он, в третьем воплощении, в бархатном пиджаке, стоит напротив такого же одинокого, в чёрном костюме. Они кружат друг вокруг друга, и в каждом выпаде — восхищение. В каждой насмешке — близость. А эта чёртова сцена, такая... «Выдыхайте, — режиссёр остановил сцену. — Саксон, уберите этот взгляд. Вы смотрите не на врага, а на... Я не знаю, на своего психотерапевта. Нужно больше злобы. Побольше сарказма. А вы, Джон, вы слишком легко поддаётесь. Вы должны бороться до последнего!» «Я борюсь, — пробормотал Доктор, чувствуя, как его собственные строки, написанные в одиночестве ТАРДИС века назад, душат его. — Борюсь с желанием всё это поджечь и уйти». Но это было неправдой. Он таял. Каждый раз, когда Саксон произносил реплики, когда-то сказанные его другом, он словно примерял чужую шкуру и чужую боль. Настоящий Мастер был жесток, маньякален, по-детски капризен, но этот актёр нащупал в его образе нечто глубинное. Нечто, что Доктор сам прятал глубоко. Одобрение. Тоску по дому. Страх, что ты — чудовище, а другой — единственное зеркало, где твоя чудовищность не кажется уродством, а кажется... отражением. --- Однажды вечером, после съёмок, Доктор застал Саксона в пустой гримёрке. Тот сидел перед зеркалом, читал сценарий и негромко, но отчётливо выговаривал в пустоту: «Роман — это не приключения. Это элегия. Автор оплакивает то, что он не может быть с этим человеком в миру, поэтому он бьётся с ним в каждой главе. Глупость какая». «Что вы сказали?» — замер Доктор в дверях. «Сценарий, — Саксон отшвырнул бумаги. Синяки под глазами стали заметнее. — Сценаристы слишком много на себя берут. Но эти глупости... в них есть доля истины, не находите? Автор явно по кому-то скучал». Доктор присел на край кресла. Сердце колотилось где-то в горле. «А какой у вас любимый момент из книги?» — неожиданно спросил Доктор. — «Из того, что мы играем?» Саксон задумался. Настоящая, неигровая задумчивость. «Сцена на радио-телескопе, — наконец сказал он. — Когда Нестин пытались прорваться. Доктор мог погибнуть. А Мастер... он мог уйти. Оставить его. Но не ушёл». «Почему?» «Потому что без Доктора ему было бы скучно», — ответил Саксон, глядя прямо в глаза. И это был не ответ актёра. Это была правда. Та самая, которую Доктор знал с самого начала, но боялся произнести вслух. --- За два месяца съёмок Доктор начал привыкать. К расписанию, к постоянному ожиданию в трейлере, даже к костюму. Он злился, но Марта была права — кино платило деньги, а хотелось есть (даже Повелителю Времени). Энергетический след, который он изначально принял за нечто чужеродное, оказался остаточным излучением от старого проектора на складе реквизита. Ярлык, выцветший, гласил: «Машина времени, пр-во Сириус Индастриз, 1956». Доктор вздохнул с облегчением и взбесился одновременно. Всё это время его держала на крючке сломанная лампа?! --- Финальная сцена съёмок должна была стать технически сложной. По сценарию, Доктор и Мастер заперты в ангаре, где вот-вот взорвётся машина времени. Сценаристы, вдохновлённые популярностью «химии» между актёрами, превратили технический диалог в череду коротких, рубленых фраз, полных двусмысленности. «Всё, что у нас есть — это мы друг у друга», — прочитал Доктор свою реплику, и голос его предательски дрогнул. «Этого достаточно», — ответил Саксон, и в его глазах мелькнуло что-то живое, настоящее, неигровое. Камеры жужжали. Режиссёр замер в ожидании. А затем случилось невообразимое. Саксон, отступив от текста, шагнул вперёд, обхватил лицо Доктора ладонями и поцеловал. Отчаянно, жадно, на грани приличий. Так, как не целуют врагов. Так, как целуют тех, кого боишься потерять навсегда. Зал взорвался аплодисментами. «Гениально! — заорал режиссёр. — В сценарий! Срочно в сценарий! Повторим! Но пусть это будет страстнее! И подольше!» Но Доктор не слышал его. Он смотрел в глаза Саксона — Гарольда — Мастера — он понял это наконец — и видел в них не триумф злодея, а отчаяние человека, который случайно сказал правду и не знал, что с этим делать дальше. «Это ты, — осторожно прошептал Доктор, когда камеры выключили. — Всё это время... это был ты». «Догадался? — голос Саксона сел. — Медленно, но верно. Я уж думал, ты никогда не поймёшь. Думал, придётся поджечь что-нибудь помасштабнее, чем этот вонючий проектор». «Но ты был мёртв! — Доктор отшатнулся. — Я видел... Я держал...» «Долгая история, — отмахнулся Саксон, но в его глазах мелькнула тень. — Не сейчас. Не то время и место. Доиграем сцену, или ты так и будешь пялиться на меня с открытым ртом?» «Зачем тебе это? — спросил Доктор, чувствуя, как мир рушится и строится заново. — Зачем это, Мастер? Зачем играть самого себя?» Мастер приблизился. Его обычная насмешливая маска дала трещину, и на секунду Доктор увидел усталость. И одиночество. «Я соскучился, — прошептал он, наклоняясь к самому уху. — По тебе. По нашей дурацкой игре в кошки-мышки. А эти мемуары... Ты ведь даже не представляешь, как приятно читать о себе в таком лестном свете. Особенно тот абзац про мои „ладонях“. Твой литературный вкус, конечно, ужасен, но наблюдательность...» Он усмехнулся и отошёл на своё место. «С первого дубля, — скомандовал он режиссёру, будто ничего не произошло. — И пусть камеры не выключают. Мы только что нашли нужную тональность». Доктор кивнул, пытаясь переварить информацию. Мастер жив. Он здесь, совсем рядом, и только что поцеловал его перед камерами. И он строит планы, которые Доктор даже не может вообразить, но, судя по огонькам в глазах, эти планы грандиозны и катастрофичны. Но сейчас, в эту секунду, под слепящим светом кинопрожекторов, они были просто двумя актёрами, которые доигрывали сцену о прощании. Только это была не игра. «Я не оставлю тебя», — тихо, одними губами, сказал Доктор. Мастер посмотрел на него оценивающе, холодно, но в глубине его тёмных глаз зажглась искра. Искра надежды или безумия — пойди разбери. «Ты всегда меня оставляешь», — ответил он, и в его голосе под привычной тенью злобы была только бесконечная, вселенская усталость. --- Съёмки закончились в четыре утра. Доктор сидел в своей гримёрке, глядя в зеркало на бледное отражение. Марта спала в соседнем кресле, укрывшись его плащом. Он не решился её будить. Когда дверь открылась, он не удивился. Мастер вошёл без стука, скинул пиджак на спинку стула и сел напротив. «Хорошо сыграл», — сказал он. Просто, будто они обсуждали погоду. «Это была не игра», — ответил Доктор. «Для меня — игра, — возразил Мастер. — Всё, кроме одного момента». Доктор промолчал. Он знал, о каком моменте идёт речь. «Ты можешь уйти, — сказал Доктор наконец. — Твоя ТАРДИС здесь, я чувствую. Ты можешь улететь. И сделать вид, что ничего не было. У тебя это хорошо получается». «Могу, — кивнул Мастер, разглядывая свои ногти. — Но не улечу. Мне нравится здесь. Особенно смотреть, как ты мучаешься, отыгрывая сцены, которые сам же и написал. Это... терапевтично». «Это было давно. Я был другим». «Ты совсем не меняешься, Доктор. Та же патологическая потребность всех спасать. Те же дурацкие кеды. И та же слепота в том, что касается нас», — возразил Мастер, и в его голосе мелькнуло удовлетворение. Он поднялся, взял пиджак. «Но я тебя предупредил. Сегодня наши дороги разойдутся, Доктор. Но ненадолго. Ты ведь знаешь, я не умею... проигрывать». Он вышел. А Доктор остался сидеть, чувствуя, как мир рушится и строится заново. Мастер жив. Он здесь, прямо сейчас строит планы, которые Доктор даже вообразить боится. И Доктор, сам того не желая, только что подыграл ему. Марта открыла глаза. «Ты выглядишь так, словно увидел привидение. Или подписал контракт на второй сезон». «Хуже, — сказал Доктор, проводя рукой по лицу. — Я увидел будущее. И мне очень за него тревожно». --- Вскоре ТАРДИС вернулась. Будто специально дожидаясь конца съёмок. Она материализовалась посреди гостиной Марты с самодовольным гулом, будто ничего не случилось. Доктор потратил час, чтобы проверить все системы, и ещё час, чтобы ответить на вопросы Марты, которая хотела знать, почему он так странно себя ведёт. «Я не могу тебе этого объяснить», — сказал он наконец. «Потому что это связано с ним? — спросила Марта. — С этим Гарольдом Саксоном? Который станет премьер-министром, между прочим. Ты видел новости?» «Он не Гарольд Саксон, — ответил Доктор, чувствуя, как холодок пробегает по спине. — Он... старый мой знакомый. Очень старый. И очень опасный. И он только что сказал мне, что у него большие планы на эту планету. А я... я дал ему фору». ТАРДИС чихнула и зажгла огоньки на консоли. «Он будет ждать тебя?» — спросила Марта. «Да, — кивнул Доктор, садясь в кресло пилота. — Он всегда ждёт. А моя работа — всегда быть готовым к его выходу на сцену». Он нажал рычаг, и ТАРДИС вздрогнула, готовая к новому путешествию. Доктор знал, что оставляет позади не просто студию и сценарий. Он оставляет кусочек себя — того, кто на несколько недель поверил, что можно прикоснуться к прошлому и не обжечься. Нельзя. Особенно если это прошлое — не прошлое, а злое, живое и готовит «сюрприз» в виде новой ловушки. «Ну что, учёный-изгнанник? — спросила Марта, укладывая сумку. — Улетаем?» Перед тем, как закрыть дверь, Доктор бросил последний взгляд на Лондон, тонущий в утреннем тумане. Где-то там, в этом городе, где его недавно играли на сцене, прятался его самый старый враг, который только что поцеловал его перед камерами и пообещал скорую встречу. «Вперёд», — сказал он ТАРДИС, и в этом слове было и нетерпение, и вызов.