Моё нутро — твоя берлога

      Надрез выполняется абсолютно стандартно: стерилизованный инструмент входит на два пальца ниже пупка, расслаивает кожу по вертикали вплоть до лобка с порослью зелёных завитков. Дотторе думает, методично разводя стенки и закрепляя рабочую зону зажимами, какой у её мяса красивый, удивительно здоровый цвет. С легко отделяемым слоем мышечной ткани от минимального количества жира, — Коллеи исхудавшая, чуть ли не прозрачная от изнеможения. Надо было думать раньше, кому даешь столь ценный ресурс. Но дал-то себе. Кто ж знал, чем обернётся. А ему теперь разбирайся, вот уж спасибо.       Дотторе перевязывает круглые связки. Семь раз отмерь, один отрежь, главное чтобы подальше к стенке таза. Вот так. Теперь можно сдвинуть мочевой пузырь. После того, как он заканчивает обрезку соединительных тканей серповидным движением, обтянутые нейлоном пальцы сдвигают пленочные стенки, обнажая вид на разбухшую матку. Нужно будет не забыть отщипнуть кусочек на биопсию, прежде чем сшивать и прижигать воедино обратно. Не у матки.       Он коротко узит глаза, формируя оценку ситуации.       Нет, то, что предстает перед ним, не страшно. Ни капли. Коллеи по-прежнему дышит; она так, разве что может быть задета глубоко морально, а конкретно теперь немного выпотрошена. Счет на минуты, когда они изымут из её тела орган, приносящий не меньше недугов, чем инъекции или врождённая хворь. Ей ведь лучше. Выбор между тем, кто будет подсасывать силы её хлипенького организма: останки мёртвого бога, элеазар или эмбрион, — уж явно не в пользу последнего. И всё же его следует сохранить.       Перестраховка, вот и весь сакральный смысл. Их, аугментаций, было достаточно, по мнению Омеги даже в излишке, что и приводило его к нерадостным размышлениям. В изобилии вариаций себя медленно, но верно вы все теряете вес. Становитесь разменной монетой. И курс у вас ничтожится, обесценивается с каждым новым созданным затылком. Можно понять, когда то же самое делают с мозгом или человеческим телом целиком, — в разрезе видно всю подноготную, — но тот же подход ну уж никак не применим к личностной структуре.       Так вот, не отвлекаемся. Следим за руками: теперь Дотторе мог без труда взять альтернативу. Пусть с не лучшими генетическими примесями, и всё же. Всё поправимо, если немного разбираться в генной инженерии и, может, приправить поверх божественными силами. Слегонца.       Удачно, что на операционный стол она попала уже к концу первого триместра — яичники сохранять не нужно. Смысла в любом случае толком нет: больно уж много мелких сосудов, ювелирная работа, не стоящая свеч, когда плацента уже развилась достаточно. Она-то и выдала положение Коллеи, заставила бить в колокола. Будучи чуть ли не паразитом по своей сути, плацента отнимала слишком много крови для плода у её организма, чем портила как и общее самочувствие (отвратное, как всегда, но в пределах нормы), так и вымывала из кровеносных сосудов старательно вводимую прикормку трупной эссенции богов.       Оставить всё на самотёк они ну никак не могли, сами понимаете.       Щёлкают хирургические ножницы, по лепесткам распуская лоно. К этому моменту он уже отсёк матку от рукава влагалища, чуть ниже шейки. Осталось дело за малым.       Дотторе ведёт рукой, вооруженной щипцами, на себя. Выходит как по маслу. Плотный кусок мышц цвета сырой печени остаётся на ладони, щипцы откладываются в медицинский лоток. Он спрашивает:       — Хочешь подержать его?       Даже будь Коллеи в сознании, то не хотела бы. Даже если бы он вынул из неё не матку, а полноценно сформировавшегося младенца, Коллеи не прижала бы его к груди. Была бы в сознании, то наверняка сразу придавила бы пухлое детское лицо подушкой, намертво заглушая первый крик. Как дикие сумерские звери, не вовремя потревоженные людьми в приход потомства. Они за один отчаянный укус проглатывают выводок, а потом переключаются на нарушителей территории. Ему ли не знать.       Поэтому первым делом спасай себя, а лишь потом помогай другим. Гуманизма с Дотторе на сегодня достаточно.       Отсечённые яичники и фаллопиевы трубы отправляются на выброс с руки ассистирующего сегмента, пока он собирает заново мясную мозаику внутри Коллеи. Кубик-рубика из органов, сосудов, плёночных связующих. Пальцы с иглой перестают скользить только на внешних швах, он прижимает разверзнутые края с минимальным давлением, чтобы кровотечение замедлялось. Если она спросонья не полезет бередить рану, то заживёт и незаметно. С её послужным списком следов от очагов воспаления элеазара тут и там не сильно принципиально, но он ведь не мясник зашивать на тяп-ляп. Представьте уж себе.       Когда всё кончается, сегмент передает ему напичканную гепарином в обе подвздошные артерии матку, уже запакованную. Бока изотермического пакета вдавлены его ногтями так, что если не перенять терпеливо, а дёрнуть на себя, то оболочка рискует порваться, и последний час махинаций пойдёт прахом.       Он не хочет отпускать, и Дотторе знает, почему. Читает в его глазах эту затравленную, детскую злость. Как эгоистично, низко. Ему никогда не виделось, что по молодости он мог быть столь глуп. Именно что глуп, не сентиментален даже.       — Она остаётся, — сообщает он сегменту. Тот не моргает. — Нет смысла изымать ресурс без окончательного результата. Продолжай. Но теперь — отпусти.       Буравящие из-за прорезей в маске глаза теряют былой запал. Ещё бы он сохранился.       Сегмент разжимает пальцы, и матка, чертыхнувшись в изотермическом контейнере, попадает к Омеге. Есть ещё пару часов на транспортировку для длительного пересохранения, которое он растянет на года. Времени в избытке, но Дотторе покидает территорию другого себя торопливо и без лишних слов. Что уж тут скажешь, в самом деле.       Поиск реципиента. Стадия, к которой ещё некоторое время можно было относится сквозь пальцы, переносить даты и даже не подбирать кандидатов, в один день взлетает на первую полосу по необходимости.       Причина проста, он не раз теоретизировал на данную тему, а теперь всё взаправду: их головы полетели, как на эшафоте. Идеальное сокращение кадров, без дополнительных выплат (да будто бы Делец расщедрился, но это так, из разряда анекдотов) или объяснений, кто в чём не дожал, где и кто разочаровал. Дело не в том.       Рынок сегментов одномоментно обесценился. Разменные монеты отсыпали в карман Малой властительницы Кусанали. Только одна и прокатилась мимо. Потому что Омега сам их и выплатил.       Покидая Сумеру окончательно, Дотторе уже знает реципиента.       Когда они встречаются вновь, на территории Нод-Края, он даёт ей время. Говорит на отвлеченные темы: философские россказни, границы человеческого и божественного, сотрудничество. Елейная пыль в глаза, которую Люмин смаргивает с век с неистощимым усердием. И каждый раз уходит в отказ.       Один шаг его поступи на сближение провоцирует её на три шага назад. Спрашивается, как при таком раскладе ему проводить трансплантацию? На все процедуры приготовления и сам процесс попросту не останется времени. Или что, действовать по старинке, как множество поколений мужчин до? Уподобляться сегментам? В его-то возрасте, рассудке и положении?       Увольте.       Взять Люмин — совершить кощунство против её воли. Не надо гадать, каков будет ответ, если спросить об этом в лоб; какой будет реакция, если не спрашивать вовсе. К тому же, если сводить всё к сухой статистике, то единичный случай коитуса почти никогда не приводит к положительному результату зачатия. Сколько раз сегмент (или их было несколько? Сколько из них делало это с сумерской бедолажкой?) прижимался животом к впалому животу Коллеи, вдавливал её в поверхности и вздрагивал от оргазма, прежде чем в её измученном теле завязался эмбрион? Сегмент не вёл отчётов или неформализованных записей. Но он был не ограничен во времени, не стеснён обстоятельствами, в отличие от Омеги. Верные соратники Люмин дышат ему в загривок, лишний час её нахождения здесь, под одним из куполов научных полигонов, лишь совокупность фактора удачи и их неразборчивости. Ему надобно прекращать попусту растрачивать ресурс времени.       Разворачиваясь спиной к Люмин, Дотторе знает. Слышит тихий лязг обнажаемого меча. Ни секунды промедления с её стороны. Даже отчего-то горько.       Нельзя стопроцентно подготовиться к боли. Можно вовремя среагировать, напрячь мышцы за мгновение до, но мозг всё равно взвоет от шкалящих сигналов пораженных участков. Он не намерен терпеть и толики боли, когда её можно избежать вовсе — Дотторе сыплется на кусочки, растворяясь в телепортации. И делает больно сам. Одного удара наотмашь, с руки, даже не элементального навыка, в достатке, чтобы Люмин осела на землю. Необходимая мера. Дотторе склоняется, раздвигая пальцами ей короткие завитки волос на затылке. Нальётся шишка. Могло бы быть и гуманнее: в карманах постукивали шприцы, — но возможности не подвернулось. Почти что жаль. Зато теперь не горько.       Руки помнят, как проводить анестезию, как делать надрез и подготавливать рабочую зону к извлечению конкретного органа. Пусть теперь подле не вертится ассистентов, а лампы в разрушенной лаборатории моргают от перебоя с энергией куувяки после первого столкновения, на его стороне теперь божий промысел. Собственный. Значит, всё пройдёт в точности так, как задумано. Он ведёт пальцем по фаллопиевой трубе почти любовно, округляя в конце пути один из яичников. Вскидывает голову:       — Правый или левый? Какой бы ты хотела сохранить?       Её губы разомкнуты, но она молчит. Ответа нет и не требуется: в основе своей вопрос лишён смысла. Нет разницы, от какого яичника избавляться, сеть сосудов симметрична, а их размер и качество — аналогичны.       Внутри, под кожей и мышцами, Люмин оказывается совсем такой же, как остальные женщины. Он прослеживает ответвления артерий, перевязывает сосуды, надрезает связки и сдвигает мешающие извлечению органы. Телодвижений меньше, чем в прошлый раз: её матка мельче, не отяжелена ничем в своей полости. Не так.       Она крохотная, вот к какому выводу он приходит. Если поднести руку, можно сжать её всю, захватить всю площадь вкупе с веером широкой связки и даже воронками. Это не то же самое, что выскоблить сердце, оно будет ощущаться в руке куда более весомым. Как мало нужно, чтобы перевернуть чью-то жизнь с ног на голову.       Дотторе отчего-то не питает сомнений, что она его оставит. Что её альтруизм и сердоболие до тейватских выродков не позволит ни вытравить плод сумерскими настойками, ни прибегнуть к алхимической медицине Ли Юэ или совсем уж к варварским способам. Не-сегмент непременно пройдёт по её родовым путям и воззрится на неё краснющими, отцовскими глазами. И даже тогда Люмин не сможет ему навредить. Это ведь не то же самое, что вонзить клинок в спину. Там-то уже всё выросло сто раз. Огрубело и обесчеловечилось.       Иссечённый орган скрывается в растворе, идёт ко дну боком, отяжеленным одним всё же сохраненным придатком. Круги на поверхности ненадолго приковывают взгляд, прежде чем сосуд закупоривается прокручиваемой крышкой. До лёгкой боли в ладони. Матка тихо взбулькивает, стабилизируется в жидкости.       Пока он вскрывает изотермический контейнер с маткой Коллеи, Люмин открывает глаза. Опускает взгляд, и схлопывает их обратно. До пузырящихся кругов под веками. Во рту кислит.       Ей, непременно, снится. Она так отсыпается в номере Флагмана после, с налётом кошмаров от пережитых потрясений.       — Так и будет, — обещает Дотторе. — Совсем скоро вы одолеете Еретика ложной луны, и жизнь продолжится своим чередом. С поправками. Но это ничего.       Божественность предполагает знать, каково будет твоё ближайшее будущее. Граница между богом и смертным, он, кажется, ей рассказывал.       Нельзя её касаться: стерильность нарушится, придётся намываться и стерилизоваться по новой, — и ему остается только эфемерно рассечь воздух у Люмин над лицом, в приемлемой близости. Волосы цвета пшена топорщатся, лицо кривится гримасой, как битое зеркало. Застоялая смесь раствора из термостатического пакета и крови Сошедшей срывается с его пальца, кляксой расплываясь по её скуле. Щёчная мышца слабо вздрагивает. Он любопытно кренит голову, изгибая шею, но сама она так и не дёргается. Хорошо. Отлично. Так это можно принять почти за согласие на все проводимые манипуляции.       Дотторе усаживается обратно подле, готовый приступать. Финал (любой: и отложенной трансплантации зародыша не-сегмента, и нынешнего эксперимента) столь близок, что даже у него покадрово сжимаются-разжимаются фаланги пальцев. Хоть кисти не дрожат. Всё в порядке. Боги не могут бояться, напоминает он себе. Это надо только пройти.       И если удастся, по окончанию предстоящих процессов и немного большего, Дотторе произведёт с Сошедшей обмен в конце её путешествия по Тейвату: рождённое, но не кровное, на родной для организма кусочек пазла. Пусть забирает часть себя и другие открытки-презенты, кроме одного. Сделка видится ему поразительно честной. Ведь так?