Вышка

За окнами темнело быстро — в тайге закат не длится, как в городе. Солнце просто проваливается за горизонт, и через пятнадцать минут уже ничего не видно. Линч сидел на ступеньках лестницы, смотрел в темноту. Джон возился внутри, пытался развести печку. Слышно было, как чиркают спички, как сыплются сухие щепки, редкое покашливание. — Не получается, — сказал Джон из темноты комнаты. Брюнет встал, зашёл, молча отодвинул его плечом, взял спички, сделал всё за минуту. Печка загудела, дрожащим оранжевым светом выхватила углы комнаты, тени на стенах. — Я думал, будет проще, — сказал он. — Что именно? — уточнил журналист. — Да всё. Приехали, посмотрели, узнали, уехали. Красивый материал для книги. А тут… — он обвёл рукой комнату, — тут не материал. Тут реально страшно. Линч сел напротив, тоже уставился в печку. Они молчали долго. Минут пятнадцать. Слышали только потрескивание дров и своё дыхание. Потом журналист спросил: — Ты боишься? Джон помедлил. Не спешил отвечать: — Да. А ты? Линч хотел сказать «нет», потому что всегда говорил «нет» на такие вопросы. Но здесь, на этой вышке, в этом лесу, врать было глупо. — Тоже, — сказал он. И это был первый раз, когда он признался в страхе вслух. Джон взглянул на него. Долгим, изучающим взглядом. Линч не отвёл глаз. Так они сидели — под шум печки и треск дров, пока за окном не стало совсем чёрным, а огонь в печке не начал умирать, превращаясь в угли. Ночью шатен заснул быстро. Усталость взяла своё. Зеленоглазый не спал. Он сидел у окна, приоткрыв форточку, слушал лес. Пахло сыростью, хвоей и всё тем же сладковатым запахом, что на потолке. Только снаружи он был сильнее. Около двух ночи Линч услышал звук. Не шаги. Не голос. Что-то другое — низкое, гудящее, как если бы огромная пчела застряла в стеклянной банке. Звук шёл снизу, из-под вышки. Он нарастал, держался несколько секунд и затихал. Потом снова. И снова. Парень не пошевелился. Только сжал пальцами подоконник. Джон спал, не просыпаясь.

***

Они прожили на вышке четыре дня. Ходили вокруг, записывали координаты странных мест — где трава лежала не туда, где на деревьях были разрывы коры слишком правильной формы, где земля проваливалась под ногами, хотя под ней была твёрдая порода. Джон почти не разговаривал. Он ходил за Линчем как тень, смотрел, запоминал. Иногда доставал свой блокнот и делал наброски — не словесные, не описания, а схемы. Как растут деревья вокруг вышки. Как падают тени. Где гуще туман по утрам. К вечеру пятого дня они впервые за всё время поднялись на верхнюю площадку. Отсюда тайга была видна как на ладони. Бесконечное море зелёного, в котором кое-где проглядывали жёлтые и красные пятна — берёзы, осины, рябина. Закат разгорался медленно. Солнце опускалось, и небо над лесом становилось сначала розовым, потом багровым, потом фиолетовым у самого горизонта. Писатель прислонился к перилам и глубоко вдохнул. — Жаль, что здесь не живут — сказал он — здесь красиво. Линч стоял рядом, смотрел не на небо, а вниз. В ту сторону, где темнела река — узкая лента, блестящая между сосен. И тут он увидел огонь. Сначала один. Маленький, жёлтый, дрожащий. Слишком яркий для костра — и слишком правильной формы. Не факел. Не лампа. Что-то другое. Потом загорелся второй. Третий. Они встали в круг — ровный, как циркулем очерченный, и начали двигаться. Медленно. В такт. Человеческие фигуры — Линч разглядел их силуэты на фоне заката — шли по кругу, то сближаясь, то расходясь. В руках у них было что-то, что отражало последний свет — металл или стекло. Джон тоже увидел. Перестал дышать. — Это люди? — спросил он шёпотом. — Люди — ответил зеленоглазый. — Они нас увидят? Журналист поднял глаза к небу. Солнце почти село. Ещё несколько минут — и тайгу накроет темнота. Там, внизу, сейчас останется только их круг и отблески углей. — Ещё нет, — сказал Линч. — Но через полчаса они зажгут факелы. И тогда увидят вышку. Увидят свет в окнах. Увидят нас. Они стояли, прижавшись плечами, и смотрели вниз, пока последний кусочек солнца не исчез за горизонтом. А вышка погрузилась во тьму. Огни в лесу стали ярче.

***

Линч не помнил, как уснул. Просто в какой-то момент темнота за окном стала серой, а потом розовой — рассвет пробивался сквозь тайгу мутными, больными лучами. Он сидел на полу, прислонившись спиной к топчану. Колени поджаты к груди. Руки сцеплены на затылке — так он держался, чтобы не трястись. Потому что внутри всё тряслось. Джон лежал на боку, лицом к нему. Не спал. Глаза открытые, большие, с красными прожилками. Смотрел на Линча не отрываясь, но не говорил ничего. Только дыхание было слышно — частое, но уже ровное, не то что ночью. Ночью очкарик дышал так, будто бежал марафон, даже когда они уже сидели взаперти. Линч тогда положил руку ему на плечо — просто чтобы почувствовать, что живой. Шатен не отодвинулся. Наоборот, накрыл пальцы журналиста своей ладонью. Тяжёлой, потной, горячей. И держал, пока дыхание не выровнялось. Сейчас Линч смотрел на эту руку — очкарик убрал её, когда начал проваливаться в сон, но на плече осталось тёплое пятно. Сквозь ткань куртки. Сквозь кожу. До костей.

***

Он медленно поднялся. Кости ныли — от напряжения, от того, что всю ночь просидел в одной позе. Половицы скрипнули под ногами. Линч остановился, прислушался. Тишина. Ни шагов. Ни гула. Только лес — редкие птицы, далёкий стук дятла, ветер в кронах. Шатен шевельнулся, сел, потёр лицо ладонями. Линч подал ему флягу с водой. Джон взял, пил медленно, не отрываясь, горло ходило в такт глоткам. Потом вернул флягу и посмотрел на зеленоглазого. В его взгляде было что-то новое. Не уважение — раньше. Не страх — тоже был. А что-то другое. Тёплое. Близкое. Как будто они разделили что-то, что нельзя рассказать словами. Линч отвернулся первым.

***

Они целый день готовились к ночи. Линч разложил на столе всё, что у них было: налобный фонарь запасные батарейки, замотал в полиэтилен — мало ли, лезть в воду, маленький ручной фонарь Джона (почти дохлый, но пусть будет), диктофон, ножи, верёвку. Джон сидел на топчане и наблюдал за ним. Он уже не задавал вопросов. Не спрашивал «зачем», «стоит ли», «а если нас увидят». Просто смотрел, как Линч перебирает вещи, раскладывает по карманам, взвешивает каждую деталь. И брюнет чувствовал этот взгляд спиной, затылком, каждым нервом. Не давящий. Просто — присутствие. Тёплое, живое. А потом, Джон подошёл. Он без слов взял со стола верёвку, отрезал два куска и начал обматывать рукоятки ножей. Чтобы не скользили в потной руке. Линч смотрел на его пальцы — грубые, неуклюжие, но старательные. Джон заметил взгляд на себе и поднял глаза. Улыбнулся уголком губ. — Ты чего? — спросил тихо. — Ничего — ответил журналист и отвернулся, возвращаясь к фонарям. Но внутри что-то шевельнулось. Где-то под рёбрами. Тёплое, как тот отпечаток ладони на плече.

***

Они вышли на крыльцо за час до темноты. Солнце уже коснулось горизонта. Лес стал оранжевым, потом багровым, потом фиолетовым — оттенки сменяли друг друга так быстро, что глаз не успевал привыкнуть. Линч стоял, облокотившись о перила, смотрел в ту сторону — где ночью горели огни. Джон стоял рядом. Плечом к плечу. Линч заметил, что дышит в такт с ним. Не специально. Просто так получилось. Джон достал сигарету, закурил. Дым уходил вверх, таял в оранжевом небе. Линч следил за ним боковым зрением, пока Джон не повернул голову и не поймал его взгляд. — Ты чего? — спросил писатель. — Смотрю, — ответил Линч. — На что? Линч не ответил. Губы сами сложились в почти незаметную улыбку. Джон отвернулся, но Линч заметил, как порозовели его уши. От холода, конечно. Ну да. Конечно.