Клуб 27

“Homo toties moritur, quoties amittit suos”

«Человек умирает столько раз, сколько теряет близких.»

Есть воспоминания, которые человек хранит как сокровища. А есть те, что остаются внутри как осколки стекла — сколько бы лет ни прошло, они всё равно режут изнутри. Для Чонгука таким воспоминанием был вечер, когда он потерял Техёна. Иногда ему казалось, что именно в тот день его жизнь закончилась, а всё, что происходило после, было лишь медленным эхом человека, которым он когда-то был. За два года до больничной палаты. Корея утопал в дождях. Холодный ноябрьский ветер гонял по улицам мокрые листья, а неон вывесок отражался в лужах размытыми цветными пятнами. Чонгук ненавидел такую погоду раньше. Техён — наоборот, любил. — Дождь делает город честнее, — часто говорил он. — Люди перестают прятаться за красивыми улицами. Всё становится настоящим. Тогда он смеялся над его странными фразами. Теперь он бы всё отдал, чтобы услышать их снова. В тот вечер они возвращались домой после позднего ужина. Техён держал его за руку и рассказывал что-то про детскую комнату. Он был на пятом месяце беременности и уже спорил с ним о цвете стен, игрушках и музыке, которую будет слушать ребёнок. — Никакого тяжёлого рока в три года, Чонгук, — сказал Техён строго. — Это дискриминация отца, — фыркнул альфа. — Это забота о психике ребёнка. — Тогда пусть слушает классику. Или сразу мои соло — пусть растёт с хорошим вкусом. Техён засмеялся. Его смех всегда был живым — не идеальным, не тихим, а настоящим. Именно за это он его и любил. Техён никогда не пытался быть красивым для мира. Он просто был собой. Чонгук остановился посреди тротуара и осторожно положил ладонь ей на живот. — Слышишь? — сказал он серьёзно. — Твой отец — легенда. — Твой отец — идиот, — ответил Техён сквозь смех. Он поцеловал Техёна в лоб. В тот момент он был счастлив так сильно, что это даже пугало. Раньше Чонгук думал, что музыка — самое важное в его жизни. Сцена. Свет. Толпы людей, выкрикивающих имя группы, Diablo. Гитара в руках. Адреналин. Свобода. Но рядом с Техёном всё это стало второстепенным. Он был человеком, рядом с которым ему не нужно было быть рок-звездой. Не нужно было притворяться сильным, харизматичным, вечным любимцем публики. С ним он мог быть просто Чонгуком. Уставшим. Тревожным. Настоящим. Они дошли до небольшого перекрёстка возле круглосуточного магазина. Светофор загорелся зелёным. Техён крепче сжал его руку. — Кстати, — сказал он, — я всё ещё думаю, что будет девочка. — А я думаю — мальчик. — Почему? — Потому что он будет таким же красивым, как я. — Господи, бедный ребёнок… После появления Техёна, Чонгук всегда шёл гулять с ним за день до концерта. Это был их ритуал. Концерт Diablo закончился под оглушительный рёв толпы. Музыка всё ещё вибрировала в стенах арены, будто помещение не могло отпустить последние ноты. Люди кричали имя группы, вспышки телефонов сверкали ослепительными белыми точками, охрана с трудом удерживала фанатов у барьеров. Чонгук стоял за кулисами, тяжело дыша после выступления. Пот стекал по шее, пальцы всё ещё слегка дрожали от адреналина после последнего соло. — Ты сегодня их уничтожил, — усмехнулся басист группы, хлопнув его по плечу. — Они сами пришли уничтожаться, — хрипло ответил Чонгук. Смех. Обычная атмосфера после концерта.Но стоило ему поднять взгляд — всё остальное исчезло. Техён стоял чуть дальше возле коридора для персонала. Светлое пальто, мягкая улыбка. Он держал в руках стакан кофе и смотрел на него так, будто в этом шумном мире существовал только он один. И Чонгук невольно улыбнулся в ответ. — Вот теперь ты выглядишь живым, — сказал Техён, когда он подошёл ближе. — Потому что вижу тебя. Он закатила глаза с лёгкой улыбкой. — Ты ужасно драматичный. — Я рок-музыкант. Это часть профессии. Техён тихо засмеялся. Этот смех всегда действовал на него одинаково — успокаивал быстрее любого лекарства. Чонгук осторожно положил ладонь ему на живот. Пятый месяц. Иногда он не мог поверить, что станет отцом. Они выходили через служебный выход почти последними. Ночь была холодной. Возле ограждений всё ещё толпились фанаты — человек двадцать, может больше. Кто-то держал плакаты, кто-то их фотографии, кто-то просто надеялся увидеть группу хотя бы на секунду. — Джей-Кей! — МОЖНО ФОТО?! — Я ЛЮБЛЮ ТЕБЯ! Он привычно улыбнулся. Охрана сразу двинулась ближе, но Чонгук поднял руку. — Всё нормально. Он всегда останавливался ради фанатов. Всегда. Потому что когда-то сам был мальчишкой, который мечтал встретить любимого музыканта. Он начал раздавать автографы. Техён стоял рядом, терпеливо ожидая, иногда мягко улыбаясь особенно взволнованным подросткам. Но потом Чонгук заметил девушку в самом конце толпы. Она не кричала. Не улыбалась. Просто смотрела. Слишком пристально. Тёмные волосы падали ей на лицо, в руках она сжимала старый потёртый альбом Diablo. И было что-то в её взгляде неправильное. Чонгук едва заметно нахмурился. — Джей-Кей! — окликнул кто-то другой, протягивая маркер. Он отвлёкся всего на секунду. А когда снова поднял взгляд — девушка уже стояла ближе. Слишком близко. — Ты не должен быть с ним, — вдруг сказала она. Толпа вокруг чуть притихла. Техён удивлённо посмотрела на неё. — Простите? Девушка проигнорировала его. Она смотрела только на Чонгука. — Раньше ты был другим, — голос дрожал. — Настоящим. А теперь… теперь ты принадлежишь ему. Охрана сразу напряглась. — Мисс, отойдите назад, пожалуйста, — сказал один из охранников. Но девушка словно не слышала. — Он всё испортил, — продолжала она. — Музыку. Тебя. Всё. Чонгук сделал шаг вперёд. — Послушай, тебе нужно успокоиться, хорошо? И именно в этот момент он увидел блеск металла. Нож. Всё произошло слишком быстро. Крик. Резкое движение. Фанаты отшатнулись в панике. Девушка бросилась вперёд прямо на Техёна. — ТЫ НЕ ЗАСЛУЖИВАЕШЬ ЕГО! Чонгук успел только схватить Техёна и попытаться закрыть его собой. Резкая боль вспыхнула в боку. Но почти сразу пришёл ужас куда страшнее собственной боли. Потому что он услышал его крик. Крик Техёна прорезал ночь так резко, что у Чонгука внутри всё оборвалось. На секунду мир словно перестал двигаться. Он чувствовал только: — его тело в своих руках, — жгучую боль в боку, — и горячую кровь. Слишком много крови. — ТЕХЁН! Толпа взорвалась паникой. Кто-то закричал. Кто-то бросился бежать. Кто-то начал снимать происходящее на телефон. Вспышки камер ослепляли. Охрана повалила девушку на землю, но Чонгук почти не видел этого. Всё его внимание было приковано к Техёну. Он медленно оседал у него в руках. Белое пальто окрашивалось красным. — Нет… нет, нет, нет… — его голос сорвался. Он опустился вместе с ним на холодный асфальт, прижимая ладонь к ране. Руки дрожали так сильно, что он едва мог удерживать давление. — Посмотри на меня, — задыхаясь говорил он. — Техён, пожалуйста, смотри на меня… Его дыхание было рваным. Испуганным. Боже. Он боялся. И именно это убивало его сильнее всего. — Чонгук… — прошептал он. — Всё хорошо. Слышишь? Всё будет хорошо. Скорая уже едет. Он говорил слишком быстро, почти истерично. Как человек, который пытается удержать реальность словами. Его глаза были приоткрыты. Дыхание — рваное, слабое. — Чонгук… — прошептал он. — Всё хорошо, слышишь? Сейчас приедет скорая. Всё будет хорошо, любовь, пожалуйста… Он говорил слишком быстро, слишком испуганно. Как человек, который уже понимал правду, но пытался перекричать её словами. Техён дрожащей рукой коснулся его щеки. — Мне страшно… И вот тогда Чонгук сломался впервые в жизни. Потому что он понял: Он не может её спасти. — Нет, нет, нет… пожалуйста… — голос Чонгук дрожал так сильно, что слова едва можно было разобрать. Вокруг начали собираться люди. Кто-то кричал, вызывая скорую. Кто-то снимал происходящее на телефон. Кто-то просто смотрел. Чонгук ненавидел их всех в этот момент. — Не смейте смотреть! — сорвался он, не поднимая головы. — Помогите лучше! Но люди всегда теряются рядом с чужой трагедией. Они умеют наблюдать боль. Не разделять её. Техён тяжело дышал. Каждое его дыхание звучало так, будто причиняло ему невыносимую боль. — Посмотри на меня, — говорил Чонгук, почти умоляя. — Не закрывай глаза. Слышишь? Не смей. Техён пытался улыбнуться. Господи, даже сейчас он пытался его успокоить. — Ты плачешь… — прошептал он. Только тогда Чонгук понял, что по его лицу действительно текут слёзы. Он даже не почувствовал этого. — Конечно плачу! — голос сорвался. — Ты ранен, Техён! Просто… просто держись, хорошо? Ради меня. Ради ребёнка. При слове «ребёнок» его пальцы дрогнули. Чонгук почувствовал, как внутри всё похолодело. Нет. Нет. Только не это. Он посмотрел вниз. Крови было слишком много. Слишком. — Скорая уже едет! — крикнул кто-то неподалёку. Но Чонгук почти не слышал окружающий мир. Всё сузилось до его лица. До его дыхания. Да его запаха вишни. До страха в его глазах. Он наклонился ближе, прижавшись лбом к его лбу. — Помнишь, ты хотел на море? — быстро говорил он, задыхаясь. — Мы поедем. Куда угодно, слышишь? Франция, Италия, Япония — куда захочешь. Только не уходи сейчас. Пожалуйста. Я сделаю всё. Техён смотрела на него так, будто пыталась запомнить. Будто уже знал то, чего он ещё не принимал. — Ты был моей лучшей частью… — прошептал Техён. — Нет. Нет, не говори так! Не надо так говорить! Его глаза медленно начали терять фокус. — Техён? Чонгук почувствовал настоящий ужас. Не страх. Не панику. Ужас. Животный, первобытный ужас человека, который видит, как у него на руках умирает весь его мир. — ТЕХЁН! Сирены скорой наконец прорезали воздух. Люди расступились. Медики подбежали к ним почти бегом. — Отойдите, сэр! — Нет! Я не уйду! — Нам нужно работать! Его буквально оттащили от него. Чонгук сопротивлялся, кричал, пытался вырваться обратно. — Пожалуйста! Спасите его! Она беременен! Пожалуйста! Один из врачей уже делал массаж сердца. Второй готовил оборудование. — Давление падает! — Пульс слабый! — Готовьте носилки! Чонгук стоял под дождём, весь в его крови, и чувствовал, как его собственная душа разрывается на части. Мир вокруг продолжал двигаться. Машины. Люди. Сирены. Светофоры. Как будто вселенная не понимала, что сейчас происходит конец света. Для него — точно. В больнице всё превратилось в размытую, страшную ленту времени. Коридоры. Белый свет. Чьи-то голоса. Чьи-то руки на его плечах. Кто-то задавал вопросы, но он почти ничего не слышал. — Вы муж? — Какой срок беременности? — Есть аллергии? Он отвечал автоматически. Как машина. Потому что если бы он начал чувствовать — он бы не выдержал. Юнги вызвали почти сразу. Когда он появился в больнице, Чонгук сидел на полу у стены, глядя в одну точку. — Чонгук! — Юнги подбежал к нему. — Господи… Он замер, увидев кровь на одежде друга. — Где Техён?! Чонгук медленно поднял глаза. И Юнги понял всё без слов. — Нет… — прошептал он. Чонгук попытался что-то сказать, но голос не вышел. Губы дрожали. — Я не смог… — наконец выдавил он. — Я не смог их защитить… Юнги сел рядом и крепко обнял его. И тогда Чонгук начал плакать по-настоящему. Не тихо. Не сдержанно. Он ломался у него на руках, как человек, внутри которого больше не осталось ничего живого. — Он боялся… — задыхался он. — Он сказал, что ему страшно, а я… я ничего не сделал… Юнги только сильнее прижал его к себе. Иногда слова бесполезны. Иногда единственное, что можно сделать для человека, — остаться рядом, пока рушится его мир. И именно в ту ночь Чонгук впервые подумал о смерти. Не как о страхе. А как о единственном способе прекратить боль. Ночь в больнице тянулась бесконечно. Часы на стене двигались слишком медленно, будто время издевалось над ним. Каждая минута становилась новой пыткой. Чонгук сидел, согнувшись вперёд, локти упирались в колени, а пальцы были сцеплены так сильно, что побелели костяшки. На его руках всё ещё оставалась кровь Техёна. Он не мог заставить себя смыть её. Будто если кровь исчезнет — исчезнет и Техён. Юнги сидел рядом молча. Иногда приносил воду. Иногда пытался что-то сказать, но слова растворялись в тяжёлой тишине. Чонгук почти ничего не слышал. В голове снова и снова крутились последние секунды. Мне страшно… Этот голос не прекращался. Он слышал его в шуме кондиционеров, в звуке шагов врачей, в собственном дыхании. Мне страшно… Чонгук закрыл лицо руками. — Я должен был умереть вместо него, — хрипло сказал он. — Не говори так, — сразу ответил Юнги. — Почему? Это правда. Юнги повернулся к нему. В его глазах была усталость и боль — чужая боль, которую он пытался разделить. — Я должен был закрыть её лучше… — Это не ты! — ЭТО Я! Он ударил кулаком по стене. Слишком сильно. Слишком отчаянно. Потом ещё раз. И ещё. Пока его не остановили. Потому что иначе он бы разбил руку до костей. — Ты не виноват, — сказал Юнги уже тише, удерживая его. — Слышишь? Ты не виноват. Но Чонгук его не слышал. В его голове снова и снова проигрывалась одна и та же секунда: Нож Крик Кровь И его глаза Юнги только сейчас заметил что его друг тоже ранен. Он шагнул ближе. — Ты ранен, тебе нужно… — МНЕ ПЛЕВАТЬ! Эхо пронеслось по коридору. Люди обернулись. Чонгук сделал шаг вперёд, но пошатнулся — боль в боку ударила резко, заставляя его согнуться. Юнги подхватил его. — Слушай меня, — тихо, но жёстко сказал он. — Ты сейчас ничего не сделаешь. Ни ему, ни себе. Понимаешь? Юнги позвал медсестру указав на ранение друга. Медсестра ахнула и побежала за доктором, он прибежал моментальном. Осмотрев Чонгука он начал наспех зашивать рану на боку в коридоре ведь Чонгук отказывался уходить от дверей операционной. Зашив доктор повернулся к Юнги. — Поверхностное ранение, жить будет. Юнги облегчённо вздохнул. — Спасибо доктор. Тот пожал Юнги руку и ушёл. Время в больнице перестало существовать. Прошёл час. Два. Три. Чонгук сидел в коридоре, согнувшись, держась за голову. Кровь на одежде начала темнеть. Юнги был рядом всё это время, не отходил ни на минуту. Иногда приносили новости. — Он в тяжёлом состоянии. — Потеря крови значительная. — Мы делаем всё возможное. Каждое слово било по нему как новый удар. Но самое страшное было не это. Самое страшное было ожидание. Когда ты уже знаешь, что мир рушится, но он ещё не успел рухнуть окончательно. И ты просто сидишь внутри этой паузы. Двери операционной открылись. Оба вскочили одновременно. Врач выглядел уставшим. Очень уставшим. И этого было достаточно, чтобы внутри Чонгука всё рухнуло ещё до слов. — Мне жаль, — тихо произнёс врач. — Мы сделали всё возможное. Нет. Нет. Нет. Этого слова не могло существовать. Чонгук смотрел на врача так, будто просто не понимал язык, на котором тот говорит. — Ребёнка тоже не удалось спасти. Мир остановился. Не метафорический. Не красиво, как в книгах. По-настоящему. Будто кто-то вырвал звук, воздух и само время. Чонгук почувствовал, как ноги подкашиваются. Юнги успел подхватить его прежде, чем он рухнул на пол. — Чонгук… Чонгук, дыши… Но он не слышал. Перед глазами было только лицо Техёна. Его смех. Его голос. Его руки. И мысль, что он больше никогда этого не увидит. Никогда. Слово «никогда» оказалось страшнее смерти. Он начал задыхаться. Воздуха не хватало. Грудь сдавило так сильно, будто рёбра ломались изнутри. — Спокойно! — врач быстро подошёл ближе. — У него паническая атака. Но Чонгук уже не контролировал себя. — Нет… — шептал он. — Нет… пожалуйста… пожалуйста… Он не понимал, к кому обращается. К врачам. К Богу. К судьбе. К кому угодно, кто мог бы вернуть его. Но никто не вернул. Позже Юнги отвёз его домой. Точнее — привёз тело человека, в котором больше не осталось жизни. Чонгук сидел на пассажирском сиденье неподвижно, глядя в окно. Город за стеклом казался чужим. Люди смеялись возле пабов, кто-то держался за руки, кто-то спорил на автобусной остановке. Как они могут жить дальше? Как мир вообще смеет продолжаться? Когда они вошли в квартиру, тишина ударила сильнее любого крика. На диване лежал детский каталог, который Техён листал утром. На столе стояла кружка, из которой он пил чай. На холодильнике висел снимок УЗИ. Чонгук подошёл ближе. Маленькое размытое изображение. И подпись маркером: «Малыш Диабло.» Техён написал это смеясь. Чонгук медленно сорвал снимок с холодильника и прижал к груди. И впервые за всю ночь он закричал. Не просто заплакал. Закричал так, будто внутри него рвалось что-то живое. Юнги стоял в стороне, не зная, как помочь. Потому что иногда чужая боль настолько огромна, что рядом с ней чувствуешь себя беспомощным ребёнком. Чонгук опустился на пол прямо возле кухни, сжимая снимок. — Я не хочу жить без неё… — прошептал он. Эти слова были тихими. Но именно они напугали Юнги сильнее всего. Потому что он понял: Это не просто горе. Это начало падения. И если он не удержит друга сейчас — однажды потеряет его тоже. Тишина в квартире была не такой, как раньше. Раньше она была домашней — тёплой, живой, наполненной мелочами: шагами Техёна по кухне, тихим смехом, музыкой из колонок, его голосом, который всегда звучал чуть громче, чем нужно. Теперь тишина была другой. Пустой. Как будто дом перестал быть домом и стал просто коробкой, в которой кто-то забыл выключить жизнь. Чонгук сидел на полу в детской комнате. Он не знал, сколько времени прошло. Минуты потеряли смысл. Часы перестали существовать. На стене висел незаконченный рисунок — Техён рисовал его утром. Маленький силуэт семьи. Три фигурки. И рядом солнце. Он всегда рисовал солнце. — Чтобы даже в плохие дни было тепло, — говорил он. Чонгук медленно провёл пальцами по зарисованной стене. И вдруг резко сжал руку в кулак. — Нет… — выдохнул он. — Нет, нет… Он не плакал сначала. Просто сидел. Смотрел. Будто мозг отказывался принимать информацию. А потом пришло. Сразу. Слишком резко. И его тело будто сломалось. Он согнулсяэ, и наконец закричал. Не красиво. Не театрально. А так, как кричит человек, у которого внутри больше нет ничего, кроме боли. — Техён! Голос сорвался, стал хрипом. Он ударил кулаком по полу. Один раз. Потом ещё раз. Пока костяшки не начали гореть. — Вернись… — прошептал он уже тише. — Пожалуйста… я всё исправлю… я сделаю что угодно… Но в ответ была только тишина. И это было хуже любого ответа. Юнги вошёл позже. Он долго стоял в дверях, не решаясь подойти. Чонгук сидел, прислонившись к стене, с опущенной головой. Рядом — разбросанные вещи: носочи, детская одежда. Всё, что должно было стать будущим. И не стало. — Чонгук… — тихо позвал Юнги. Тот не ответил. Юнги медленно подошёл и сел рядом. — Ты должен… хотя бы поесть что-то. — Зачем? — голос был пустой. — Потому что ты жив. Чонгук усмехнулся. Горько. Криво. — Это ошибка. Юнги замолчал. Он не спорил. Потому что понимал: сейчас спорить бесполезно. Когда человек в таком состоянии, логика не работает. Работает только боль. — Они… — Чонгук сглотнул. — Они сняли это. Юнги нахмурился. — Что? — Всё. — он медленно поднял взгляд. — Там были камеры. Телефоны. Они снимали, как он умирает. Тишина. Даже Юнги не нашёл сразу, что сказать. Чонгук сжал пальцы. — Он умирала, а они снимали. Голос стал тише. — Я слышал щелчки камер. Даже когда держал его… Он замолчал. Потому что дальше слова не шли. Потому что дальше была только ненависть. Похороны прошли под серым небом. Чонгук почти ничего не запомнил из того дня — только холод. Пронзающий, липкий холод, который будто поселился внутри него навсегда. Люди подходили, что-то говорили, обнимали его, выражали соболезнования, но слова превращались в бессмысленный шум. Мне жаль. Он был прекрасным человеком. Держись. Как можно держаться, когда тебя самого больше нет? Юнги всё время был рядом. Он отвечал на вопросы, следил, чтобы Чонгук хотя бы пил воду, отводил слишком навязчивых журналистов. Потому что журналисты появились почти сразу. Фанаты тоже. Некоторые приносили цветы. Некоторые плакали. А некоторые… Некоторые обвиняли. — Если бы он не сделал его публичным, этого бы не случилось. — Diablo должен был оставаться только музыкой. — Он отвлекала его. Юнги чуть не ударил одного парня за эти слова. Но Чонгук даже не реагировал. Он стоял возле могилы Техёа, смотрел на его фотографию и чувствовал только пустоту. На снимке он улыбался. Живой. Счастливый. Невозможно было поверить, что под землёй теперь лежит человек, который ещё неделю назад спорил с ним о цвете детской комнаты. Когда люди начали расходиться, Чонгук остался стоять неподвижно. Юнги подошёл ближе. — Пойдём домой. — Это больше не дом, — тихо ответил Чонгук. Ветер тронул его волосы. Он выглядел так, будто постарел на десять лет за несколько дней. — Тогда поедем ко мне, — предложил Юнги. — Чимин приготовит ужин. Элис будет рада тебя видеть. При имени Элис что-то дрогнуло в лице Чонгука. Боль. Он отвернулся. — Я не могу видеть детей. Юнги замолчал. Он понимал. Господи, как же он понимал. Следующие месяцы стали медленным разрушением. Чонгук перестал выходить из квартиры. Сначала отменил несколько интервью. Потом концерты. Потом вообще перестал отвечать группе. Музыка умерла вместе с Техёном. Гитары пылились в углу, они были как забытые тела прошлого. Студия молчала. Иногда Юнги приходил и находил Чонгука сидящим на полу в полной темноте. Без музыки. Без телевизора. Без света. Просто сидящим. Будто он ждал чего-то. И Юнги знал чего. Смерти. — Ты ел сегодня? — спрашивал он. — Не помню. — Ты спал? — Не знаю. Иногда Чонгук не мылся по несколько дней. Иногда забывал выключить воду. Иногда пил слишком много. Иногда просто смотрел в стену часами. Депрессия не выглядела красиво. Она не была поэтичной. Она была грязной, страшной и медленно убивающей. Но хуже всего были ночи. Потому что именно ночью Чонгук слышал Техёна особенно ясно. Его смех. Его шаги. Его запах. Иногда ему казалось, что он сейчас выйдет из спальни и скажет: «Ты опять не спишь?» И тогда на несколько секунд сердце начинало биться быстрее. А потом приходила реальность. Пустая половина кровати. Тишина. И осознание, что его больше нет. Юнги не мог смотреть на такого друга и один из дней силой потащил его к себе домой. Ночью Чонгук не спал. Он сидел на кухне у Юнги, не включая свет. Юнги тоже сидел вместе с ним. Чонгук смотрел на свои руки. Он всё ещё чувствовал кровь которую не смог смыть тогда. Она будто осталась внутри. Не на коже. А глубже. — Если бы я не был знаменитым… — прошептал он. Юнги поднял голову. — Не начинай. — Если бы не сцена… не фанаты… он был бы жив. — Это не ты сделал. — Это из-за меня он стоял там. Голос дрожал. — Я привёл его в этот мир. Юнги подошёл ближе, сел напротив. — Ты любил его. Чонгук медленно поднял глаза. И в них было что-то страшное. Не злость. Не боль. Пустота. — Это его не спасло. И впервые Юнги понял: Это только начало. Потому что человек, который перестаёт верить, что его можно простить… Начинает исчезать. Медленно. Изнутри. Зима пришла незаметно. Корея стала серым, мокрым и бесконечно холодным. Витрины магазинов уже украшали гирляндами, люди покупали подарки, смеялись, спешили домой к семьям. Город готовился к Рождеству. Чонгук ненавидел каждый огонёк. Потому что весь мир вокруг продолжал жить так, будто ничего не произошло. А у него внутри всё ещё стояла та ночь. Тот перекрёсток. Тот крик. Иногда он ловил себя на мысли, что уже не помнит звук голоса Техёна идеально. И это пугало его сильнее смерти. Человек умирает дважды. Первый раз — когда перестаёт дышать. Второй — когда его голос стирается из памяти тех, кто остался. Чонгук боялся второго больше всего. Время перестало быть временем. Оно стало чем-то вязким, тянущимся, как густая вода, в которой невозможно ни утонуть, ни выбраться. Мир продолжал вращаться, но Чонгук больше не был его частью — он просто существовал внутри него, как ошибка системы, которую никто не исправил. Юнги пытался оставаться рядом. Сначала часто. Потом почти постоянно. Но даже он не мог удержать человека, который перестал хотеть, чтобы его удерживали. Время шло. Недели были тихими. Опасно тихими. Чонгук почти не говорил. Почти не ел. Почти не спал. Иногда Юнги находил его сидящим на полу в одной и той же позе — спиной к стене, взгляд в одну точку, будто он пытался найти там ответ, которого не существовало. Квартира стала другой. Шторы всегда закрыты. Музыка исчезла. Телефон вибрировал постоянно. Сообщения. Интервью. Группа. Менеджеры. Фанаты. Но Чонгук не отвечал. Пока однажды не отключил телефон совсем. — Ты не можешь просто исчезнуть, — сказал Юнги, стоя у его двери. Чонгук открыл не сразу. Когда открыл — выглядел так, будто не спал несколько дней подряд. — Уже исчез, — спокойно ответил он. И захлопнул дверь. Через месяц началось другое. Не тишина. А разрушение. Сначала алкоголь. Не демонстративно. А тихо. Бутылка на кухне. Потом ещё одна. Потом ящик. Юнги находил их и молча выливал. Чонгук не спорил. Он просто покупал новые. Потом появились ночи без сна. Он мог сидеть до утра, глядя в стену. Иногда — включал старые записи Diablo. И выключал через несколько секунд. Потому что не выдерживал собственного голоса. Потому что в этом голосе всё ещё был он… Тот, который не потерял его. Селф-харм начался незаметно. Сначала — просто царапины. Потом — глубже. Юнги заметил не сразу. Только однажды, когда Чонгук поднял рукав, чтобы налить себе воды, и Юнги увидел это. — Что это? — тихо спросил он. Чонгук посмотрел на руку так, будто видел её впервые. — Проверяю. — Что ты проверяешь? Пауза. — Жив ли я ещё. Юнги резко выдохнул. — Ты с ума сошёл… — Нет, — спокойно ответил Чонгук. — Я просто остался один. И в этом была вся проблема. Он говорил это не как драму. А как факт. Юнги не сдавался пытаясь донести мысль до друга. — Ты с ума сходишь, понимаешь это?! — Уже сошёл. Голос был абсолютно спокойным. Именно это пугало сильнее всего. Юнги посмотрел на друга и вдруг понял ужасную вещь: Чонгук больше не боролся. Когда человеку плохо — он плачет, злится, кричит. Когда человек сдаётся — он становится тихим. И Чонгук был слишком тихим. — Посмотри на меня, — сказал Юнги твёрдо. Тот медленно поднял глаза. — Ты не умрёшь. Не так. Я не позволю. Чонгук устало усмехнулся. — Ты не можешь быть рядом постоянно. Эти слова застряли у Юнги в голове. Потому что Чонгук был прав. Он не мог. У него был Чимин. Элис. Работа. Своя жизнь. И всё же мысль о том, что однажды он действительно может не успеть… сводила его с ума. — Тогда я найду способ, — сказал Юнги тихо. — Какой? Он замолчал. Потому что пока не знал ответа.