Серая зона

Май. Три года до войны. Городок Аоба — маленькая точка на карте префектуры Нагано. Тридцать тысяч жителей, две школы, один супермаркет, синьора-поезд, который приходит три раза в день. Летом здесь пахнет травой и рекой. Зимой — снегом и углём из печных труб. Юджи Итадори проснулся в пять утра, как всегда. Сначала он не открывал глаза — лежал и слушал. Тишина. Затем — кашель деда из соседней комнаты. Глубокий, надрывный, с мокротой. Два года, как эмфизема лёгких, и таблетки уже не помогают. Юджи сел на кровати. Старые деревянные половицы скрипнули. Кровать была ему мала — за полгода он вымахал на пять сантиметров и теперь упирался ногами в спинку. Под потолком, на верёвке, висела школьная форма. Сегодня выпускной. — Дед, ты пить будешь? — крикнул он, натягивая штаны. Дед не ответил. Только кашель. Юджи прошёл на кухню — три шага от комнаты. Дом был старым, фусума кое-где прорваны, и зимой сквозняки гуляли по всем комнатам, заставляя печку работать на пределе. На столе лежала вчерашняя газета — «Сингава Таймс», заголовок: «Новый виток напряжённости на границе». Юджи не читал. Ему было семнадцать, и политика его не интересовала. Он поставил чайник. Керамический, с трещиной на носике — дед разбил два года назад, когда упал в приступе кашля, а потом склеил, но трещина осталась, и теперь чай иногда капал на стол. Юджи любил эту трещину. Она говорила ему: «Всё можно починить». В комнату, волоча ноги, вошёл дед — Ватару Итадори. Ему было семьдесят два, но выглядел он на все девяносто. Кожа — пергаментная, щёки впалые, руки тряслись. Только глаза остались молодыми — острыми, цепкими, как у человека, который всю жизнь работал с металлом. — Выпускной сегодня, — сказал дед, садясь на стул. Дерево жалобно скрипнуло. — Ага, — Юджи налил чай в две потрескавшиеся кружки. — А вечером на стройку. Такеда-сан сказал, если я приду, возьмёт на полный день до сентября. — Учёбу не бросай, — дед дул на чай. — Техникум даст тебе специальность. Стройка не кормит всю жизнь, спина сядет. — Дед, у нас долги за твои лекарства. — Это моя проблема. — Ты моя проблема. — Юджи улыбнулся. Улыбка у него была широкая, тёплая — такими улыбаются люди, которые заставляют верить, что всё будет хорошо. — Поэтому я и иду на стройку. Дед хотел сказать что-то резкое, но закашлялся. Долго, сипло. В углу комнаты, на серванте, стояла фотография — бабушка, умершая пять лет назад. Рядом — портрет матери, которую Юджи не помнил. Она ушла, когда ему было три. Просто не вернулась однажды. Юджи знал, что все уходят. Но он всё равно держался за тех, кто рядом. После завтрака он переоделся. Школьная форма — тёмно-синий пиджак, белая рубашка, зауженные брюки — на нём сидела хорошо, хотя рукава были чуть коротковаты. Он взглянул на себя в мутноватое зеркало в прихожей. Взъерошенные розоватые волосы, многие думали, что крашеные, но это от природы, от матери, широкие скулы, нос с горбинкой — дед говорил, что у него лицо вора. Он улыбнулся зеркалу. Сегодня хороший день.

❀

Школа «Хикари», 8:20. Актовый зал был набит до отказа. Пахло потом, цветами, ученики дарили учителям хризантемы и гладиолусы, и чуть слышно — старым деревом паркета. Солнце пробивалось через высокие окна, и в воздухе плясали пылинки. Юджи сидел в третьем ряду, рядом с лучшим другом — Кенто Хаякавой. Кенто был полной противоположностью Юджи: низкий, коренастый, в очках с толстыми линзами, вечно с книгой научной фантастики под мышкой. — Итадори, ты проспал вчера математику, — шепнул Кенто, не поднимая глаз от программы выпускного. — Якумо-сенсей сказал, что поставит тебе три, если ты не пересдашь. А пересдача сегодня. — Пересдам, — Юджи зевнул. — Просто я до двух ночи крышу чинил, у нас в кухне текло. — Твой дед... — Знаю, знаю, надо брать мастеров. Но у нас нет денег. Впереди кто-то засмеялся. Юджи поднял глаза и увидел её — Рицу Аоки. Девушка с чёрными волосами до пояса и очень серьёзными глазами. Она обернулась, поймала его взгляд, улыбнулась — уголками губ — и отвернулась. Кенто хмыкнул. — Ты ей нравишься. — Не говори глупости. — Говорю то, что вижу. Она на тебя смотрит на каждой перемене. — Она на всех смотрит, она же староста. — Ты безнадёжен, Итадори. Директор, старик Исио Ноги, поднялся на сцену. Сухой, как вобла, в нелепой бордовой мантии, он начал речь о долге, чести, о светлом будущем и о том, что «вы, молодые люди, опора нации». Никто не слушал. В зале перешёптывались, кто-то тихонько играл в телефон. Юджи слушал. Не слова — музыку. Голос директора странно сочетался с доносящимся из открытого окна звуком стройки — там что-то долбили, и ритмичный стук отбойного молотка задавал перкуссию речи о светлом будущем. «Странно, — подумал Юджи. — Мы строим будущее на стройке. Буквально». После торжественной части — гимн, который никто не пел, просто открывали рты под фонограмму — поток учеников хлынул к выходу. Юджи задержался, помогая дежурным сложить стулья. Рицу Аоки появилась из-за колонны. — Итадори-кун. — Аоки-сан. — Ты на вечеринку идёшь? У Ямады дома. — Нет, мне на стройку. — Даже в выпускной? — на её лице промелькнуло что-то — удивление? разочарование? — Долги не ждут, — Юджи улыбнулся, но вышло кривовато. — Ясно. — Она помолчала. — Тогда... удачи. Она ушла, и Юджи какое-то время смотрел ей вслед, думая о том, что хорошо бы пригласить её в кино — но когда? В какой день? У него нет свободных дней. Объект — новый жилой комплекс в южной части Аобы. «Кристалл Хилл», двадцать четыре квартиры, с видом на реку. Юджи получил от мастера Такеды строительные перчатки и каску. — Итадори, сегодня бетон заливаем, — Такеда был бульдогоподобным мужиком с золотым зубом и вечной сигаретой в углу рта. — Ты на подсобке. Будешь таскать мешки с цементом и воду. Тяжело? Будет тяжело. Но плачу три тысячи в час. Три тысячи в час — это было много для подсобки. Юджи кивнул и пошёл к штабелям. Мешки с цементом были по тридцать килограммов. Юджи брал по два за раз — на плечи, как коромысло. К вечеру спина гудела, ладони стёрлись даже через перчатки, в ушах звон от бетономешалки. В перерыв, пятнадцать минут, хлеб и чай из термоса, украденного у деда, к нему подсел напарник — Кэйсуке Хигути. Хигути был старше на десять лет, с щетиной, похожий на медведя, добродушный и вечно жалующийся на жену и тещу. — Итадори-тян, ты зверь, — сказал он, жуя бутерброд. — Двадцать мешков перетащил за смену. Я столько в твоём возрасте не мог. — Надо, значит могу. — Хороший парень. Но смотри, не надрывайся. Такие, как ты, быстро сгорают. — Хигути понизил голос: — Я тут слышал, через месяц наш участок расширяют. Бригада из Окаямы приезжает. Работы больше, платить будут в полтора раза. — Я согласен. — А сказать по-человечески — «спасибо за предложение»? — Спасибо за предложение, Хигути-сан. Медведь хмыкнул и отхлебнул чая. В семь вечера Юджи получил расчёт: девять тысяч иен. Плюс пятнадцать тысяч за предыдущие смены — теперь у него было двадцать четыре тысячи. Этого хватит на лекарства для деда на две недели и на рис до конца месяца. Домой он возвращался на велосипеде. Вечерняя Аоба пахла ужином — жареной рыбой, мисо, карри. Кто-то смотрел телевизор, и через открытые окна доносились приглушённые голоса дикторов. Дед спал, когда Юджи зашёл. «Ну и хорошо», — подумал Юджи. Он тихо разулся, поставил чайник, съел остатки вчерашнего рагу. Потом сел за стол и открыл учебник математики, который надо было пересдать. Задачи не шли. Цифры плыли. Он откинулся на спинку стула, закрыл глаза и вдруг понял, что за весь день ни разу не подумал о будущем. О том, что хотел бы делать. О том, кем хочет стать. «Выжить бы, — пронеслось в голове. — Протянуть бы до сентября, когда техникум начнётся». Он не знал, что через три года эта мысль покажется ему детской.

❀

Мегуми Фушигуро ненавидел шум. Но именно в шуме он чувствовал себя в безопасности. Иглу — джаз-бар в подвале торгового центра «Сибуя 109» — гудел голосами, звоном стаканов, ритмичным шуршанием иглы по винилу. В воздухе пахло старым деревом, табаком, запрещённым, но хозяин плевал на запрет и чем-то сладковатым — вишнёвым кальяном из соседнего зала. Мегуми сидел за дальним столиком, перед ним нетронутый кофе, чёрный, без сахара. В руках — скетчбук. Карандаш летал по бумаге, оставляя штрихи — нервные, точные, злые. Он рисовал не людей и не пейзажи. Он рисовал мосты. Вот пролёт футуристического виадука, парящего над рекой. Вот консольная конструкция со стальными тросами, напоминающими паутину. Вот мост-трансформер, состоящий из модулей, которые можно разбирать и собирать вручную. Это было его лекарство от реальности. — Фушигуро, ты опять торчишь в углу, — к столику подошёл Рё Хасэгава — сокурсник Мегуми по техникуму, единственный человек, которого Мегуми терпел. Рё был рыхлый, вечно улыбающийся, с прыщавым лицом и душой ребёнка. — Пошли, там девчонки подошли. — Не хочу. — Ты вечно не хочешь. Фушигуро, тебе двадцать. У тебя нет девушки, нет друзей, кроме меня, и ты рисуешь мосты вместо того, чтобы танцевать. — Мосты стабильны. Мосты не предают. Мосты не уходят по утрам, не выпив кофе. — Боже, какой ты нудный. Рё плюхнулся напротив, пододвинул к себе кофе Мегуми и сделал глоток. Скривился. — Гадость. Как ты это пьёшь? — Никто не заставлял тебя пить. Бар гудел. На сцене пьяный саксофонист играл «Summertime» так, будто это был реквием по его детству. Мегуми рисовал, Рё болтал о том, что на следующей неделе сдача проекта по строительной механике, а он ничего не сделал, а Мегуми должен ему помочь, потому что они друзья — ай, поможешь? — Помогу, — коротко бросил Мегуми, не отрываясь от бумаги. — Ты лучший! — Рё шумно вздохнул. — Слушай, через месяц в Токийский университет строительства приезжают немцы, будут читать лекции по мостостроению. Я слышал, туда можно записаться. Пойдём? Мегуми остановил карандаш. — Запишись. Я посмотрю. — Ты должен пойти, Фушигуро! Твои мосты — это не каляки-маляки. Ты талант. Я в этом не смыслю, но даже я понимаю: то, что ты делаешь — это... ну, красиво. Красиво. Мегуми почти усмехнулся. Он не стремился к красоте. Он стремился к точности. К идеальному балансу нагрузки и опоры. К формуле, которая не даёт рухнуть. «Мост», — думал он, — «это обещание. Строитель обещает: я построил это так, что ты пройдёшь и не упадёшь. В этом мире, где всё рушится, мост держит». В десять вечера Мегуми вышел из бара. Улицы Сибуя слепили огнями реклам, криками зазывал, музыкой из сотни колонок. Толпа несла его, как щепку, но он шёл ровно, не сворачивая, пока не нырнул в переулок, где ждал его старенький «Тойота Хайлюкс» отца. В машине пахло бензином и дешёвыми сигаретами — отец курил «Lark», красные, крепкие. Мегуми сел за руль, завёл двигатель. Дорога до дома занимала сорок минут, почти всю — через ночной Токио, освещённый, как операционная, без единого тёмного пятна. Дом семьи Фушигуро находился в районе Адати, в старой части города, где дома были деревянными и жались друг к другу, как перепуганные. Снаружи — обшарпанная стена, табличка с фамилией, велосипед без колеса у входа. Внутри — чистота и порядок. Это отец, который каждое воскресенье драил всё до блеска. Когда Мегуми зашёл, в доме было тихо. Цумики, его младшая сестра, спала — слышалось её ровное дыхание за бумажной дверью. А отец сидел на кухне, перед ним кружка зелёного чая и сепукку — нет, просто старая газета. — Поздно, — сказал отец, не поднимая головы. — Был у Хасэгавы. — Опять этот Рё? Хороший парень, но неумеха. — Он будет архитектором. Талант в другом. Отец поднял глаза. Тоджи Фушигуро — бывший строитель, ныне водитель на хлебозаводе, с лицом, изрезанным глубокими морщинами, как трещины в бетоне после зимы. Он держался прямо, хотя плечи давно опустились под грузом жизни. — Ты ел? — спросил отец. — В баре были сэндвичи. — Сэндвичи — не еда. Я разогрею рагу. — Не надо. — Садись, я сказал. Мегуми сел. Отец встал, поставил на газ кастрюлю с рагу — говядина, картошка, лук, рецепт покойной матери. Пока еда грелась, он смотрел в окно. За окном — ночной Адати, редкие фонари, чёрные провалы переулков. — Ты слышал новости? — спросил отец. — Не слушаю. — Границу опять закрыли. Танки на той стороне. Мегуми промолчал. Политика его не касалась. Он строил мосты. — В моём возрасте, — продолжал отец, — я думал, что настоящая война кончилась с дедом. А теперь говорят, что мы на пороге новой. — Ты думаешь, начнётся? — Не знаю. — Отец выключил газ, разлил рагу по тарелкам. — Но когда говорят чиновники по телевизору «мы вынуждены ответить», это всегда плохо. Ели молча. Мегуми думал о том, что через месяц сдавать проект по сопромату, а у него не готова курсовая. Отец думал о своём — о работе, о долгах, о том, как дожить до пенсии. Перед сном Мегуми зашёл в комнату Цумики. Сестра спала, свернувшись калачиком, под одеялом с единорогами. Ей было четырнадцать, и она в последнее время стала тихой, замкнутой. Пропал её девичий смех, который разносился по всему дому. «Что-то случилось», — думал Мегуми, — «но она не говорит». Он знал, что не имеет права заставлять. Но внутри закипала злость на себя — за то, что не может защитить то единственное, что осталось в этом доме кроме отца. Он поправил на ней одеяло и вышел. Июнь. Техникум. Сдача проекта. Аудитория 407. Потолки высокие, окна выходят на стройку соседнего университета. Пахло пылью, бумагой, потом — здесь сидела вся группа, ожидая своей очереди. Мегуми сидел один — Рё сдал раньше и ушёл курить. На коленях — планшет с ватманом. Он не волновался. Проект был готов на сто процентов — расчёты нагрузок, сечения балок, узлы опор. Мост через реку Сумида — гипотетический, конечно. — Фушигуро, — вызвал преподаватель, профессор Каору Кобаяси, человек с лицом каменной статуи. Мегуми подошёл, развернул чертёж. Кобаяси долго смотрел. Потом: — Это ты сам делал? — Да. — Без чужой помощи? — Без. Кобаяси провёл пальцем по линии пролёта. — Здесь ошибка. Ты взял запас прочности 1,5. По нормативу — 2. Мост рухнет под нагрузкой. Мегуми похолодел. Он пересчитал в уме. — Вы правы. Я использовал старые нормы. Но даже при 1,5 конструкция выдержит статическую нагрузку, проблема в динамической — при сильном ветре или землетрясении. — А если через мост пойдёт колонна грузовиков? — Тогда расчётная нагрузка превысит критическую на 15 процентов. Мост не рухнет, но пролёт прогнётся. Нужно добавить рёбра жёсткости. Кобаяси нахмурился. Потом хмыкнул. — Переделаешь к пятнице. Чертёж идиотский, но ты единственный заметил ошибку. Остальные сдают как есть. Мегуми кивнул и вернулся на место. В душе — пустота. Не обида. Не злость. Просто усталость. На выходе из техников его нагнал Рё. — Ну что, Кобаяси тебя съел? — Сказал переделать. — Ох, жёстко. Пошли, купим кофе и пирожки. — Нет, я домой. — Фушигуро, ты серьёзно? Весь день сидеть дома с чертежами? Ты молодой, надо жить! Мегуми посмотрел на него. Рё замялся. — Ладно, ладно, домой так домой. Но в субботу ты идёшь со мной в бар. Я не спрашиваю — приказываю. Мегуми чуть качнул головой — что-то вроде кивка — и пошёл к автобусной остановке. По дороге домой он купил дешёвые булочки для Цумики и пачку сигарет для отца. Отец курил запрещённое, но Мегуми делал вид, что не замечает. Дома было тихо. Отец ещё не пришёл с работы. Цумики сидела в своей комнате. Мегуми приоткрыл дверь. — Я купил булочки. Цумики не обернулась. — Положи на стол, ладно? — Ты ела? — Ела. Она не ела. Он знал по голосу — тонкий, натянутый, как струна. — Поссорилась с кем-то в школе? — Всё нормально, Мегуми. Не лезь. Он мог бы надавить. Приказать. Но он помнил себя в её возрасте — ему тогда тоже говорили «не лезь», и он ненавидел это. — Если что — я здесь, — сказал он и закрыл дверь. Август. Токийский университет строительства. Лекция немецкого профессора. Он всё-таки пошёл. Рё уломал. Актовый зал Университета был забит до отказа. Мегуми сидел на галёрке, в одиночестве. Рё куда-то пропал с девушкой, с которой познакомился у лотка с кофе. Профессор — Юрген Штайнер, седой, с улыбкой младенца и глазами удава — читал лекцию на японском с ужасным акцентом, но Мегуми понимал каждое слово. «Мост — это не конструкция, — говорил Штайнер, показывая слайды. — Мост — это диалог с силой тяжести. Вы говорите земле: "Здесь пройдёт человек". А она отвечает: "Я попробую его столкнуть". А вы: "А я поставлю опоры"». Кто-то в зале засмеялся. Мегуми не смеялся. Он заворожённо смотрел на слайды — виадуки Швейцарии, акведуки Рима, мост Миллениум в Лондоне. После лекции Мегуми хотел уйти, но Штайнер заметил его скетчбук. — Молодой человек, покажите-ка. — Акцент, немецкая прямолинейность. Мегуми протянул скетчбук. Штайнер листал долго. Потом сказал: — Вы идиот. Мегуми окаменел. — Вы идиот, потому что рисуете мосты, которые невозможно построить. Здесь — пролёт 200 метров без промежуточных опор. Это требует композитных материалов, которых нет в массовом производстве. Здесь — узел крепления, который не выдержит ветра в этом направлении. А здесь, — Штайнер ткнул пальцем в рисунок парящего виадука, — здесь красиво, но бесполезно. Как искусство. — Есть разные определения пользы, — сказал Мегуми, и голос его не дрогнул. Штайнер посмотрел на него поверх очков. — Дерзкий. Это хорошо. Приходите ко мне на семинар в сентябре. Я научу вас делать невозможное возможным. Или провалитесь. Штайнер сунул скетчбук обратно в руки Мегуми и ушёл, окружённый аспирантами. Мегуми стоял, сжимая блокнот. Впервые за долгое время в груди что-то зашевелилось. Не надежда. Что-то более острое. Вызов. Он пойдёт на семинар. И построит свой мост. Этой ночью ему снились стальные фермы, уходящие в небо. А под ними — река, чёрная и глубокая. Он не знал, что скоро этой рекой станет война.

❀

Сентябрь. Три года после выпускного. Тишина была первой, что он осознал. Не та тишина, когда в доме никого нет, а та, когда мир затаил дыхание перед тем, как лопнуть. Юджи лежал на спине, глядя в потолок. Сквозь щели в ставнях пробивался серый рассветный свет, и в этом свете танцевали пылинки — миллиарды маленьких точек, которые никогда не видели войны и умрут, даже не заметив, что где-то там, за стеной, только что кончилась чья-то жизнь. Он потянулся. Пальцы ног упёрлись в спинку кровати — дерево было холодным, шершавым, с зазубриной от того раза, когда он прибивал новую доску. Кровать скрипнула под его весом. Сто сорок пять сантиметров длины, восемьдесят ширины — для его роста это была пыточная камера, но дед сказал когда-то: «Будешь большой — купим новую. А пока спи, как спится». Юджи так и не купил новую. Денег не было. Была стройка, были лекарства для деда, были долги за электричество, которые накапливались всю зиму, пока он откладывал на учёбу в техникуме. Кровать осталась. И трещина на потолке, похожая на карту реки, и старый плакат с борцом сумо, который висел здесь со времён дедова детства. Он сел. Ноги коснулись холодного пола — линолеум, местами оторванный, с дырой в углу, где из-под половиц торчал кусок ваты. Дом пах так же, как всегда: старым деревом, дешёвым зелёным чаем и чем-то лекарственным, горьковатым — дедовы таблетки от давления, кашель, мазь для суставов. Юджи потянулся к телефону на тумбочке. Старый «Фуджитсу», с треснутым экраном и кнопкой включения, которая западала. Часы на экране показывали 4:43. Рань, чем обычно. Он хотел ещё поспать — сегодня была смена на стройке, нужно было заливать фундамент под новый корпус, мастер Такеда обещал двойную оплату за ночные часы. И тут небо лопнуло. Звук был такой, будто кто-то гигантский ударил кувалдой по листу железа, приложенному к самому уху. Юджи подскочил. Сердце ухнуло вниз, потом взлетело к горлу, потом забилось где-то в груди, как пойманная птица. Стены дрогнули. С полки, что висела над кроватью, упала кружка. Он услышал, как она ударилась об пол, прежде чем увидел — звук был звонким, хрустальным, каким-то неправильно весёлым для этого часа и этого грохота. Осколки разлетелись по комнате. Один, самый острый, вонзился ему в голень. Юджи даже не почувствовал боли — только тепло, потекшее по ноге. Кружка была той самой. С трещиной на носике. Которую дед склеил три года назад, когда упал в приступе кашля и разбил её об угол стола. Дед тогда долго сидел на кухне, прижимая осколки к груди, и бормотал: «Можно всё починить, Юджи. Всё, кроме мёртвых». Он склеил. Трещина осталась, но кружка держалась. Теперь не держалась. Юджи сидел на кровати, глядя на осколки, и где-то на периферии сознания отмечал, что за окном что-то горит. Света стало больше — не рассветного, а оранжевого, пульсирующего, как живое. Комнату залило этим светом, и тени на стенах заплясали, как при пожаре. Дед закричал из соседней комнаты. Это был не крик боли. Это был крик узнавания. Дед воевал когда-то — в молодости, в той войне, о которой не говорил, только пил по ночам зелёный чай и смотрел в одну точку на стене, где не было ничего, кроме выцветших обоев. Дед знал этот звук. Юджи вылетел в коридор босиком. Пол был ледяным — чугунный холод старояпонского дома, который не спасали даже новые батареи, поставленные два года назад за последние сбережения. Коридор пах старым табаком — дед курил, когда думал, что Юджи спит. Дед сидел на футоне. Он был маленьким, как высохший гриб. Тело в пижаме, свалявшейся, с дырой на локте; лицо в чёрных морщинах, как кора старого дуба; руки на коленях, пальцы скрючены артритом. Но глаза — глаза были живыми. Они горели. — Бомбят, — сказал дед. Голос его звучал ровно, но горло ходило ходуном, и каждое слово давалось с хрипом. — Юджи, это бомбят. — Дед, ты... — Не трясись. Я это уже слышал. В семьдесят первом, когда мы бежали из Окинавы. Тогда тоже бомбили. Такими же глухими ударами — по утрам, после смены караула. Дед посмотрел в потолок. Там, над его головой, змеилась трещина — от угла до угла, тонкая, чёрная, как молния, запечатлённая в бетоне. Трещины не было вчера. — Дай-ка встать, — сказал дед и попытался подняться. Юджи подхватил его под руки. Дед был лёгким, как сухая ветка. Кости под кожей — каждая на счету. Он встал, пошатнулся, опёрся на Юджи плечом. — Окно, — сказал дед. — Открой окно. Я хочу посмотреть. Юджи открыл окно. Восточное, выходившее на улицу Сакураги — узкую, застроенную старыми деревянными домами, с покосившимися столбами электропередач и общей мусоркой у перекрёстка, где по утрам собирались бродячие кошки. С улицы пахнуло гарью. Горизонт был чёрным. Не ночным, не обычным — чёрным от дыма, который поднимался в небо густыми столбами, расширяясь кверху, как перевёрнутые воронки. Где-то там, за крышами, за старой водонапорной башней, за полосой рисовых полей, горел вокзал. Юджи узнал место по направлению — туда, где каждое утро ходил поезд до Нагои. Где он провожал деда в больницу. Где купил последний билет для Рицы, когда она уезжала в Токио. Тот поезд ушёл за час до взрыва. Рица успела. Или нет? Он не знал. — Вокзал, — сказал дед. — Это не случайно. Бьют по узлам. По транспорту, по связи. Готовят землю. — Для чего? — Для того, чтобы никто не ушёл. Дед замолчал, глядя на дым. В его глазах отражался огонь, и от этого взгляд становился жутким — как у человека, который уже всё это видел и знает, что будет дальше, но молчит, потому что правда слишком тяжела для девятнадцатилетнего мальчишки. Зазвонил телефон. Юджи подскочил к тумбочке — тот самый треснутый «Фуджитсу», экран горел белым. Сообщение от Кенто Хаякавы, лучшего друга со школы: «Ты живой?» Юджи набрал ответ одним пальцем, буква за буквой: «Да». Через десять секунд — ещё одно: «Забирай деда и вали в горы. Говорят, через час будет вторая волна. Ракеты с кассетными боеголовками. Вали, Юджи!» Юджи перечитал три раза. Пальцы на экране не слушались, и он дважды ошибся, набирая: «А ты?» «Я в Каруидзаве. У родителей. У нас пока тихо. Но ты беги». Юджи убрал телефон в карман. Посмотрел на деда. Дед стоял у окна, опираясь на подоконник костлявыми пальцами, и смотрел вдаль. — Дед, нам надо уходить. Кенто сказал, через час... — Кенто — умный мальчик. — Дед не обернулся. — Но его совет — для умных. А мы с тобой, Юджи, дураки. Мы сидим в своей норе и ждём, когда нас накроет. — Не говори так. — А как говорить? — Дед повернулся. Глаза его стали жёсткими, как кремень. — Я старый, больной. У меня нет документов, нет денег, нет ног, чтобы бежать. У меня есть ты. А ты — молодой. У тебя есть ноги. У тебя есть руки. У тебя есть спина, которая не гнётся. Иди. — Я не оставлю тебя. — Оставишь. — Дед усмехнулся. Усмешка вышла кривой, беззубой, но в ней была сталь. — Я не первый раз умираю, Юджи. В семьдесят первом я умирал трижды. Один раз — под бомбёжкой, когда нас засыпало в подвале. Второй — когда мы переходили линию фронта по минному полю. Третий — когда снайпер попал в плечо, и я лежал в канаве с вывалившимися кишками. Выжил. Тогда выжил. А сейчас хочу умереть дома. Телевизор в углу комнаты мигнул и включился сам — старый «Панасоник», ещё кинескопный, который гудел при включении, как улей. На экране побежали полосы, потом картинка стабилизировалась. Диктор — женщина лет тридцати, в синем пиджаке, с идеальной укладкой и застывшей улыбкой, которая не доходила до глаз — читала новости: — ...вторжение началось в 4:47 по местному времени. Нанесены ракетные удары по военным объектам в префектурах Нагано, Гифу и Айти. Предварительные данные о жертвах и разрушениях уточняются. Граждан призывают сохранять спокойствие и следовать указаниям местных властей. Не поддавайтесь панике. Не распространяйте непроверенную информацию. Доверяйте только официальным источникам. — Официальным источникам, — повторил дед. — Они через два часа приедут, когда всё кончится. С лопатами, мешками для трупов и бумажками для подписей. «Ваш дед погиб героической смертью. Примите наши соболезнования». А ты будешь стоять и смотреть. — Дед... — Помолчи. — Дед оторвался от подоконника, прошёл к серванту. Старый, покосившийся, с потрескавшимся лаком. Открыл дверцу нижнего отделения — там лежали старые газеты, банки с вареньем и что-то тяжёлое, завернутое в тряпку. — Подойди. Юджи подошёл. Дед вытащил свёрток — тряпичный, промасленный, тяжёлый — и положил на стол. Развернул. Внутри лежал наган. Юджи никогда не видел оружия вживую. Только в кино, в полицейских сериалах, которые дед смотрел по вечерам, ворча: «Врети всё, так не стреляют». Наган был старым — ржавчина на барабане, потёртости на рукояти, ствол с какими-то царапинами. Но смазка на металле блестела свежей, и пахло от него маслом и ещё чем-то горьким, металлическим — запахом смерти, которую он уже видел. — Отцовский, — сказал дед. — Ещё с той войны. Твой прадед с ним на Халхин-Голе был. Потом отцу передал. Отец — мне. Теперь я тебе. — Я не умею... — Учиться не надо. Наводишь на человека и жмёшь. Чем больше дырок ты в нём сделаешь, тем дольше он будет умирать. Или быстрее? Неважно. — Дед открыл барабан. Там лежало пять патронов — зелёных, с позеленевшей медью, видавших виды. — Это всё. Маловато. Но для одного раза хватит. — Для какого раза? — Для того, чтобы не сдохнуть как собака. Юджи смотрел на наган. Металл поблёскивал в свете утренней зари, смешанной с дымным огнём. Пять патронов. Пять выстрелов. Пять жизней, которые можно забрать, или одна своя, которую можно закончить, если станет невмоготу. — Возьми, — сказал дед. — Я не прошу тебя убивать. Я прошу не дать себя убить. Юджи взял. Наган оказался тяжёлым — неожиданно, обманчиво тяжёлым для такого маленького предмета. Ладонь вспотела, металл стал скользким, и Юджи испугался, что уронит его, и оно выстрелит, и дед упадёт, и это будет его вина. Он аккуратно положил наган обратно в свёрток. — Ты возьмёшь его с собой, — сказал дед. — Когда пойдёшь. — Я никуда не пойду без тебя. — Пойдёшь. — Дед тяжело опустился на футон, вытянул ноги впереди себя. — Слушай меня, Юджи. Война не спрашивает, хочешь ты на неё или нет. Она приходит. Как цунами. Твоя задача — не спорить с волной. Твоя задача — держаться на плаву. А для этого тебе нужно быть там, где есть другие такие же, как ты. В военкомате. — Я не пойду в армию. — Пойдёшь. Иначе — придут они и заберут силой. Свяжут, кинут в кузов, увезут. Или сразу пристрелят — как дезертира. У них сейчас закон: не явился по повестке — враг. — Я не получал повестку. — Получишь. — Дед кашлянул. Долго, надрывно, с таким звуком, будто внутри его груди что-то рвалось каждый раз. Потом вытер губы рукавом пижамы. На рукаве осталась кровь. — Иди. Собирай рюкзак. Тёплые вещи, аптечку, воду, еду. И наган. Юджи стоял, не двигаясь. Смотрел на деда. На его седые, редкие волосы, прилипшие к потному лбу. На руки — на правой не хватало двух пальцев, оторвало на стройке в семьдесят шестом, он тогда три месяца не работал, кормились с огорода. На глаза — усталые, мудрые глаза человека, который видел слишком много, чтобы бояться смерти. — Я вернусь, — сказал Юджи. — Не ври старику, — ответил дед. — Мы оба знаем, что никто ниоткуда не возвращается. Юджи не знал, что ответить. Он пошёл в свою комнату, вытащил из шкафа старый армейский рюкзак — дедов, ещё с тех времён, зелёный, потрёпанный, с запахом копоти и пыли. Начал кидать туда вещи: две футболки, тёплую кофту, носки — три пары, шерстяные, которые связала соседка госпожа Танака на прошлое Рождество. Аптечку — бинты, йод, обезбол, таблетки от давления для деда. Еду — две банки тушёнки, пачку риса, бутылку воды, полбуханки хлеба, завёрнутой в целлофан. Всё это хозяйство весило килограммов пятнадцать. Юджи поднял рюкзак на плечо — лямки врезались в плечи, и он вспомнил, сколько мешков с цементом таскал на стройке. «Это меньше, чем мешок», — подумал он, но почему-то не легче. Наган он завернул отдельно, в куртку, и положил сверху. Дед смотрел на него с футона. Молча. Только кашлял иногда, и каждый кашель сотрясал его тщедушное тело, и Юджи казалось, что сейчас он рассыплется, как та кружка, на мелкие осколки. Юджи подошёл к нему, сел на корточки, заглянул в глаза. — Дед. — Что? — Спасибо. — За что? — За всё. Дед усмехнулся. Потом протянул руку и похлопал Юджи по щеке. Ладонь была шершавой, как наждак. Тёплой. Живой. — Дурак ты, Итадори, — сказал дед. — Иди уже. Пока ноги целы. Юджи встал. Подошёл к порогу. Остановился. Повернулся. — Я правда вернусь. — Я знаю. — Дед улыбнулся. Та самая кривая улыбка, которую Юджи помнил с детства. — Поэтому я буду тебя ждать. Юджи вышел. За дверью ему в лицо ударил запах гари. Глаза защипало. Улица Сакураги была пуста — все дома заперты, ставни закрыты, только ветер гонял по асфальту обрывки газет и чей-то пакет. Вдалеке выла сирена — не городская, а военная, с низким, набатным воем, от которого закладывало уши. Он пошёл на восток, к горам. Не потому что верил в спасение. Просто ноги сами несли его туда — подальше от дыма, подальше от взрывов, подальше от дома, где остался дед с наганом и пятью патронами. Шаг. Другой. Рюкзак давил на плечи. В груди саднило, и он не мог понять, болит ли это сердце или просто лёгкие заполнены гарью. На углу Сакураги и Вокзальной он остановился. Перед ним лежал весь город Аоба — маленький, закопчённый, полуразрушенный. Вокзала больше не было. На его месте стояла чёрная туча, поднимавшаяся к небу, и в этой туче что-то сверкало — видимо, продолжали рваться боеприпасы или горел газ. Люди бежали мимо. С чемоданами, с детьми на руках, с клетками с попугаями. Кто-то катил тележку с барахлом, кто-то вёз на плечах велосипед, кто-то просто шёл, опустив голову, и не смотрел по сторонам. Юджи встал в этот поток и пошёл. Он не знал, что через несколько дней патруль завернёт его, обыщет, заберёт в казармы. Не знал, что больше никогда не увидит деда. Не знал, что наган так и остан лежать на дне рюкзака, невыстреленным, ненужным, как обещание, которое никто не сдержит. Он просто шёл. Война только начиналась. Третий день войны. Предгорье, блокпост у въезда в национальный парк Чичибу. Юджи шёл уже вторые сутки. Не потому что хотел уйти далеко. Просто ноги несли его вперёд, а назад, в сторону дома, не поворачивались. Город Аоба остался за спиной — чёрное пятно дыма на горизонте, которое становилось всё меньше и меньше, пока не превратилось в тонкую серую нитку, похожую на волос, застрявший между небом и землёй. Он шёл по обочине разбитой дороги. Асфальт был изрыт воронками, кое-где валялись куски арматуры, торчавшие из земли, как ржавые зубы. Попадались сгоревшие машины — легковушки, грузовик с прицепом, школьный автобус, перевёрнутый на бок. Из окон автобуса свисала тряпка — может быть, чья-то одежда, может быть, занавеска. Юджи не стал проверять. На плечах висел рюкзак. Он казался всё тяжелее с каждым часом, даже несмотря на то, что еды и воды оставалось всё меньше. Лямки врезались в плечи, натирая кожу до красноты. Юджи перекидывал рюкзак с одного плеча на другое каждые полчаса, но это помогало ненадолго. Людей на дороге было немного. Те, кто шли в ту же сторону, что и он, — в основном старики и женщины с детьми. Мужчин его возраста не было. Военные грузовики с брезентовыми верхами проносились мимо, поднимая клубы пыли, и Юджи каждый раз отворачивал лицо, чтобы не дышать этой пылью, в которой, казалось, смешались земля, пепел и ещё что-то горькое, химическое. На ночь он сворачивал в кювет или под мост, если удавалось найти целый. Спал урывками — по полчаса, по часу, просыпаясь от каждого шороха, от каждого далёкого хлопка, который мог быть выстрелом, а мог — просто деревом, треснувшим от ветра. Ел всухомятку — тушёнку прямо из банки, рисовые лепёшки, которые дед сунул в рюкзак в последний момент. Воды было мало, и Юджи экономил, делая маленькие глотки и держа воду во рту, пока она не согреется, прежде чем проглотить. На третий день он вышел к блокпосту. Блокпост стоял на въезде в национальный парк — там, где дорога сужалась и уходила вверх, в горы, петляя между соснами и скальными выступами. Два бетонных заграждения, мешки с песком, пулемётное гнездо, увитое маскировочной сеткой. Солдаты в камуфляже — человек восемь, с автоматами, в касках, с усталыми лицами. Один из них заметил Юджи издалека и поднёс бинокль к глазам. Чёрные стёкла блеснули на солнце, и Юджи почувствовал, как по спине пробежал холодок — тот самый, какой бывает, когда понимаешь, что на тебя смотрят. Он не свернул. Куда сворачивать? Слева — крутой склон, поросший кустарником. Справа — обрыв, внизу — река, быстрая, с белыми барашками пены. Только дорога. Только вперёд. Он подошёл. Солдаты переглянулись. Один, с нашивкой сержанта — коренастый, с обветренным лицом и красными глазами, видимо, не спавшими уже несколько суток — вышел вперёд, перехватив автомат поудобнее. — Стоять. Юджи остановился. Рюкзак съехал с плеча, и он поправил его, чувствуя, как под лямками горит натёртая кожа. — Документы, — сказал сержант. Юджи полез в карман. Пальцы дрожали — то ли от холода, то ли от того, что последний раз он ел шесть часов назад, то ли просто от нервов. Он вытащил паспорт — старую, потрёпанную книжечку с выцветшей обложкой, на которой почти стёрлись буквы. Протянул сержанту. Тот полистал. Посмотрел на фотографию — Юджи на ней был ещё школяром, с дурацкой чёлкой и красными от акне щеками. Посмотрел на живого Юджи — грязного, небритого, с тёмными кругами под глазами и губами, потрескавшимися от ветра. — Итадори Юджи. Девятнадцать лет. — Сержант поднял глаза. — Призывной возраст. Почему не в военкомате? — Я иду к родственникам. В горы, — сказал Юджи. Сержант усмехнулся. Усмешка была невесёлой, механической — как будто он уже сотни раз слышал эту фразу и знал, что ответить. — В горах, парень, сейчас никого нет. Только мёртвые. — Он кивнул в сторону парка. — Третьего дня туда упала бомба. Фугасная. Оставила воронку глубиной с пятиэтажный дом. Лес сгорел на два километра. Что ты там ищешь? Юджи промолчал. — Откуда идёшь? — Из Аобы. — Аоба? — Сержант присвистнул. — Чёрт. Это же километров сорок. Ты пешком? — Пешком. — Один? — Один. Сержант посмотрел на него долгим взглядом. В этом взгляде смешались усталость, уважение и что-то ещё — может быть, жалость, но хорошо замаскированная. — Вещи на проверку, — сказал он наконец. Юджи снял рюкзак, поставил на землю. Двое солдат подошли, расстегнули клапаны, начали выкладывать содержимое на брезент, расстеленный у обочины. Две банки тушёнки. Пачка риса — килограммовая, в целлофане. Бутылка воды, почти пустая. Аптечка — бинты, йод, пара таблеток от давления. Тёплая кофта. Носки — три пары, вязаные. И в самом низу, под стопкой белья — свёрток из тряпицы. Солдат вытащил свёрток, развернул. Наган блеснул на солнце. Юджи сжал челюсть. Он знал, что это может плохо кончиться. У гражданского нет оружия. Гражданскому с оружием грозит трибунал, а может быть, и расстрел на месте — если сержант окажется нервным. Сержант подошёл, взял наган в руки. Покрутил. Осмотрел. Открыл барабан — пять патронов. Закрыл. Потом посмотрел на Юджи. — Откуда? — Дедово. — Голос Юджи не дрогнул. — Он воевал. Старый. — Старое оружие — не значит безопасное. — Сержант взвесил наган на ладони. — Ты умеешь из него стрелять? — Нет. — А убивать им умеешь? Юджи промолчал. Сержант вернулся к солдатам. Они о чём-то перешёптывались, кидая взгляды на Юджи. Наконец сержант кивнул, сунул наган обратно в свёрток, а свёрток — в рюкзак. — Оружие оставляем, — сказал он. — Пригодится. — Мне? — спросил Юджи. — Родине. — Сержант жестом приказал солдатам собрать вещи обратно. — Ты, Итадори, теперь не гражданский. Ты призывник. Следуй за мной. — Я не подписывал повестку, — сказал Юджи. — Сейчас не время для бумажек, парень. Тебя забрали. Война. Он развернулся и пошёл в сторону палаточного городка, разбитого за блокпостом. Юджи стоял, глядя ему в спину. Ветер трепал полы палаток, и оттуда доносились голоса, кашель, мат — обычная армейская жизнь, которую он видел только в кино. — Иди, — сказал один из солдат, кивнув в сторону сержанта. — Не зли его. Он сегодня добрый. Юджи взял рюкзак, надел на плечи и пошёл. Палаточный городок оказался пересыльным пунктом. Здесь держали таких же, как он — мужчин от восемнадцати до пятидесяти, сбитых в группы по двадцать-тридцать человек. Их кормили баландой из полевой кухни — жидкой, серой, пахнущей перловкой и чем-то горелым, регистрировали, выдавали армейские ботинки — разношенные, чужой ноги. Юджи сидел на земле, прислонившись к колесу грузовика, и смотрел на людей. Мужчины молчали. Кто-то курил, кто-то спал, кто-то просто смотрел в небо, где кружили птицы — обычные вороны, которые, кажется, не замечали войны. Они были заняты своим — искали еду, дрались за кусок хлеба, трещали на ветках. Рядом сел парень. Молодой, лет двадцати, с квадратной челюстью и веснушками, рассыпанными по носу. Он протянул Юджи сигарету. — Не курю, — сказал Юджи. — Зря. Успокаивает. — Парень закурил сам, глубоко затянулся, выпустил дым через нос. — Меня Кай зовут. Сакамото Кай. Из Омати. — Юджи. — Откуда? — Из Аобы. — Сильно там? — Горит. Кай кивнул, как будто ожидал услышать именно это. Докурил сигарету, затушил о подошву ботинка, спрятал окурок в карман — чисто, по-армейски. — Меня забрали вчера, — сказал Кай. — Шёл к тётке в Нагано. Не дошёл. Патруль на дороге завернул. — У тебя кто остался? — Родители. В Омати. Дом наш бомбили, но они успели в подвал. Я не знаю, живы ли они. — Кай посмотрел на свои руки. Пальцы у него были толстые, короткие, с обломанными ногтями — рабочие руки. — А у тебя? — Дед. В Аобе. — А родители? — Нет. Кай не стал спрашивать почему. Просто кивнул, как будто понял всё без слов. Просидели молча до утра. Сержант, который завернул Юджи на блокпосту, ходил вдоль строя, зачитывая фамилии по списку. — Итадори! — Я, — сказал Юджи. — В первую группу. К машине три. Юджи подошёл к грузовику с номером три на борту — белой краской, поверх зелёного камуфляжа. Брезентовый верх был порван в нескольких местах, и сквозь дыры виднелось серое утреннее небо. Солдаты с автоматами помогали забираться в кузов. Внутри было темно, пахло бензином, машинным маслом и потом — чужим, давним, въевшимся в деревянные скамейки. Юджи сел у борта. Слева от него — Кай. Справа — незнакомый мужик лет сорока, с перебитым носом и шрамом на скуле. Он сидел, сгорбившись, и смотрел в пол. Двигатель взревел. Грузовик дёрнулся, и Юджи откинуло назад. Он упёрся рукой в борт и почувствовал, как холодный металл вибрирует под ладонью. Колонна тронулась. Юджи не знал, куда их везут. Не знал, что будет через час. Не знал, увидит ли когда-нибудь деда. Он просто смотрел в щель между полотнищами брезента, где проплывала земля — разбитая, сгоревшая, чужая. Их выгрузили в чистом поле. Вокруг — горы. Настоящие, с белыми шапками на вершинах, хотя был только сентябрь. Здесь, в горах префектуры Нагано, снег иногда выпадал рано, покрывая скалы тонким слоем, который таял к полудню, оставляя после себя мокрые чёрные камни и лужи, пахнущие озоном. Учебный центр представлял собой десяток деревянных бараков, обнесённых колючей проволокой. Плац — утрамбованная земля, вся в колеях от тяжёлой техники. Полоса препятствий — заборы, рвы, брёвна, канаты. Стрельбище — в низине, за холмом. Из ворот вышел инструктор. Он был невысоким, плотным, с бритой головой и лицом, напоминающим сжатый кулак. На рукаве — нашивка сержанта. На груди — два ордена и знак снайпера. — Я сержант Кога, — сказал он. Голос у него был низкий, рокочущий, как работающий на холостых оборотах двигатель. — С этого дня вы — не люди. Вы — мясо. Пушечное мясо. И моя задача — сделать из вас мясо с оружием. — Он прошёлся вдоль строя, заложив руки за спину. — Кто не согласен — шаг вперёд. Никто не шагнул. — Кто боится — шаг вперёд. Никто не шагнул. — Кто хочет домой — шаг вперёд. Кто-то позади Юджи шагнул. Молодой парень, почти мальчик, с лицом, залитым слезами. Сержант Кога подошёл к нему, остановился вплотную. — Тебя как зовут? — С-Сузуки, — заикаясь, ответил парень. — Так вот, Сузуки. — Кога наклонился к его лицу. — Дома больше нет. Дом сгорел. Твоя мама, если она жива, сейчас либо в лагере, либо под завалами. Твой папа, если он жив, воюет где-то там, — Кога махнул рукой в сторону гор, — и ему плевать на твои слёзы. Ты здесь. Ты солдат. Ты умрёшь здесь — или здесь начнёшь жить заново. Сузуки всхлипнул. Кога вернулся в центр строя. — У вас сутки на адаптацию. Завтра в шесть утра — подъём, завтрак, и в восемь — первое занятие по стрельбе. Кто проспит — будет отжиматься до тех пор, пока не упадёт. Вопросы? Вопросов не было. — Разойдись. Строй рассыпался. Люди потянулись к баракам — кто-то шатаясь, кто-то бегом, кто-то просто спотыкаясь на ровном месте. Кай тронул Юджи за локоть. — Итадори, ты как? — Нормально. — Бледный ты. — Не выспался. — А я наоборот. — Кай попытался улыбнуться, но улыбка вышла кривой. — На войне не спят. Говорят. — Кто говорит? — Все. Они пошли к бараку. Внутри было душно, пахло сырым деревом, матрасами, набитыми соломой, и дезинфекцией — едкой, хлорной, которая лезла в нос и глаза. Двухъярусные кровати. Тонкие одеяла. Тумбочки на каждого — железные, с откидными крышками. Юджи выбрал нижнюю койку у окна. Скинул рюкзак, вытащил наган, положил под подушку. Оружие на территории учебки было запрещено для новобранцев, но он не собирался с ним расставаться. Лёг. Глаза закрылись сами собой. Перед тем, как провалиться в сон, он услышал, как Кай тихо сказал с верхней койки: — Итадори, спокойной ночи. Юджи не ответил. Он уже спал. В шесть утра Кога стоял на крыльце штаба с мегафоном. — Подъем! — Голос разнёсся по лагерю, отразился от гор, вернулся эхом. — Вставайте, мудачье! Живо на плац! Юджи проснулся от того, что кто-то заорал прямо в ухо. Он подскочил, ударился головой о нижнюю койку, выругался сквозь зубы. Кай уже спрыгнул вниз, натягивая штаны на бегу. — Давай, Итадори! Он убьёт нас! Юджи натянул форму — серую, грубую, пахнущую казённой стиркой. Ботинки — тяжеленные, с толстой подошвой, натирающие пятки. Он выскочил на улицу вместе с толпой других новобранцев. Плац заполнился за три минуты. Кога ходил вдоль строя, заглядывая в лица. — Кто не успел — пусть бежит по пересечённой местности до завтрака. Остальных — на зарядку. Началась каторга. Зарядка — это мягко сказано. Бег на три километра в гору, потом отжимания в грязи, потом приседания с бревном на плечах — бревно весило килограммов сорок, и удерживать его на плечах, скользких от пота, было сущим адом. Юджи бежал. Земля под ногами плыла. Лёгкие горели. Сердце колотилось где-то в горле, и на мгновение ему показалось, что он сейчас упадёт, лёгкие разорвутся, он задохнётся, и всё кончится — и война, и боль, и этот бесконечный бег. Но он не упал. Он добежал. Кога стоял у финиша с секундомером в руке. — Итадори, — сказал он, когда Юджи пересёк линию. — Восемнадцать минут сорок две секунды. Неплохо. Для гражданского. Юджи согнулся, упёршись руками в колени, и дышал — глубоко, как рыба, выброшенная на берег. Кай подбежал через минуту. Он лег на пятнадцать секунд. Упал прямо в грязь и не двигался. — Вставай, — сказал Юджи. — Не позорься. — Я умер, — ответил Кай в грязь. — Оставьте меня здесь. — Встань. — Не могу. Кога подошёл, пнул Кая носком ботинка. — Встать! — заорал он. Кай вскочил. — Что ты сказал? — Кога навис над ним. — Я сказал... я сказал — есть, господин сержант! — Больше не падай. Я не имею дело с покойниками. Кай вытянулся в струнку. Юджи смотрел на это и думал: «Я тоже когда-нибудь упаду. И никто меня не поднимет». Полигон находился за холмом, в низине, окружённой со всех сторон земляными валами. Пахло сгоревшим порохом, раскалённым металлом и почему-то керосином — может быть, на полигоне была техника. Мишени — деревянные щиты с нарисованными силуэтами. Враги. Их нарисовали мелом — чёрные фигуры на белом фоне, с головами, с руками, с ногами. И глаза — чёрные точки. — Автомат Т-89, — Кога стоял перед строем, подняв винтовку над головой. — Вес — три килограмма пятьсот граммов без магазина. Калибр — пять пятьдесят шесть миллиметров. Прицельная дальность — пятьсот метров. Темп стрельбы — семьсот выстрелов в минуту. Это ваша жена, ваша мать, ваша сестра, ваша смерть. Берегите её. Раздали автоматы. Без магазинов — пустые, но Юджи всё равно показалось, что в руках лежит что-то невероятно тяжёлое, неудобное, чужое. Кога показывал, как разбирать и собирать, как чистить, как смазывать. Потом — как заряжать, как передёргивать затвор, как снимать с предохранителя. — Сейчас попробуем холостыми, — сказал Кога. — Ими не убьёшь, но шум есть. Привыкайте к шуму. Юджи вставил магазин — пустой, без патронов — и дёрнул затвор. Щелчок. Металлический лязг. — Огонь! — скомандовал Кога. По полигону разнёсся треск автоматных очередей. Холостые патроны стреляли громче холостого — так, что уши закладывало. Юджи нажал на спуск. Автомат дёрнулся, приклад ударил в плечо, и по руке прошла вибрация — неприятная, но не болезненная. — Держи приклад крепче, — сказал Кога, проходя мимо. — Если он будет болтаться, ты не попадёшь в корову с трёх метров. Юджи сжал приклад до хруста в пальцах и нажал снова. Через неделю Кога раздал настоящие патроны. Они лежали в рассыпную — медные, тяжёлые, поблёскивающие на солнце. Юджи забил ими магазин — тридцать штук, один к одному, с металлическим лязгом. — Сегодня стреляете по движущимся мишеням, — сказал Кога. — Оценка — сколько попаданий из тридцати. Три попадания — удовлетворительно. Десять — хорошо. Двадцать — отлично. Меньше трёх — остаётесь после занятий и стреляете до тех пор, пока не начнёте попадать. Мишени двигались на тросах — слева направо, с разной скоростью. Солдаты за холмом дёргали за верёвки, и деревянные фигуры скользили по рельсам, как на конвейере. Юджи лёг на землю. Земля была мокрой — ночью прошёл дождь, и пласт грязи под животом быстро промочил форму насквозь. Холод пробирал до костей, но он не обращал внимания. Прицел. Перекрестье. Мишень поплыла справа налево. Юджи повёл стволом, плавно, как учили. Выдох. Задержка дыхания. Палец на спуске. Выстрел. Пуля ушла в молоко — вздыбила землю за мишенью. — Холодно, — пробормотал Кога у него за спиной. — Ещё. Юджи выстрелил снова. И снова. И снова. Из тридцати он попал два раза. После занятий он стоял на плацу, держа автомат над головой. Руки дрожали от тяжести. Пальцы затекали. По лицу тек пот, смешиваясь с каплями дождя, который начался снова. Кога ходил вокруг, заложив руки за спину. — Итадори, ты сильный. Я вижу. Но в голове у тебя бардак. Ты думаешь. Не надо думать. Руки помнят лучше, чем голова. — Я не думаю, — сказал Юджи. — Думаешь. Я вижу по глазам. Ты смотришь на мишень и видишь не цель, а человека. Не надо видеть человека. Надо видеть точку, куда войдёт пуля. Юджи промолчал. — Ещё круг, — сказал Кога. — И можешь идти. Юджи опустил автомат, передёрнул затвор и снова поднял. Через две недели. Первое попадание. Он стрелял уже лучше. Из тридцати — пятнадцать попаданий. Но всё равно недостаточно, чтобы Кога похвалил. — Мясо, — говорил Кога. — Ты всё ещё мясо. Но однажды — на двадцатый день учебки — Юджи лёг на позицию, зарядил, выдохнул и вдруг почувствовал странный покой. Мир сузился до перекрестья прицела. Дальше — только цель. Не человек, не враг — цель. Деревянная, нарисованная, с чёрными точками глаз. Он нажал на спуск. Пуля вошла прямо в центр грудной клетки нарисованной фигуры. — Хорошо, — сказал Кога. — Ещё. Юджи выстрелил снова. Попадание. Снова. Попадание. Из тридцати — двадцать два. Кога подошёл, посмотрел на мишень, потом на Юджи. — Ты понял, — сказал он. — Наконец-то ты понял. Юджи не ответил. Он смотрел на дырку в груди нарисованного человека и думал о том, что когда-нибудь это будет настоящая грудь. С рёбрами. С сердцем. С кровью, которая брызнет на лицо. «Интересно, — подумал он, — я тогда тоже попаду?» Двадцать восьмой день войны. Ночь перед отправкой на фронт. Их построили на плацу. Холодный ветер дул с гор, и люди ёжились в тонких куртках. Кога стоял перед строем, держа в руках список. — Завтра в пять утра вы уезжаете на передовую. — Он обвёл строй глазами. — Кто не вернётся — не вернётся. Кто вернётся — будет уже не тем, кем был. Запомните это. Он назвал имена тех, кого отправляли в первую штурмовую роту. Юджи услышал свою фамилию. Затем — Кая. Затем — ещё восемь человек. — Остальные — во вторую линию. Займётесь обороной. После построения Юджи и Кай стояли в стороне, глядя, как другие расходятся по баракам. — Итадори, — сказал Кай. Голос его звучал тихо, почти шёпотом. — Я боюсь. — Бойся, — сказал Юджи. — Это нормально. — А ты? Юджи посмотрел на горы. Там, за перевалом, была война. Настоящая. С кровью, смертью и криками. Он ещё не знал, какая она на самом деле. Он ещё не нюхал её запах — не тот, который доносился с ветром из далёкой Аобы, а тот, который застревает в ноздрях на недели и не выветривается, даже если тебя отмыть с мылом. — Я? — сказал он. — Я ничего не боюсь. Мне нечего терять. Он не знал, что это ложь.

❀

Мегуми Фушигуро проснулся от того, что кто-то тряс его за плечо. Это было неправильно. Он спал чутко, как кот — любое прикосновение, любой шорох поднимали его за секунду. Но здесь он не слышал ни шагов, ни скрипа половиц, ни дыхания. Просто рука на плече — жёсткая, тяжёлая — и голос отца: — Вставай. Война. Мегуми открыл глаза. Над ним стоял Тоджи Фушигуро — широкоплечий, с сединой в чёрных волосах, с лицом, изрезанным морщинами, как старая дорожная карта. В правой руке он держал телефон. Экран светился белым, и в этом свете лицо отца казалось бледным, почти прозрачным, как у покойника. — Что? — Мегуми сел на кровати. Простыня соскользнула, открывая голую грудь. В комнате было холодно — отопление ещё не включили, а сентябрь в этом году выдался промозглым, с дождями и ветрами из Сибири. — Что случилось? — Бомбят, — сказал отец. — Нагано. Гифу. Айти. Говорят, через час доберутся до нас. Мегуми взял телефон отца. На экране — новостная лента, сплошные заглавные буквы, восклицательные знаки, слова «ВНИМАНИЕ», «СРОЧНО», «ВТОРЖЕНИЕ». Он пробежал глазами по строчкам, но ничего не понял — мозг отказывался принимать информацию, как будто она была написана на чужом языке. — Это не может быть правдой, — сказал Мегуми. — У нас договоры. Мы подписывали... — Договоры? — Отец усмехнулся. Это была невесёлая усмешка, горькая, с привкусом старой обиды. — Договоры пишут на бумаге, Мегуми. А бомбы падают на бетон. Где-то далеко, за стеной, за домом, за кварталом, за городом, ухнуло. Глухо, низко, как будто гора упала в болото. Звук был непохож на гром — в громе есть высота, есть раскат, есть эхо. Здесь было просто «бум», и всё. Точка. — Пошли, — сказал отец. — Надо собрать вещи. — Цумики? — Спят. Не буди. Пусть поспят ещё. Мегуми встал. Пол под ногами был ледяным — в этом доме никогда не было нормального отопления, только старый керамический обогреватель, который грел три минуты, а потом выключался и пищал. Он натянул джинсы, свитер, носки — шерстяные, толстые, которые вязала мать до того, как ушла. Мать ушла, когда ему было семь. Просто собрала вещи и ушла. Она не кричала, не плакала, не объясняла. Просто однажды утром её не стало, и отец сказал: «Мама уехала в командировку». Мегуми ждал её два года. Потом перестал. Из комнаты Цумики — ни звука. Тонкая бумажная дверь с выцветшим рисунком дракона, который нарисовал сам Мегуми в двенадцать лет, когда учился в художественной школе при храме. Три года он ходил туда, потом бросил — не было денег на краски и кисти. Отец тогда работал на двух работах, спал по четыре часа в сутки, и Мегуми не хотел быть обузой. Он приоткрыл дверь. На футоне, свернувшись калачиком, спала Цумики. Ей было четырнадцать, но выглядела она на двенадцать — худая, бледная, с синими кругами под глазами. Волосы разметались по подушке — чёрные, тонкие, как паутина. Во сне она улыбалась. Чему? Мегуми не знал. Может быть, её во сне не было войны. Он закрыл дверь. Кухня в доме Фушигуро была маленькой — как каюта на подводной лодке. Три квадратных метра, плитка на две конфорки, холодильник, который гудел, как больной туберкулёзом, и стол, за которым едва помещались трое. На столе стояла кружка с недопитым чаем — отец пил зелёный, без сахара, очень крепкий, почти чёрный. Отец уже сидел за столом, разложив перед собой карту. Не военную — обычную, туристическую, купленную пять лет назад в киоске у вокзала. На ней были отмечены тропы, родники, места для палаток. — Город будут бомбить, — сказал отец, водя пальцем по карте. — Нам надо уходить в горы. Здесь, — он ткнул в точку, — старая охотничья хижина. Дед построил её в пятидесятых. Должна стоять. — Мы не сможем уйти все трое, — сказал Мегуми. — Цумики не пройдёт пешком. — Пройдёт. Или понесёшь. — Отец... — Мегуми. — Тоджи поднял глаза. В них не было страха. Была усталость — глубокая, как колодец, в котором давно кончилась вода. — Я не дам им забрать мою дочь. Ты понял? Не дам. Даже если придётся убивать. Мегуми кивнул. Он понял. В шесть утра они вышли из дома. Город спал — или не спал, а притворялся. Улицы были пусты, только редкие машины проносились по главной дороге, мигая фарами, как испуганные животные. Где-то лаяла собака — долго, надрывно, с подвыванием. Потом замолкла. Мегуми нёс рюкзак — старый, отцовский, с протёртыми лямками. В рюкзаке — документы, немного еды, вода, аптечка, тёплые вещи. В кармане куртки — складной нож, подарок деда на пятнадцатилетие. Нож был маленьким, но острым, как бритва. Мегуми ни разу не пользовался им. Сегодня он проверил лезвие — оно блестело. Цумики шла между ними. Молча. Она не задавала вопросов — только смотрела по сторонам широко раскрытыми глазами, в которых застыл ужас, слишком большой для её возраста. — Цумики, — сказал Мегуми. — Всё будет хорошо. — Ты врёшь, — ответила она. Не зло. Просто констатировала факт. Мегуми не нашёлся, что сказать. Они прошли квартал. Потом другой. На третьем квартале, у пересечения с улицей Мидори, отец остановился. — Стойте, — сказал он. Мегуми замер. Уши напряглись. Сначала он ничего не услышал — только ветер, шорох своих шагов, чьё-то сердцебиение. Потом — гул. Низкий, нарастающий, как будто земля начала вибрировать. Самолёты появились из-за гор. Три чёрных точки, быстро растущие. Они летели низко — так низко, что Мегуми разглядел звёзды на крыльях, опознавательные знаки, блики на кабинах. — Ложись! — закричал отец, и толкнул Цумики в кювет, наполненный мутной осенней водой. Мегуми упал следом. Лицо — в грязь, в какой-то скользкой тине, пахнущей гнилью и бензином. Над головой прошёл самолёт — ударная волна ударила по ушам, заложила нос, и Мегуми открыл рот, чтобы не лопнули барабанные перепонки — где-то читал, что так надо. Взрыв ударил через секунду. Не один — три, четыре, пять. Огненные шары взметнулись над крышами, поднялись выше деревьев, выше домов, выше телебашни, которая стояла на холме и теперь исчезла в чёрном дыму. Земля под ними дрожала. Вода в кювете рябила, подпрыгивала, выплёскивалась на штаны. Цумики кричала. Мегуми не слышал её крика — уши заложило так, что мир стал ватным, беззвучным, как телевизор без звука. Он видел, как открывается её рот, как напрягаются жилы на шее, как по лицу текут слёзы, смешиваясь с грязью и водой. Отец прижал её к себе, закрыл своим телом. Мегуми смотрел на небо. Самолёты улетели. Остался дым — чёрный, тяжёлый, с оранжевыми сполохами внизу, там, где горел город. Горела улица Мидори, где они только что прошли. Горел дом госпожи Накамуры, где Мегуми пробовал её фирменное печенье. Горел магазин велосипедов, где он мечтал купить горный «Калеидо». Горела школа Цумики, где она училась играть на флейте. Горело всё. — Вставайте, — сказал отец. Голос его был хриплым, но твёрдым. — Надо идти. Сейчас начнут бить с земли. Они выбрались из кювета. Мокрые, грязные, дрожащие. Цумики не плакала — она просто смотрела прямо перед собой пустыми глазами, и Мегуми понял, что она в шоке. Он взял её за руку. Рука была холодной, как лёд. — Пойдём, — сказал он. — Я с тобой. Она не ответила. Но пошла. Они шли ещё три часа. Город остался позади. Дорога петляла между рисовых полей, по краям которых лежали сломанные ирригационные трубы, ржавые бочки, куски старой резины. Телефонные столбы валялись на земле — перебитые осколками, опутанные проводами, как спутанные волосы. Несколько раз их обгоняли машины — переполненные вещами, людьми, детьми, собаками, которые лаяли из окон. Одна остановилась. Мужчина с перевязанной головой высунулся и крикнул: — Садитесь, довезу до перевала! Отец покачал головой. — Нам в другую сторону. Мужчина хотел сказать что-то ещё, но сзади засигналили, он выругался и уехал. — Почему мы не сели? — спросил Мегуми. — Потому что этот человек везёт людей в лагерь. А в лагерях... — Отец не договорил. Он посмотрел на Цумики и замолчал. Мегуми понял. Они свернули на просёлочную дорогу, которая вела к лесу. Лес встретил их тишиной. Высокие сосны, меж стволов которых вился туман — белый, густой, как кисель. Пахло хвоей, прелыми листьями и чем-то грибным, земляным. Под ногами хрустели сухие ветки, и каждый хруст казался Мегуми выстрелом — он вздрагивал, сжимал руку Цумики, оглядывался. Отца они потеряли из виду. Он шёл впереди, метров на двадцать, прокладывая путь. Его широкая спина маячила среди стволов, как тень, и Мегуми ловил себя на том, что смотрит только на эту спину — не отрываясь, как на спасательный круг. Цумики внезапно остановилась. — Я больше не могу, — сказала она. Она села прямо на землю, прямо в мокрую листву, и закрыла лицо руками. Плечи её тряслись, но она не издавала ни звука — она плакала беззвучно, как плачут только дети, которые уже поняли, что их слёзы никому не нужны. Мегуми сел рядом. Обнял её. Она была маленькой и худой, и он чувствовал каждый позвонок её спины, каждое ребро, каждый вздох, который она не могла сделать полной грудью. — Мы дойдём, — сказал он. — Отец знает дорогу. — Я боюсь, — прошептала Цумики. — Я боюсь, Мегуми. Я хочу домой. Дома больше не было. Мегуми не сказал этого вслух. Они нашли хижину через час. Она стояла на поляне, окружённая старыми берёзами, с покосившейся крышей и заколоченными окнами. Стены были сложены из брёвен, почерневших от времени, с щелями, в которые задувал ветер. Дверь висела на одной петле. Отец открыл её ногой. Внутри было темно, пыльно, пахло мышами и старой древесиной. В углу стояла печь — чугунная, с проржавевшей дверцей. Под потолком висела керосиновая лампа. — Мы здесь переночуем, — сказал отец, вешая рюкзак на гвоздь. — Завтра пойдём дальше. — Куда? — спросил Мегуми. — Туда, где нас не найдут. Отец развёл огонь в печи. Спички кончились после третьей попытки — он нашёл старую зажигалку в кармане куртки и поджёг бересту. Пламя лизнуло сухие щепки, и по хижине пошёл тепло — сначала робкое, потом растекающееся по углам, как мёд по тарелке. Цумики уснула сразу, свернувшись на старом тюфяке, который отец вытащил из чулана. Мегуми сидел у двери и смотрел на огонь. Отец сидел напротив. — Ты злишься, — сказал отец. — Нет. — Злишься. Я вижу. Мегуми молчал. — Я должен был подготовиться, — продолжал отец. — Должен был предвидеть. Надо было копать бункер, запасать еду, покупать оружие. Я не сделал ничего. — Ты не мог знать. — Мог. Все знали. По телевизору говорили. В интернете писали. Но я думал — пронесёт. Как в прошлый раз. Как всегда. Отец опустил голову. Пламя осветило его лицо — усталое, старое, с глубокими тенями под глазами и сединой, которой вчера, кажется, было меньше. — Ты не бог, — сказал Мегуми. — Ты просто человек. — Человек, который не смог защитить свою семью. Мегуми поднялся, подошёл к отцу, сел рядом. Положил руку ему на плечо — широкое, твёрдое плечо, которое никогда не гнулось, даже когда на него ложилась вся тяжесть жизни. — Мы живы, — сказал Мегуми. — Это уже победа. Отец поднял глаза. Посмотрел на Мегуми долгим взглядом — таким, каким смотрит старый воин на молодого, зная, что скоро придётся передать ему меч. — Завтра я пойду в город, — сказал отец. — За едой и лекарствами. — Я пойду с тобой. — Нет. Ты останешься с Цумики. — Отец... — Мегуми. — Голос отца стал жёстким, как сталь. — Если со мной что-то случится, ты остаёшься за старшего. Ты должен быть здесь. С ней. Понял? Мегуми понял. На следующий день отец ушёл. Он надел старую куртку, камуфляжные штаны, ботинки на толстой подошве. За пояс заткнул охотничий нож — длинный, с чёрной рукоятью, который Мегуми никогда раньше не видел. — Через два часа я вернусь, — сказал отец. — Если не вернусь через три — уходите. На восток, через перевал. Там, за горами, нейтральная полоса. — Я не брошу тебя, — сказал Мегуми. — Бросишь, если я буду мёртв. — Отец усмехнулся. — Не будь дураком, Мегуми. Ты умный парень. Умнее меня. Он посмотрел на Цумики, которая спала на тюфяке, поджав колени к груди. Посмотрел долго, жадно, как будто хотел запомнить каждую чёрточку её лица, каждый волосок на голове. — Я скоро, — сказал он и вышел. Дверь за ним закрылась. Мегуми остался сидеть на пороге, глядя в лес. Прошёл час. Другой. На втором часу, когда солнце уже поднялось над верхушками сосен и залило поляну жёлтым светом, Мегуми услышал выстрелы. Они были далеко — за лесом, за полями, за холмами. Но он узнал их. Не автоматные очереди, не взрывы — винтовочные выстрелы. Одиночные. Ровные. Один. Потом два. Потом тишина. Он ждал. Отец не вернулся. Через три часа Мегуми разбудил Цумики, собрал рюкзак, затушил печь и повёл сестру на восток. Отец остался в лесу. Они не говорили о нём. Ни тогда. Ни потом. Мегуми не дошёл до нейтральной полосы. На седьмой день их с Цумики остановил армейский патруль. Два джипа, человек десять солдат, автоматы, каски, бронежилеты. Старший — лейтенант с нашивкой на рукаве — посмотрел на Мегуми, на Цумики, на рюкзак. — Документы. Мегуми протянул паспорт. — Фушигуро Мегуми. Двадцать лет. Годен. Лейтенант поднял глаза. — Ты должен быть в части. — Я иду с сестрой. — Сестра поедет в лагерь для перемещённых лиц. А ты — на фронт. Выбирать не дано. Цумики заплакала. Тихо, скупо, вытирая слёзы рукавом. Мегуми обнял её, прижал к себе, чувствуя, как бьётся её маленькое сердце. — Я вернусь, — сказал он. — Ты врёшь, — ответила она. Как тогда. Те же слова. Он взял её лицо в ладони, заставил посмотреть на себя. — Послушай меня, Цумики. Ты поедешь в лагерь. Будешь там тихой и незаметной. Никому не говори, кто ты, откуда, где отец. Никому. Поняла? Она кивнула. — И ничего не бойся. Я приду за тобой. Я обещаю. Он поцеловал её в лоб. Кожа была горячей, солёной от слёз. Потом солдаты увели её к грузовику. Мегуми стоял и смотрел, как грузовик тронулся, как облако пыли закрыло его сестру, как дорога опустела. Лейтенант подошёл к нему. — Не смотри, — сказал лейтенант. — Больнее будет. Мегуми отвернулся.

❀

Сержант Като был маленьким, сухим, с лицом, похожим на копчёную рыбу. Он ходил по плацу, заложив руки за спину, и говорил тихо, почти шёпотом — так, что новобранцы вынуждены были замирать и ловить каждое слово. — Вы здесь, потому что вы лучшие, — говорил Като. — Или потому что вас некуда больше девать. Неважно. С этого дня вы — снайперы. Вы — смерть. Вы будете убивать не глядя, не думая, не сомневаясь. Вы будете смотреть в глаза человеку, которого убьёте, и не моргнёте. Мегуми сидел на траве, поджав ноги по-турецки. В руках — винтовка. Тяжёлая, с оптическим прицелом, пахнущая оружейной смазкой и холодным металлом. Он смотрел на мишень — деревянную фигуру в человеческий рост, с нарисованным лицом. Глаза — две чёрные точки. Рот — красная дуга, похожая на оскал. Като подошёл к нему сзади. — Фушигуро. — Я. — Ты чего не стреляешь? — Смотрю. — На что? — На глаза. Като усмехнулся. — Глаза тебе не нужны. Целься в центр массы. В грудь. Попадание в грудную клетку на девяносто процентов смертельно. Попадание в голову — на сто, но это сложнее. Мы не художники. Мы мясники. Мегуми прижал приклад к плечу. Прицел — чёрные перекрестья — наехал на грудь мишени. Палец на спусковом крючке. Вдох. Выдох. Задержать дыхание. Выстрел. Мишень дёрнулась. Деревяшка треснула. Пуля вошла туда, где у человека было бы сердце. — Хорошо, — сказал Като. — Ещё. Мегуми стрелял снова. И снова. И снова. К концу дня он положил все пули в круг радиусом пять сантиметров. Лучший результат в группе. Като хлопнул его по плечу. — Из тебя выйдет толк, Фушигуро. Мегуми не ответил. Он смотрел на мишень — на чёрные точки нарисованных глаз, которые смотрели в никуда.

❀

Ночь, когда их привезли на передовую, была чёрной. Не той чернотой, которая бывает в городе, когда отключают свет, и глаза через минуту привыкают, и начинаешь различать силуэты деревьев, крыш, фонарных столбов. Нет. Это была чернота глубокого подвала, куда не проникает ни один луч. Чернота, в которой уши работают за глаза, и каждый шорох кажется шагом врага, а каждое своё дыхание — слишком громким. Юджи сидел в кузове грузовика, привалившись спиной к холодному металлическому борту. Автомат стоял между колен, стволом вверх, и он обхватил его обеими руками, как ребёнок обхватывает плюшевого мишку — не потому что любил оружие, а потому что это было единственное твёрдое и надёжное в этой тьме. Металл нагрелся от его рук, от его дыхания, и это тепло казалось почти живым. Машину трясло. Колеса проваливались в воронки, грузовик кренился, подпрыгивал, и каждый раз, когда это происходило, Юджи ударялся плечом о соседа. Слева от него сидел Кай Сакамото, тот самый парень с веснушками и торчащими ушами, с которым они познакомились в пересыльном пункте. Теперь они были не просто знакомыми. Они были друг у друга единственной опорой в этом аду. Кай не спал. Юджи чувствовал это по его дыханию — частому, поверхностному, как у загнанного зверька. Каждые несколько секунд Кай сглатывал, и его кадык ходил ходуном, и этот звук — влажный, нервный — раздражал Юджи, хотя он знал, что сам, наверное, делает то же самое. Справа от Юджи сидел сержант Сугимото. Он не говорил ни слова с тех пор, как они выехали. Просто сидел, выставив вперёд челюсть, и смотрел в темноту, которая была впереди, за бортом. Юджи мельком видел его лицо в тусклом свете подфарника, когда грузовик на минуту остановился на блокпосту. Лицо было как вырезанное из старого дерева — морщины, шрамы, глубокие тени под глазами. Сугимото уже воевал. На той войне, в джунглях, о которой сейчас не принято было говорить. Он вернулся. Но что-то своё оставил там, в гнилых лесах, где люди умирали не от пуль, а от лихорадки и от того, что их кости грызли дикие звери. — Скоро, — сказал Сугимото. Голос его звучал глухо, как из бочки. Юджи не спросил, что значит «скоро». Он не хотел знать. Хотя уже знал. Грузовик остановился. Двигатель чихнул раз, другой и заглох, и в наступившей тишине стало слышно то, что скрывал шум мотора. Глухие удары. Далёкие, но отчётливые. Артиллерия. Где-то там, за холмами, за лесом, за рекой, люди падали в землю и не вставали. — Вылезаем, — скомандовал Сугимото. — Автоматы на предохранителе. Идём тихо. Если кто чихнёт — пристрелю сам. Это была не шутка. Юджи спрыгнул на землю. Ботинки ушли в жижу по щиколотку — холодную, скользкую, пахнущую гнилой травой и чем-то ещё, что он не мог определить. Он пошатнулся, но устоял, отошёл в сторону, пропуская других. Он не видел никого. Только слышал, как чавкает грязь под ногами, как звенит металл подсумков о пряжки ремней, как кто-то тихо матерится сквозь зубы. Сугимото собрал их в кружок. Семь человек. Семь теней, которые шевелились в темноте, переминались с ноги на ногу, проверяли автоматы на ощупь. — Слушайте сюда, — сказал Сугимото. — Мы идём на позицию. Три километра. Идём цепью. Я первый. Итадори — второй. Сакамото — третий. Остальные за нами. Дистанция — десять метров. Если я упаду — не останавливаться. Если услышите стрельбу — лечь и ждать команды. Никаких фонариков. Никаких сигарет. Никаких разговоров. Вопросов нет. Вопросов не было. Сугимото развернулся и шагнул в темноту. Юджи шагнул за ним. Они пошли по разбитой дороге. Юджи не видел её — он чувствовал её ногами. Острые края бетонных плит, глубокие колеи, заполненные водой, куски арматуры, торчащие из земли, как ржавые зубы. Он старался ставить ноги бесшумно — сначала носок, потом пятка, проверяя, не хрустнет ли под подошвой камень, не провалится ли нога в яму. Дед учил его так ходить на охоте. "Зверь слышит не ногу, — говорил дед. — Зверь слышит сустав. Хруст — и ты проиграл". Юджи не хрустел. Кай шёл за ним, дыша в затылок. Юджи чувствовал его дыхание на своей шее — тёплое, частое, и это было единственное тепло во всей этой ледяной тьме. Иногда Кай касался его спины стволом автомата — случайно, на неровностях дороги, и тогда по позвоночнику пробегал холодок, не от металла — от мысли, что автомат мог быть заряжен, а палец Кая — на спусковом крючке. — Итадори, — шепнул Кай. — Молчи. — Я боюсь. — Я знаю. Молчи. Кай замолчал, но дыхание его стало ещё чаще. Юджи слышал, как Кай сглатывает, как скрипят его зубы — он сжимал их, чтобы они не стучали. Шли долго. Может быть, час. Может быть, два. Время в темноте теряло смысл. Юджи перестал думать о том, куда они идут. Он думал только о том, чтобы не споткнуться, не потерять из виду спину Сугимото, не отстать. Мысли о доме приходили сами, без приглашения. Он видел деда на футоне — маленького, сморщенного, с кислородным баллоном в изголовье. Живого? Мёртвого? Он не знал. И не хотел знать. Потому что если дед мёртв, то всё, ради чего он старался выжить — вернуться, починить крышу, принести лекарства, просто быть рядом — всё это превращалось в пыль. А если дед жив, то он там один, без еды, без воды, без таблеток. И ждёт. Юджи заставил себя думать о другом. О дороге. О ногах. О том, чтобы не выдохнуть слишком громко. О том, чтобы держать автомат так, чтобы он не гремел о пряжки. Он думал об этом, и это помогало. В какой-то момент дорога кончилась. Они вышли к окраине деревни. Юджи не знал её названия. Ему никто не говорил. Может быть, Кита. Может быть, другое. Это было неважно. Все деревни на войне одинаковы — разбитые дома, чёрные провалы окон, и тишина, которая не похожа на мирную. Дома стояли вплотную друг к другу — низкие, одноэтажные, с черепичными крышами, которые провалились внутрь от прямых попаданий. Стены в пулевых отметинах — тысячи мелких дырок, от которых кирпич превращался в решето. Кое-где стены обрушились, и сквозь проломы были видны комнаты — кухни с опрокинутыми столами, спальни с разорванными матрасами, детские с разбросанными игрушками. Сугимото поднял руку. Все замерли. — Наша позиция — вон тот дом, — шепнул он, указывая куда-то в темноту. — Двухэтажный, кирпичный. Второй этаж, окна на восток. Оттуда видно мост. Юджи напряг зрение, но ничего не увидел. Только смутные очертания более тёмных пятен на фоне неба, которое было чуть светлее. — Итадори, ты старший на этой точке. Сакамото — с тобой. Остальные — с соседом, в двух домах левее. Держите связь по рации. Канал три. — Есть, — ответил Юджи. — И ещё. — Сугимото подошёл ближе, и Юджи почувствовал запах его дыхания — табачный, кислый, солдатский. — За домами, метрах в трёхстах, — река. А за рекой — враг. Мост разрушен, но его можно перейти вброд в двух местах. Ваша задача — не пропустить никого. Если начнут наступать — стреляйте и вызывайте подмогу. Если подмога не придёт — отходите к нам. Юджи кивнул. Сугимото хлопнул его по плечу. Хлопок был тяжёлым, почти болезненным — стальная ладонь, привыкшая держать оружие. — Удачи, пацан, — сказал сержант и исчез. Юджи постоял секунду, ощущая, как в груди колотится сердце — гулко, ровно, без паники. «Странно, — подумал он. — Я должен бояться. А я не боюсь. Мне просто холодно». Он толкнул Кая в плечо. — За мной. Они перебежали улицу. Юджи бежал, низко пригибаясь, держа автомат перед собой. Кай за ним, путаясь в ногах, чуть не упал, но удержался. Подъезд. Внутри пахло гарью, сырой штукатуркой и чем-то кислым — мочой, наверное. Кто-то прятался здесь раньше, и не один день. Лестница была завалена обломками. Ступеньки проломлены, перила отсутствуют, на стенах — глубокие царапины от осколков. Юджи полез наверх, хватаясь за торчащие прутья арматуры. Кай — за ним, тяжело дыша, иногда постанывая, когда острый край металла врезался в ладонь. Второй этаж был одной большой комнатой — бывшая гостиная или общая комната в коммуналке. Обои на стенах висели клочьями, как содранная кожа. Пол был усыпан осколками стекла, гильзами, обрывками бумаги. В углу — старый диван, выпотрошенный, с торчащими пружинами. На стене — календарь на прошлый год, с картинкой гор и озера. Юджи подошёл к окну. Рама была выбита, и вместо стекла зияла дыра, в которую свободно задувал ветер. Он высунул голову, огляделся. Внизу, насколько хватало глаз, простирались крыши одноэтажных домов — черепичные, шиферные, местами провалившиеся. Дальше — тёмная полоса реки. Юджи не видел воды, но догадывался, где она, по чёрной глади, не отражавшей звёзд. За рекой — темнота, такая же плотная, как здесь. — Итадори, — Кай подошёл сзади, остановился у стены, не приближаясь к окну. — Сколько их там? — Не знаю. — Много? — Думаю, да. — Мы справимся? Юджи повернулся к нему. В темноте он не видел лица Кая, но слышал его голос — тонкий, ломающийся, как у подростка. — Справимся, — сказал Юджи. — У нас есть автоматы. У нас есть патроны. У нас есть приказ. Мы справимся. — А если нет? — Не думай об этом. Думай о том, что будет через час. Или через два. Не дальше. — Это помогает? — Мне — да. Кай сел на пол, прислонившись спиной к стене. Автомат положил на колени, обхватил его руками. Глаза закрыл. Юджи остался у окна. Он смотрел в темноту, стараясь не моргать, чтобы глаза привыкли и начали различать детали. Но не было ни луны, ни звёзд — небо затянули тяжёлые тучи, и только изредка далёкие вспышки на горизонте высвечивали на секунду силуэты домов, деревьев, разбитой техники. Он не знал, сколько времени прошло. Может, час. Может, два. Он не смотрел на часы — боялся, что даже слабый свет циферблата заметят с той стороны. Снайперы. Сугимото говорил — у них есть снайперы. Кай заснул. Юджи слышал его дыхание — ровное, глубокое, без всхлипов. Тот сон, который приходит, когда организм уже не может бороться, когда он выключается сам, без разрешения, чтобы просто не умереть от усталости. Юджи завидовал ему. Он сам не мог уснуть. Глаза закрывались, веки тяжелели, но внутри, где-то в груди, сидела тугая пружина, которая не давала расслабиться. Он держал её в себе, как спусковой крючок, готовый нажать в любую секунду. Он думал о деде. Дед остался дома. Один. С кислородным баллоном, с таблетками, которые кончатся через неделю. Дед знал, что Юджи уходит навсегда. Или почти навсегда. Дед не плакал. Дед просто сказал: «Иди. Я буду ждать». «Жди», — мысленно сказал Юджи деду. — «Я вернусь. Я не знаю, когда. Но я вернусь». Пружина внутри чуть ослабла. Потом небо начало светлеть. Сначала — едва заметно, только на востоке, там, где за рекой поднимались холмы. Серая полоса, которая росла, ширилась, заливала горизонт мутным, болезненным светом. Юджи смотрел, как из темноты проступают очертания домов, деревьев, реки. Река была широкая — метров сорок, не меньше. Вода тёмная, быстрая, с белыми барашками на перекатах. Мост, который они должны были контролировать, стоял метрах в трёхстах правее. Центральный пролёт рухнул, и из воды торчали ржавые фермы, похожие на рёбра доисторического животного. Берега — пологие, заросшие камышом и низким кустарником. — Кай, — позвал Юджи. Кай не проснулся. — Кай! Тот вздрогнул, вскинулся, схватив автомат. — Что? Где? — Вставай. Скоро начнётся. — Что начнётся? Юджи не ответил. Он смотрел на тот берег. Там, в серой утренней дымке, что-то двигалось. Он поднял автомат, снял с предохранителя. — Приготовься. Кай подполз к окну, высунул ствол в амбразуру. Руки его тряслись. Юджи видел это краем глаза, но ничего не сказал. Тряслись — значит, живые. Мёртвые не трясутся. Первый выстрел ударил неожиданно. Не с того берега — слева, откуда-то из-за домов. Юджи услышал свист пули, потом через секунду — хлопок. Мина? Нет. Винтовка. Снайперская. — Ложись! — заорал Юджи, падая на пол. Кай упал рядом, прижавшись спиной к стене под окном — единственной безопасной зоне, куда не могли достать пули снаружи. Второй выстрел — уже ближе. Пуля ударила в стену снаружи, выбив кирпичную крошку, которая посыпалась на подоконник. — Они знают, что мы здесь, — прошептал Кай. — Тише. Не двигайся. Юджи лежал на холодном полу, прижимаясь щекой к доскам, пахнущим пылью и старым лаком. Сердце колотилось где-то в горле, и он боялся, что этот стук слышат на том берегу. Третий выстрел. Пуля пробила стену — навылет, через кирпич, и застряла в противоположной стене, оставив чёрную дыру. Юджи понял: стреляют из крупнокалиберной винтовки. Такая пуля прошьёт человека насквозь, даже если он в бронежилете. — Надо менять позицию, — сказал Кай. — Здесь небезопасно. — Здесь небезопасно везде. — Юджи подполз к другой стене, откуда не стреляли, и выглянул в щель между досками, которыми было заколочено окно. Там, на том берегу, из камыша поднимались фигуры. Много фигур. Они шли к реке — не бежали, а шли, пригибаясь, перебегая от укрытия к укрытию. Автоматы наперевес. — Кай, они идут. — Вижу. — Жди моей команды. — Жду. Фигуры приближались. Юджи насчитал двадцать, потом сбился. Они двигались не к мосту — вброд, в самом узком месте реки, где вода была по пояс. Первый уже вошёл в воду, подняв автомат над головой. — Огонь! — заорал Юджи. Он нажал на спуск. Автомат дёрнулся, приклад ударил в плечо, и первые пули ушли в сторону — в воду, в небо, в камыш. Он поправил хват, прижал автомат крепче, поймал в прицел фигуру в воде. Выстрел. Фигура упала, подняв фонтан брызг. Кай стрелял из соседнего окна — длинными очередями, не целясь, просто поливая реку свинцом. Двое упали. Третий споткнулся, упал, пополз обратно к берегу. — У меня кончились! — закричал Кай через минуту. — Магазин пустой! — Перезаряжай! Юджи продолжал стрелять. Он видел, как люди падают в воду, как вода окрашивается в красный цвет, как кто-то пытается плыть, но не может — пуля попала в спину, сломала позвоночник, и он беспомощно дёргается на мелководье, захлёбываясь. Юджи не думал об этом. Он думал о том, чтобы попасть в следующего, и следующего, и следующего. Автомат щёлкнул впустую. Магазин кончился. — Кай, готов? — Готов! — Огонь! Они стреляли снова. И снова. И снова. Атака захлебнулась. Те, кто остался в живых, отползли обратно за камыш, за деревья, за холмы. На берегу осталось лежать десять, двенадцать, пятнадцать тел. Некоторые шевелились — раненые, которые не могли уйти. — Итадори, — голос Кая был хриплым, как будто он надышался пороховым дымом. — Они отступили. — Пока да. — Что теперь? — Ждать. Юджи сел на пол, прислонившись к стене. Руки дрожали — крупной, неконтролируемой дрожью, которую он не мог остановить. Он смотрел на свои пальцы, сжимающие автомат, и не узнавал их. «Я только что стрелял в людей, — подумал он. — Я их убивал». Он ждал, что его вырвет. Или что он заплачет. Или что его накроет волна ужаса, такой силы, что он свернётся калачиком и завоет. Ничего этого не произошло. Он просто сидел и смотрел на свои руки, а они дрожали, и он не знал, от чего — от холода, от усталости или от того, что внутри что-то разжалось и уже не могло сжаться обратно. — Итадори, — Кай подполз к нему, тронул за плечо. — Ты как? — Нормально. — Бледный ты. — Не выспался. Кай хотел сказать что-то ещё, но передумал. Он отвернулся, достал флягу с водой, сделал глоток, протянул Юджи. Юджи взял. Вода была тёплой, с привкусом металла — наверное, из армейской цистерны. Он сделал глоток, потом ещё. Поставил флягу на пол. — Спасибо, — сказал он. — Не за что. Они сидели молча, прислушиваясь к тишине. Тишина была плотной, как вата, и в этой плотности уши начинали слышать то, чего не было — шаги, голоса, дыхание врага за стеной. Потом рация ожила. — Итадори, это Сугимото. Приём. Юджи схватил рацию, нажал кнопку. — На связи. — Доложите обстановку. — Атака отбита. Потери у противника — около пятнадцати. У нас — ноль. — Хорошо. Держитесь. К вечеру подойдёт подкрепление. — Понял. Конец связи. Юджи положил рацию на пол, закрыл глаза. Глаза жгло — от дыма, от пороха, от недосыпа. Он знал, что надо спать, но сон не шёл. — Итадори, — Кай снова тронул его за плечо. — Ты убил их. — Я знаю. — Ты убил много. — Я знаю. — Тебе не жалко? Юджи открыл глаза. Посмотрел на Кая. На его веснушчатое лицо, на широко раскрытые глаза, в которых застыл ужас и недоумение. — Не знаю, — сказал Юджи. — Наверное, да. Но я не чувствую. — Как это — не чувствуешь? — Не знаю. — Он помолчал. — Я хочу, чтобы этот день кончился. И чтобы следующий не наступил. Кай не нашёлся, что ответить. Они просидели в этом доме ещё два дня. На второй день в доме напротив взорвался склад боеприпасов — случайный снаряд попал прямо в подвал, где они хранили ящики с минами. Здание сложилось, как карточный домик, и на его месте осталась только воронка, полная обломков и пыли. Сугимото потерял двух человек. Их тела не нашли — они просто исчезли, растворились в кирпичной крошке и дыме. На третий день пришло подкрепление. Их заменили свежим взводом, а их отвели в тыл — на отдых. Отдых означал сутки в грязной палатке, где они могли спать лёжа, а не сидя, и есть горячую кашу из полевой кухни. Юджи не спал. Он сидел у входа в палатку, курил сигарету за сигаретой, хотя до войны не курил, и смотрел на солдат, которые приходили с передовой. Они были другими. Не такими, как он, нет — такими же. Грязными, уставшими, с пустыми глазами. Но в них было что-то, чего у него не было. Может быть, надежда. Или, наоборот, отсутствие надежды — та пустота, которая уже не болит. Кай спал. Он свернулся калачиком на мокрой земле, поджав колени к груди, и его лицо во сне было детским, беззащитным. Юджи смотрел на него и думал: «Он умрёт. Или я умру. Или мы оба умрём. И никто нас не похоронит». Он затушил сигарету о подошву и пошёл в палатку. Спать он лёг, но не сомкнул глаз. Он смотрел в брезентовый потолок, по которому ползали тени от костра, и слушал, как вдалеке ухают миномёты. «Дед, — подумал он. — Если ты меня слышишь, молись. Мне кажется, я скоро умру». Дед не слышал. Дед был далеко, в доме с провалившейся крышей, и ждал. Юджи закрыл глаза. Наутро их снова отправили на передовую. Новая деревня. Новые дома. Новые враги, которых надо убить, пока они не убили тебя. Юджи шёл первым. Как всегда. Рядом — Кай. Сзади — остальные. Они вошли в дом. Там было трое. Всё произошло быстро. Юджи выстрелил в первого, Кай — во второго. Третий бросил оружие и поднял руки. — Не стреляйте! — закричал он на ломаном языке. — Не стреляйте! Я сдаюсь! Кай опустил автомат. — Итадори, он сдаётся. Юджи смотрел на пленного. На его дрожащие руки. На слёзы, которые текли по грязным щекам. На его глаза — испуганные, детские, такие же, как у Кая. — Уводи его, — сказал Юджи. — Передай Сугимото. Кай подтолкнул пленного стволом. — Иди. Пленный пошёл, спотыкаясь, путаясь в ногах. Кай вышел следом. Юджи остался один. Он стоял посреди комнаты, глядя на два тела на полу. Кровь текла из-под них, собираясь в чёрные лужи, впитываясь в пыль, в доски, в щели. «Это война, — подумал он. — Я делаю то, что должен». Он повернулся и вышел. Солнце светило ему в лицо. Он зажмурился, подставил лицо теплу. «Я жив, — подумал он. — Я жив. И это всё, что имеет значение». Он не знал, что это неправда.

❀

Мегуми не помнил, как его распределили в снайперы. Он помнил только, что стоял в строю, глядя в затылок впередистоящего солдата, и слушал, как сержант выкрикивает фамилии. Одни уходили в пехоту, другие — в разведку, третьи — в артиллерию. Когда выкрикнули «Фушигуро», Мегуми сделал шаг вперёд и замер. Сержант посмотрел на него, на листок в своей руке, потом снова на Мегуми. — Снайперская подготовка, — сказал сержант. — Иди вон к тому бараку. Мегуми не спросил, почему его выбрали. Он взял вещмешок и пошёл. Ноги сами несли его по грязной дороге, мимо палаток, мимо грузовиков с брезентовыми верхами, мимо солдат, которые курили, чистили оружие, играли в карты или просто сидели и смотрели в одну точку. Он не чувствовал ничего — ни радости, ни гордости, ни страха. Только тяжёлую, давящую усталость, которая поселилась в нём после того, как патруль забрал Цумики. Цумики. Он видел её лицо, когда её уводили к грузовику. Она не плакала. Она смотрела на него широко раскрытыми глазами, в которых застыл ужас, и её губы шевелились, но он не слышал, что она говорит. А может быть, она не говорила ничего. Может быть, это просто его память дорисовывала детали, которых не было. Он не знал, куда её увезли. В лагерь для перемещённых лиц, сказал патрульный. Мегуми не знал, что это такое. Он не знал, есть ли там еда, вода, крыша над головой. Он не знал, увидит ли он её когда-нибудь. Всё, что у него осталось — это надежда. Хрупкая, тонкая, как нить. Он держался за неё, потому что больше не за что было держаться. Барак, куда его отправили, отличался от того, где он жил раньше. Деревянные койки стояли в два яруса, но их было меньше. Между койками — узкие проходы, на стенах — плакаты с устройством снайперской винтовки, таблицами поправок, схемами траекторий. Пахло деревом, махоркой и оружейной смазкой — резкой, химической, ударяющей в нос. Мегуми выбрал нижнюю койку у окна. Скинул вещмешок, сел, вытянул ноги. Пол был холодным — цемент, покрытый слоем пыли, которая въелась в трещины. Он смотрел в окно на плац, на вышки с пулемётами, на колючую проволоку, и думал о Цумики. Он всегда думал о Цумики. Мысль о ней была как заноза — она не выходила из головы ни на минуту, и чем больше он пытался отвлечься, тем глубже она впивалась. В барак зашёл сержант. Невысокий, плотный, с лицом, похожим на комок старой кожи. Глаза маленькие, острые, смотрят как бы сквозь человека. На боку — кобура с пистолетом, на груди — знак снайпера. — Фушигуро? — спросил он, оглядывая пустые койки. — Я, — ответил Мегуми, не вставая. — Я старшина Араи. Твой инструктор. С завтрашнего дня ты — мой ученик. А сегодня отдохни. Последний спокойный день в твоей жизни. Араи ушёл. Мегуми остался сидеть, глядя в окно. За окном смеркалось. Солнце садилось за горы, и тени вытягивались, становились длинными, как пальцы, тянущиеся к бараку. Где-то за проволокой лаяла собака — глухо, надрывно, как будто чуяла что-то, чего не чуяли люди. Ужин Мегуми проглотил не жуя — каша, хлеб, кружка тёплого чая, в котором плавали листья заварки. Он не чувствовал вкуса. Он вообще перестал чувствовать вкус еды с того дня, как патруль забрал Цумики. Еда стала просто топливом — тем, что нужно, чтобы двигаться, стрелять, не падать. Он покончил с ужином в одиночестве, сидя на ступеньках столовой, глядя на звёзды, которые уже начали проступать на фиолетовом небе. Потом вернулся в барак. Ночью ему снился отец. Тоджи Фушигуро стоял на опушке леса, спиной к Мегуми. На нём была та самая куртка, в которой он ушёл за едой и лекарствами, — старая, выцветшая, с заплаткой на локте. Мегуми хотел позвать его, но не мог — голос пропал, слова застревали в горле, как кости. Он бежал к отцу, но земля плыла под ногами, и расстояние не сокращалось. Отец обернулся. Лица его не было — только чёрное пятно, как дыра в мире. Мегуми проснулся в холодном поту. Сердце колотилось где-то в горле, руки дрожали. Он сел на койке, обхватил колени руками, уткнулся в них лицом. Дышал глубоко, ровно — так, как учил когда-то школьный психолог на уроках медитации. Не помогало. Он сидел, слушал, как дышат другие солдаты в бараке, как кто-то бормочет во сне, как далеко-далеко, на полигоне, стреляют — может быть, учения, может быть, кто-то тренируется по ночам. «Отец ушёл в лес, — подумал Мегуми. — Он не вернулся. Он может быть живым. Может быть, мёртвым. Я не знаю. Я никогда не узнаю». Он лёг на спину, уставился в потолок. Доски над головой были старыми, с чёрными сучками, похожими на глаза. Они смотрели на него. Мегуми закрыл свои. Утром его разбудил старшина Араи. Он стоял у койки, сложив руки на груди, и смотрел на Мегуми сверху вниз. — Фушигуро, подъём. Строиться на плацу через пять минут. Опоздаешь — будешь до вечера отжиматься. Мегуми вскочил. Натянул форму, ботинки, на ходу застёгивая ремень. Выбежал на улицу. Утро было холодным, с земли поднимался туман — белый, густой, как молоко. Плац тонул в этом тумане, и люди возникали из него, как призраки. Араи построил их — всего пять человек. Двое — из его батальона, трое — из других. Все в одинаковой форме, с одинаково серьёзными лицами. Мужчины от двадцати до тридцати, ни одного старше. — Вы здесь, потому что у вас хорошие данные, — сказал Араи. — Но это не значит, что вы снайперы. Это значит, что вы будете учиться. Кто не справится — отправится обратно в пехоту. Вопросы? Вопросов не было. — Первое занятие. Стрельбище. Бегом марш! Они побежали за Араи, который бодро трусил по дороге, ведущей за холм. Туман постепенно рассеивался, открывая серое утреннее небо и горы на горизонте — синие, с белыми шапками снега. Пахло хвоей, сырой землёй и гарью — откуда-то с востока тянуло дымом, призраком войны, который проникал даже сюда, в учебный центр. Стрельбище находилось в низине, окружённой земляными валами. Пахло сгоревшим порохом и маслом. У каждой позиции — брезент, лежак, винтовка в станке, цинк с патронами. Араи отвёл каждого на его место. Мегуми досталась позиция в центре — напротив мишени, которая стояла далеко, на краю полигона. Метров триста, не меньше. — Знакомься с оружием, — сказал Араи, кивнув на винтовку. — Это СВ-98. Магазинная, десять патронов. Прицел ПСО-1. Вес — шесть килограммов. Дальность эффективного огня — до шестисот метров. Вопросы? Мегуми посмотрел на винтовку. Она лежала на брезенте — длинная, тёмно-серая, с массивной ложей и большим оптическим прицелом. Он никогда не держал в руках ничего подобного. В учебке они стреляли из обычных автоматов, и то — пару раз. Наган деда был игрушкой по сравнению с этой махиной. — Вопросов нет, — сказал Мегуми. — Тогда бери. Сегодня просто познакомишься. Пять выстрелов. В цель не надо — просто стреляй, чтобы привыкнуть. Мегуми лёг на брезент. Винтовка оказалась тяжелее, чем он ожидал. Он прижал приклад к плечу, положил левую руку под цевьё, правую — на пистолетную рукоятку. Приник к окуляру. В прицеле был туман. Мегуми покрутил барабанчик диоптрийной настройки, и картинка стала чёткой. Перекрестье прицела — чёрные линии с делениями — наехало на мишень. Деревянный щит, выкрашенный в белый цвет, с чёрным кругом в центре. Мегуми навёл перекрестье на чёрный круг. — Выдохни, — сказал Араи, стоя за спиной. — Не дыши, пока стреляешь. Плавно жми на спуск. Не дёргай. Мегуми выдохнул. Грудная клетка опустела, и на секунду всё тело расслабилось. Палец потянул спусковой крючок. Выстрел. Винтовка дёрнулась, приклад ударил в плечо — сильно, весомо, но не больно. Грохот разорвал тишину утра, и эхо покатилось по горам, множась, удаляясь, затихая где-то в лесу. — Готов, — сказал Араи, глядя в бинокль. — Попадание. Сто девяносто метров. Край чёрного круга. Неплохо для первого раза. Мегуми перезарядил. Дёрнул затвор — гильза вылетела, сверкнув медью, упала на брезент. Новый патрон вошёл в патронник. Пять выстрелов. Пять попаданий. Четыре — в чёрный круг, один — у самого края щита. Араи подошёл, когда Мегуми встал. — У тебя глаз хороший. И руки не трясутся. Это важно. Но главное — ты не волнуешься. После выстрела у тебя пульс не подскочил. Я смотрел на шее — вена не билась. — Я ничего не чувствую, — сказал Мегуми. — Это хорошо. — Араи кивнул. — Снайпер, который чувствует, долго не живёт. В первую неделю Мегуми стрелял каждый день. По стационарным мишеням, по движущимся, по появляющимся, по ночным силуэтам. Он стрелял в дождь, в снег, в туман, в пыльную бурю — однажды ветер поднял такую тучу, что видимость упала до пятидесяти метров, и стреляли они наугад, по звуку, по памяти. Он учился считать поправки на ветер, на влажность, на температуру воздуха. Учился определять расстояние до цели по шкале прицела — вписывал фигуру человека между делениями и мгновенно выдавал метры. Учился дышать так, чтобы перекрестье не дрожало, учился нажимать на спуск — плавно, неожиданно для самого себя, чтобы выстрел застал его врасплох. К концу первого месяца он входил в тройку лучших на курсе. Араи хвалил его редко и скупо — чаще просто кивал, что означало «хорошо». Иногда говорил: «Запомни это чувство. Когда ты лёг, выдохнул, поймал цель — это единственный момент в твоей жизни, когда ты полностью контролируешь всё. Мир замирает. Ты — бог». Мегуми не чувствовал себя богом. Он чувствовал себя инструментом. Хорошо отлаженным, точным, но пустым внутри. По вечерам, после занятий, он сидел на ступеньках барака и смотрел на горы. Другие солдаты играли в карты, курили, травили байки, переписывались с девушками — кто-то получал письма из дома, читал их вслух, смеялся, плакал. Мегуми ничего не получал. Он никому не написал. У него не было ни адреса Цумики, ни вестей от отца. Только тишина. Тяжёлая, как бетонная плита. Однажды, на третьей неделе, к нему подошёл один из курсантов — коренастый парень с квадратной челюстью, по фамилии Саки. Он сел рядом, закурил. — Фушигуро, ты чё такой мрачный? — спросил Саки, выпуская дым в вечернее небо. — Такой, какой есть, — ответил Мегуми. — Ну, у всех война забрала. У меня брат в первый день погиб. Вон, у Такады — отец. А ты не один. — Я знаю. — Знаешь, а не показываешь. — Саки затушил сигарету о подошву. — Боишься, что затрясёшь ствол? Мегуми посмотрел на него. В глазах Саки было что-то человеческое, тёплое, чего Мегуми не видел уже давно. — Не хочу, чтобы ствол трясся, — сказал Мегуми. — Ну и зря. — Саки встал. — Ладно, пошли ужинать. Сегодня картошка с мясом. Может, последний раз едим нормально. Мегуми встал и пошёл за ним. Отец, Цумики, дом, лес, в который ушёл Тоджи и не вернулся, — всё это осталось где-то там, за горами, за туманом, за линией фронта. Мегуми закрыл это в себе, запер на ключ и бросил ключ в пропасть. Он не хотел вспоминать. Он хотел только одного — стать настолько хорошим снайпером, чтобы выжить. А после войны найти Цумики. Если он выживет. Если она выживет. Если после войны вообще что-то останется. На четвёртой неделе их подняли ночью. Команда — собрать вещи, построиться у штаба. Мегуми не спал — он вообще спал мало в последние дни, потому что мысли лезли в голову, как черви в гнилое яблоко. Он оделся, взял винтовку, вышел. Туман снова опустился на лагерь, скрывая фонари, вышки, силуэты бараков. Люди возникали из белой мглы, как привидения — бледные, молчаливые, с тяжёлыми вещмешками за плечами. Араи стоял у штаба, заложив руки за спину. Когда они построились, он обошёл строй, заглядывая в лица. — Вы закончили подготовку досрочно, — сказал он. — Фронту нужны снайперы. Сегодня ночью вас отправляют в действующую армию. Никто не сказал ни слова. Мегуми смотрел на Араи, на его морщинистое лицо, на глаза — усталые, но спокойные, как у человека, который уже видел всё, что можно увидеть на войне, и которого уже ничем не удивить. — Вы готовы? — спросил Араи. — Так точно, — ответили все хором. — Тогда — ни пули. Араи козырнул и отошёл в сторону. Грузовики ждали за воротами — два «Хино» с брезентовыми верхами, двигатели работают на холостых оборотах, из выхлопных труб валит белый дым, смешиваясь с туманом. Мегуми залез в первый грузовик, сел у борта, прижав винтовку к груди. В темноте кузова кто-то заплакал — тихо, по-детски, всхлипывая. Мегуми не стал смотреть, кто. Свой страх каждый носил сам. Грузовики тронулись. Мегуми смотрел на удаляющиеся вышки лагеря, на колючую проволоку, которая таяла в тумане, на горы, проплывающие сзади. Он не возвращался сюда никогда. Он знал это. Линия фронта была где-то там, впереди. А вместе с ней — те, кого он будет убивать. Мегуми закрыл глаза. «Цумики, — подумал он. — Если ты меня слышишь, молись. Мне кажется, я скоро перестану быть человеком». Грузовик покатил во тьму. Он не знал, куда его везут. Он не знал, сколько их там, врагов. Он не знал, вернётся ли. Знал только одно: он будет стрелять. Потому что больше ничего не умел.

❀

После той зачистки в подвале Юджи перестал считать дни. Не то чтобы он забыл, какое сегодня число, — он просто перестал видеть в этом смысл. Дни мелькали, как столбы за окном поезда. Утро — вечер — ночь — опять утро. Иногда они сменялись так быстро, что он не успевал заметить, как прошла неделя. Иногда, наоборот, минуты растягивались в часы, часы — в вечность, и он лежал в холодной грязи, глядя на одну и ту же ветку, один и тот же камень, одно и то же небо, и думал о том, что время умерло раньше, чем он. Его роту перебрасывали с одного участка фронта на другой. Они штурмовали посёлки, которые потом сдавали, обороняли высоты, которые потом оставляли, теряли людей на перекрёстках, которые через неделю становились ничейной землёй. Юджи перестал запоминать названия. Они стирались из памяти, как надписи на песке под дождём. Жизнь на передовой превратилась в череду повторяющихся действий. Подъём — и не в шесть утра по команде, а когда рядом падает снаряд или когда кто-то кричит «В атаку!». Бег — через поле, через лес, через разбитую улицу, через чужой огород с вытоптанной картошкой. Стрельба — короткими очередями, навскидку, не целясь, потому что некогда. Укрытие — за стеной, за камнем, за трупом товарища, если больше нечем прикрыться. И снова — бег, стрельба, укрытие. Юджи научился спать под обстрелом. Не отключаться полностью, а погружаться в поверхностную дрёму, из которой его вырывал любой подозрительный звук: свист мины, треск автоматной очереди, чей-то крик. В этом состоянии он видел обрывки снов — бессвязные, рваные, как старая киноплёнка. Ему снился дед, который сидел на футоне и пил чай из треснувшей кружки. Снилась Аоба — её узкие улочки, старые дома с черепичными крышами, запах хлеба из пекарни на углу. Снилась Цумики — он никогда не видел её, но почему-то знал, что это она. Девчонка лет тринадцати, худая, с чёрными волосами и большими грустными глазами. Она смотрела на него молча, без укора, и от этого взгляда у него замирало сердце. Потом его будил Кай, дёргая за плечо. Или не Кай, а кто-то другой. Кай часто менял место. Иногда он был рядом, иногда — где-то в другом доме, на другой улице, за другой линией окопов. — Итадори, вставай. Смена. Юджи вставал. Брал автомат, проверял магазины, подсумки. Шёл на позицию. Смотрел в серую мглу, которая никогда не рассеивалась до конца, как будто сама война испаряла туман из крови и пыли. Однажды, на двадцать восьмой или тридцать второй день — он уже сбился со счёта — Сугимото вызвал его в штаб. Штаб располагался в подвале разрушенного универмага. Света не было, только керосиновая лампа на ящике из-под снарядов. Пахло сыростью, гнилыми половицами и кислым потом. На стенах висели карты, исчерканные карандашом, с отметками позиций своих и чужих. На одной из карт кто-то нарисовал рожицу — улыбающуюся, с высунутым языком. Юджи зачем-то запомнил это. Может быть, потому, что улыбка на войне казалась чем-то неправильным, почти оскорбительным. — Итадори, — Сугимото сидел на перевёрнутом ящике, подперев голову рукой. Глаза у него были красными, воспалёнными — он не спал уже третьи сутки. — Есть разговор. Юджи сел рядом на бетонный пол, прислонившись спиной к стене. Стена была холодной, шершавой, с выбоинами от пуль. — Ты уже не новобранец, — сказал Сугимото. — Воевал, стрелял, убивал. Я видел, как ты работаешь в ближнем бою. Ты злой, Итадори. Злой и быстрый. Это редкость. — Я не злой, — сказал Юджи. — Злой. Может быть, сам не замечаешь. Но это хорошо. Злость заменяет страх. А страх на войне убивает. — Сугимото закурил, протянул пачку Юджи. Тот взял, закурил тоже. Табак был горьким, драли горло, но Юджи уже привык. — Поэтому я хочу предложить тебе перейти в штурмовую группу. — В какую? — Особую. Будем ходить в тыл, снимать часовых, брать языков. В ближнем бою ты силён, как чёрт. Там твоё место. Юджи посмотрел на Сугимото. На его обветренное лицо, на седые волоски в русой щетине, на шрам, который пересекал левую бровь и уходил куда-то в волосы. Он думал о том, что штурмовая группа — это верная смерть. Они делают самое грязное дело. Их не хоронят по-человечески, потому что не всегда могут забрать тела. Их не представляют к наградам, потому что их задания часто неофициальные. — Я согласен, — сказал Юджи. — Не передумаешь? — У меня не было выбора с того момента, как я переступил порог военкомата. Сугимото хмыкнул. Что-то вроде улыбки, но кривая, жёсткая. — Завтра выходим. Отдыхай. Юджи затушил сигарету о пол и вышел. Штурмовая группа состояла из шести человек. Юджи, Кай, Сугимото и трое других — парни, которых он знал по лицам, но не по именам. Одного звали Миямото, другого — Кимура, третьего — он не запомнил. Они все были похожи друг на друга — обветренные, худые, с глазами, которые смотрели сквозь тебя, а не на тебя. Их первое задание было простым: зачистить дом на окраине деревни, где по данным разведки засел вражеский пулемётный расчёт. Вышли затемно. Шли по кладбищу — старые кресты, покосившиеся надгробия, могилы, из которых торчали корни деревьев. Кладбище не простреливалось — враг не ждал оттуда угрозы. Юджи шёл первым, низко пригибаясь, держа автомат на изготовку. Ноги ступали бесшумно — он научился ходить, как кошка, ставя ступню сначала на носок, потом перекатываясь на пятку. Дед учил его этому на охоте. «Зверь слышит не шаг, — говорил дед. — Зверь слышит сустав. Если хрустнешь — всё». Дом, который им нужен, стоял на отшибе. Двухэтажный, из красного кирпича, с шиферной крышей, которая провалилась с одного края — прямое попадание снаряда. Окна выбиты, дверь висит на одной петле. Внутри — темнота. — Миямото, ты со мной, — сказал Сугимото. — Итадори и Сакамото — заходите с тыла. Остальные — прикрываете снаружи. Юджи кивнул. Они с Каем обогнули дом, перепрыгнули через невысокий забор из сетки-рабицы, оказались во дворе. Двор завален мусором — ржавые вёдра, доски, кусок шифера, старая коляска. Колёса у коляски всё ещё крутились, когда ветер дул в неё. Чёрный ход вёл в кухню. Дверь была приоткрыта. Юджи толкнул её стволом. Дверь со скрипом открылась, и в нос ударил запах — кислый, тяжёлый, въевшийся в стены. Запах жилья, из которого ушли люди. Кухня была пуста. Пустые полки, пустой стол, пустые шкафы. Только на плите стояла сковорода с чёрной коркой — кто-то жарил яйца перед тем, как убежать. — Чисто, — шепнул Кай. — Идём дальше. В коридоре было темно. Юджи достал фонарик — не включал его, просто держал в левой руке, на случай если понадобится. Протиснулся в узкий проход между стеной и старым шкафом, вышел в прихожую. Прихожая была залита лунным светом — крыша над ней провалилась, и открывался вид на звёздное небо. — Второй этаж, — сказал Кай, показывая на лестницу. Лестница была крутой, деревянной, со стёртыми ступеньками. Юджи начал подниматься первым, проверяя каждую ступеньку ногой — не предательски ли скрипнет, не провалится ли. На втором этаже их встретила тишина. Такая тишина, когда кажется, что за стеной кто-то есть, но не дышит, не шевелится, ждёт. Юджи замер. Прислушался. Сердце билось ровно. В ушах шумела кровь. — Итадори, — шепнул Кай. — Слышишь? Юджи слышал. За первой дверью направо — чьё-то дыхание. Тихое, частое, как у мыши. Он подошёл к двери, остановился сбоку от косяка, чтобы не попасть под выстрел, если начнут стрелять через дверь. Кивнул Каю. Кай выбил дверь ногой. Юджи ворвался внутрь. Двое. Один сидел в углу на матрасе, чистил автомат. Второй стоял у окна, курил, глядя на улицу. Юджи выстрелил в курящего — очередь в грудь, три пули. Тот упал, не вскрикнув, просто осел на пол, как сломанный манекен. Второй вскочил, схватил автомат, но не успел нажать на спуск — Кай выстрелил ему в голову с трёх метров. Тишина. Только звон в ушах после выстрелов. — Чисто, — сказал Кай, перезаряжая автомат. — Ещё кто-то есть, — сказал Юджи. Он чувствовал это. Как тогда, в школе. Когда глаза противника смотрели на него из темноты и молили о пощаде. — Где? — Не знаю. Они обыскали комнату. Пусто. Шкаф — пустой, кровать — смятая, но холодная. На подоконнике — окурок, ещё тёплый. — Они были здесь минуту назад, — сказал Кай. — Где-то рядом. — Внизу. Они спустились вниз. Подвал. Люк в полу, прикрытый куском ковра. Юджи отдёрнул ковёр, схватился за ручку. — Я открываю, ты прикрываешь. — Понял. Юджи рванул люк на себя. Темнота. Пахло сыростью, плесенью и страхом. Он посветил фонариком. Там, внизу, в грязи и воде, лежал человек. Один. В форме, без оружия. Он прикрывал лицо руками, как будто это могло спасти его от пули. — Выходи, — сказал Юджи. Человек не двигался. — Выходи, я сказал! Тот убрал руки. Лицо — молодое, лет двадцать, перепачканное грязью и кровью. В плече — рана, рваная, сквозь разорванный рукав виднелась плоть. — Я не могу, — прошептал он на ломаном языке. — Нога. Нога не идёт. — Тащи его, — сказал Юджи. Кай спустился в подвал, подхватил раненого под мышки, вытащил наверх. Тот стонал, но не громко — боялся, наверное, что убьют сразу, если закричит. — Что с ним делать? — спросил Кай. — Сугимото сказал — брать языков. — Он ранен. Не дойдёт. — Дойдёт. Юджи обыскал его карманы. В одном — пачка сигарет, зажигалка, бинт, пропитанный кровью. В другом — фотография. Женщина с двумя детьми. На обороте — надпись. Юджи не понял ни слова. — Идём, — сказал он, сунув фотографию обратно. Они вывели раненого на улицу. Снаружи было темно, только звёзды и далёкие вспышки на горизонте. Нога у пленного не работала — он хромал, опираясь на плечо Кая. — Быстрее, — сказал Сугимото, когда они подошли. — У нас пять минут, пока они не хватились. Они двинулись назад, по кладбищу. Пленный ковылял, сбиваясь с ритма, каждые десять шагов просил остановиться. Кай тащил его, стиснув зубы, молча. Юджи шёл последним, прикрывая путь отхода. Потом из темноты вылетела пуля. Она прожужжала у самого виска, ударила в крест, выбив щепку. Юджи упал, перекатился за могильную плиту. Ещё выстрел — пуля вонзилась в землю в метре от него. — Снайпер! — заорал он. — Снайпер! Все попадали на землю. Раненый пленный закричал — громко, отчаянно, как будто понял, что сейчас умрёт, и успел заорать. — Заткни его! — крикнул Сугимото. Кай зажал пленному рот рукой. Тот замолчал, но дышал тяжело, всхлипывая, и эти всхлипы были громче выстрелов. — Видишь, откуда? — спросил Сугимото. — Левее, — сказал Миямото, который лежал за другим памятником. — С холма. Одиночка. — Итадори, ты ближе всего к нему. Подожди, пока выстрелит, и беги. Юджи сжал автомат. Ждал. Выстрел. Пуля ударила в землю справа. Юджи рванул. Он бежал зигзагом, падая, вставая, снова бежал. Пули свистели вокруг, одна попала в ногу — нет, в камень, отрикошетила, обожгла голень. Он добежал до холма, упал за куст, перекатился в сторону. Тьма. Он поднял голову и увидел вспышку — метров триста левее, у подножия холма. Юджи выстрелил на вспышку. Очередь в темноту. Крик. Короткий, сдавленный. Тишина. Юджи подождал минуту, потом подполз к тому месту. Тело лежало на боку, скрутившись в неестественной позе. Винтовка валялась рядом — старая, с оптическим прицелом. Снайперу было лет тридцать. Или больше. В темноте не разобрать. Юджи перевернул его на спину, снял с ремня флягу, нож, бинокль. Глаза снайпера были открыты. Они смотрели на звёзды. Юджи замер на секунду, глядя в эти глаза. Потом отвернулся и пошёл обратно. Утром их перебросили на другой участок. Месяц спустя — или два, Юджи уже не помнил — его вызвал Сугимото. — Садись, — сказал Сугимото, кивая на ящик. Юджи сел. В палатке было душно, пахло махоркой и потом. На столе — карта, исчирканная красным и синим. — Есть задание особой важности, — сказал Сугимото. — Враг заслал в наш тыл снайперскую пару. Охотятся за офицерами. За месяц сняли трёх командиров батальонов, двух подполковников и одного полковника. — И что нужно нам? — спросил Юджи. — Выследить и уничтожить. Юджи посмотрел на карту. Синие стрелы указывали направление ударов. — Почему мы? — Потому что вы работаете в тылу. Потому что Кай — лучший следопыт. Потому что ты — лучший стрелок в ближнем бою. И потому что больше некому. Палатка колыхалась от ветра. Снаружи кто-то кричал — то ли команду отдавал, то ли ругался. — Нам дадут координаты? — спросил Юджи. — Косвенные. Примерный район — леса севернее Кита. Где-то между линиями фронта. — Ничейная земля. — Она самая. Юджи кивнул. Встал. — Когда выходим? — Завтра, на рассвете. Юджи вышел из палатки. На улице было холодно, небо затянули тучи. Где-то далеко за лесом ухали миномёты — глухо, как удары сердца. Кай стоял у палатки, курил. — Что сказал? — спросил он, выпуская дым. — Идём на охоту. — На кого? — На снов. Кай затушил сигарету, посмотрел на Юджи. Утром они вышли. Юджи, Кай, Миямото и Кимура. Четверо против двоих. Вооружение — автоматы, ножи, по две гранаты на брата. Ничего лишнего. Лес встретил их тишиной. Сосны стояли молчаливо, опустив ветви до земли. Под ногами хрустел сушняк — Кай шёл первым, выбирая дорогу так, чтобы не спугнуть зверя. Юджи нёс автомат на груди, на ремне через плечо. Глаза сканировали каждое дерево, каждый куст, каждый просвет между стволами. Они шли три часа. Местность менялась — лес переходил в болото, болото — в редколесье, редколесье — в вырубку с остатками старых окопов. — Следы, — сказал Кай, остановившись. — Свежие. Юджи подошёл. На песчаном склоне — отпечатки ботинок. Два разных рисунка протектора. И следы волочения — кто-то тащил ящик или мешок. — Они здесь, — сказал Кай. — Часов восемь назад. — Ушли в ту сторону, — Миямото показал пальцем на запад. Они пошли дальше. На закате нашли позицию. Старая бревенчатая постройка — то ли сторожка, то ли бывший склад. Окна заколочены досками, крыша провалилась, дверь открыта. — Внутри? — спросил Кимура. — Нет, — ответил Кай. — Ушли. Он показал на остатки костра — угли ещё тлели. Рядом — банка из-под тушёнки, гильзы, окурок. — Двое, — сказал Кай, присев на корточки. — Один курил. Спали на голой земле, без подстилок. Ушли налегке. — Догоним, — сказал Юджи. Погоня растянулась на два дня. Они шли по следу, как собаки, — Кай брал след, остальные следовали за ним. Иногда след терялся среди камней или в ручьях, и они кружили, возвращались, начинали заново. Юджи начал различать отпечатки. Один — сорок третий, с износом на левом каблуке. Второй — сорок первый, почти новый. «Старый и молодой», — подумал он. На второй день, перед закатом, они нашли их. Сторожевая вышка на краю болота. Старая, деревянная, с обвалившейся лестницей. Наверху — два силуэта. — Вижу обоих, — сказал Миямото, смотря в свой монокуляр. — Один чистит винтовку, второй спит. — Расстояние? — Метров триста. Юджи прикинул. Пуля долетит за секунду. Успеют ли они среагировать? — Делаем так, — сказал он. — Кай и Миямото, обходите справа. Кимура, со мной — слева. Заходим с двух сторон, одновременно. Не дать уйти. Они разошлись. Юджи шёл по краю болота, увязая в мокрой траве. Вода хлюпала под ногами, и каждый шаг казался выстрелом. Он замер, прислушался. С вышки доносились голоса. Не громкие, вполголоса. Смех. Они не ждали погони. Они чувствовали себя в безопасности. Юджи подошёл на сто метров. Поднял руку, подавая сигнал. С другой стороны леса ответили — ветка качнулась. Он начал считать. Три. Два. Один. — Огонь! Четверо автоматов ударили одновременно. Дерево трещало, щепки летели во все стороны, пули дробили доски, срезали ветки. Силуэты на вышке заметались — один попытался спуститься, второй схватил винтовку. Пуля попала Юджи в каску — звон, удар, темнота перед глазами на секунду. Он упал, поднялся, продолжил стрелять. Вышка рухнула. Грохот падающих брёвен, треск ломающегося дерева, крик — короткий, обрывающийся. Тишина. — Проверить, — сказал Юджи. Они подошли к обломкам. Один снайпер был мёртв — балка придавила грудь. Второй был жив. Он лежал на боку, пытаясь отползти, но нога была сломана и торчала под неестественным углом. Юджи перевернул его на спину. Лицо — молодое, может быть, двадцать — двадцать два. Чёрные волосы, острые скулы, глаза — чёрные, испуганные, как у зверька, попавшего в капкан. Кровь на губах. Дыхание частое, со свистом. — Помогите, — прошептал он на ломаном языке. — Пожалуйста. Помогите. Юджи смотрел на него. На его дрожащие руки, на сломанную ногу, на глаза, которые молили о пощаде. Кай подошёл сзади. — Итадори, — сказал он. — Он тяжело ранен. Не донесём. — Я знаю. — Что делаем? Он выстрелил. Один раз. В голову. Тело дёрнулось и замерло. Кай молчал. Миямото отвернулся. Кимура перекрестился — быстро, незаметно, заученным движением. — Пошли, — сказал Юджи. Он пошёл первым, не оглядываясь. Ночью он не спал. Сидел у костра, смотрел на пламя. Пламя лизало поленья, подбрасывало вверх искры, которые гасли в чёрном небе. Кай подсел рядом. — Итадори, — сказал он тихо. — Что? — Это был не приказ. — А что? — Ты сам решил. Зачем? Юджи долго молчал. — Потому что он смотрел на меня, — сказал он наконец. — Как человек. А не как враг. — И поэтому ты его убил? — Я убил его, чтобы он не мучился. Или чтобы не мучиться сам. Не знаю. Не спрашивай больше. Кай замолчал. Они сидели у костра до утра.

❀

Его распределили в разведроту на следующий день после прибытия на фронт. Место называлось Усуда — маленький городок в тридцати километрах от линии соприкосновения, где размещался штаб дивизии. Здесь было тише, чем на передовой, но тишина эта казалась обманчивой, натянутой, как кожа на барабане. В любой момент могло прилететь. Мегуми спал в палатке на восемь человек, но свободных мест было всего четыре — остальные были на заданиях или в госпитале. Соседями по палатке оказались двое разведчиков из его взвода — Хаяма и Ногучи. Хаяма был старшим, ему шёл тридцать пятый год, за плечами — та война, о которой не принято было говорить. Ногучи был молодой, почти ровесник Мегуми, с обветренным лицом и вечно сиплым голосом — простудился в первую же неделю и никак не мог вылечиться. — Фушигуро, — сказал Хаяма, когда Мегуми зашёл в палатку и бросил вещмешок на свободные нары. — Слышал, ты снайпер. — Учили, — ответил Мегуми. — Не учили, а подготовили. Это разные вещи. — Хаяма сидел на своей койке, поджав ноги по-турецки, и чистил пистолет. Пистолет был старый, с потёртой рукоятью, но ухоженный — металл блестел, смазка лежала ровным слоем. — Сколько выстрелов на полигоне сделал? — Не считал. — Много? — Больше тысячи. Хаяма поднял глаза. Свет керосиновой лампы падал на его лицо — жёсткое, с глубокими морщинами вокруг глаз и тонкими губами, которые редко растягивались в улыбку. — Тысяча на полигоне не равна одному в поле, — сказал он. — Там мишень не стреляет в ответ. Не прячется. Не кричит, когда пуля попадает в живот. — Я знаю, — сказал Мегуми. — Знаешь, но не чувствуешь. — Хаяма снова склонился над пистолетом. — Ладно. Завтра пойдёшь со мной. Посмотрим, что ты умеешь. Ногучи, который лежал на верхних нарах и курил, выпустил дым в потолок. — Не пугай новичка, Хаяма, — сказал он сипло. — У него глаза спокойные. Значит или дурак, или правда готов. — Посмотрим, — повторил Хаяма. На следующее утро Мегуми проснулся от холода. Рассвет только начинался, небо на востоке посерело, и сквозь щели в брезенте пробивался мутный свет. Дышал он паром. Палатка промёрзла за ночь, и спальный мешок, тонкий, казённый, почти не грел. Хаяма уже не спал. Он сидел на своей койке, одетый, с автоматом на коленях, и смотрел на выход. — Вставай, — сказал он, заметив, что Мегуми открыл глаза. — Завтрак через десять минут, потом выходим. Мегуми оделся молча. Форма была влажной — ночью прошёл дождь, и сырость пропитала всё вокруг. Ботинки натирали пятки, но он не переобувался — других не было. На завтрак давали кашу — жидкую, серую, с редкими вкраплениями мяса, которое никто не мог опознать. Мегуми съел свою порцию, запил чаем без сахара и пошёл за Хаямой. Они вышли за пределы лагеря, свернули на просёлочную дорогу, которая вела к лесу. Хаяма шёл быстро, не оглядываясь. Мегуми едва поспевал за ним, цепляясь ногами за выбоины в грунте. — Куда мы идём? — спросил Мегуми. — На позицию. Посмотрим твои навыки в полевых условиях. — Мы будем стрелять по мишеням? — По мишеням? — Хаяма остановился, повернулся к Мегуми. Лицо его было серьёзным, без тени улыбки. — Нет. Мы будем искать врага. А если найдём — ты будешь стрелять. Он отвернулся и пошёл дальше. Лес встретил их тишиной. Высокие сосны, стволы которых уходили в серое небо, стояли неподвижно. Пахло хвоей, прелыми листьями и чем-то болотным — где-то рядом, видимо, была низина. Хаяма шёл, не выбирая дороги, — напрямик, через кусты, через валежник, через ручьи, которые приходилось перепрыгивать или переходить вброд, рискуя промочить ботинки. Мегуми следовал за ним, стараясь запомнить путь. Через два часа они вышли на опушку. Перед ними простиралось поле — широкое, ровное, покрытое прошлогодней травой. На том конце поля, километрах в двух, чернели очертания деревни. — Там, — сказал Хаяма, указывая на деревню. — По нашим данным, вражеский наблюдательный пункт. Мы должны его обнаружить и, если получится, уничтожить. — Мы вдвоём? — спросил Мегуми. — Вдвоём. Ты стреляешь, я прикрываю. Вопросы? Могли быть вопросы. Много вопросов. Мегуми не задал ни одного. Они обогнули поле, нырнули в перелесок, вышли к оврагу, который тянулся к самой деревне. Овраг был глубоким, с крутыми склонами, поросшими кустарником. По дну бежал ручей — вода в нём была мутной, с ржавым налётом. — Идём по оврагу, — сказал Хаяма. — Не высовывайся. Они шли, пригибаясь. Земля под ногами была сырой, скользкой. Местами приходилось карабкаться на четвереньках, хватаясь за корни деревьев, торчащие из склона. В одном месте Хаяма остановился, поднял руку. Мегуми замер. — Слышишь? — прошептал Хаяма. Мегуми прислушался. Сверху, с края оврага, доносились голоса. Тихие, неразборчивые. — Там, — сказал Хаяма, показывая наверх. Они подползли ближе. Голоса стали громче. Говорили на чужом языке — гортанном, резком. Мегуми не понимал ни слова, но интонации были спокойными, разговорными. Солдаты, наверное, курили и обсуждали что-то своё. Хаяма достал бинокль, осторожно выглянул из-за края оврага. — Двое, — прошептал он. — Стоят у дерева. Курят. Автоматы на плечах. — Расстояние? — Метров двести. Мегуми поправил винтовку. Она лежала на брезенте, который он расстелил на сырой земле, — ствол направлен вверх, к краю оврага. Оптический прицел блеснул в луче солнца, пробившемся сквозь облака. — У тебя есть патроны с бронебойной пулей? — спросил Хаяма. — Есть. — Заряди. Прямое попадание в голову — готов. Мегуми молча вытащил магазин, заменил патрон, дослал в патронник. Движения были отточенными, автоматическими — за месяц учёбы они въелись в мышечную память. — Подожди, пока они разойдутся, — сказал Хаяма. — Не стреляй, когда они рядом. Второй может уйти, если не увидит, откуда выстрел. Они ждали. Минута. Две. Пять. Солдаты наверху разговаривали, смеялись, курили. Один отошёл в сторону, остановился у другого дерева — теперь расстояние между ними было метров пятнадцать. — Пора, — шепнул Хаяма. — Бери того, что слева. Мегуми прижал приклад к плечу, поймал в прицел фигуру слева. Солдат стоял боком, курил, смотрел в поле. Мегуми видел его лицо — бородатое, усталое, с тёмными кругами под глазами. Ему было лет тридцать, может быть, тридцать пять. Перекрестье прицела легло на висок. Палец на спусковом крючке. Выдохнуть. Не дышать. Мегуми не чувствовал ничего. Ни страха, ни волнения, ни жалости. Только холодную, как лёд, уверенность. Он нажал на спуск. Выстрел. Винтовка дёрнулась, приклад ударил в плечо. В оптическом прицеле Мегуми увидел, как голова солдата дёрнулась назад, как тело осело, как автомат выпал из рук и упал на траву. Секунда тишины. Потом крик. Второй солдат заорал, бросился в сторону, начал стрелять наугад — длинными очередями, не целясь. — Ложись! — крикнул Хаяма, но Мегуми уже лежал. Он перезарядил, поймал в прицел второго. Тот бежал к деревне, пригибаясь, петляя, как заяц. Выстрел. Пуля ушла в молоко — взрыхлила землю в трёх метрах от бегущего. Второй выстрел. Попадание в спину — солдат упал лицом вперёд, замер. Тишина. — Хорошо, — сказал Хаяма. — Чисто. Уходим. Они отползли от края оврага, прошли по дну ещё километр, потом выбрались на поверхность и быстрым шагом пошли к лесу. Мегуми нёс винтовку на плече. Руки не дрожали. Внутри было пусто — так же, как на стрельбище, как в учебке, как тогда, когда он впервые взял в руки оружие. — Тебя не тошнит? — спросил Хаяма, когда они вошли в лес. — Нет. — Не трясёт? — Нет. — Не хочешь плакать? Мегуми остановился, повернулся к Хаяме. — Что ты ко мне пристал? — спросил он. Голос его был ровным, почти безразличным. — Я сделал то, зачем меня сюда послали. Я убил врага. Должен я радоваться или плакать? Хаяма посмотрел на него долгим взглядом. — Странный ты, Фушигуро, — сказал он наконец. — Не похож на других новичков. — Может быть, потому что я не новичок, — ответил Мегуми и пошёл дальше. Вечером, когда они вернулись в лагерь, Ногучи сидел у входа в палатку и грел руки над костром. — Ну как? — спросил он, глядя на Хаяму. — Порядок, — ответил Хаяма. — Снайпер из него выйдет толковый. Ногучи посмотрел на Мегуми. — А ты как, Фушигуро? Как ощущения? — Нормально, — сказал Мегуми. Он зашёл в палатку, скинул ботинки, лёг на нары. Закрыл глаза. Перед глазами стояло лицо того солдата — бородатое, усталое. С виском, куда вошла пуля. Мегуми открыл глаза. Не помогло. Он перевернулся на бок, уткнулся лицом в спальный мешок. Пахло сыростью и потом. Снаружи трещал костёр, и сквозь брезент пробивался оранжевый свет. «Это война, — сказал он себе. — Я делаю то, что должен». Он повторял это снова и снова, как молитву, пока не провалился в сон. На следующий день их вызвал командир разведроты — капитан Исикава. Капитан был невысоким, коренастым, с лицом, похожим на старый потрескавшийся камень. Он сидел за столом, на котором были разложены карты, и курил сигарету за сигаретой. — Фушигуро, — сказал он, когда Мегуми вошёл в бункер. — Хаяма доложил о вчерашнем задании. Хорошая работа. Два подтверждённых. — Я стрелял, — сказал Мегуми. — Не в одиночку. — Скромность — это хорошо, но сейчас не время. — Исикава затушил сигарету о край стола. — У меня для тебя отдельное задание. Выборное. Он ткнул пальцем в карту. — Здесь, в двадцати километрах от нас, деревня Кита. Сейчас там идут тяжёлые бои. Наши штурмовые роты пытаются взять её уже вторую неделю. Не могут. — И чем я могу помочь? — спросил Мегуми. — Снайпером. Враг закрепился в школе на восточной окраине. Оттуда корректируют огонь миномётов. Снимите наблюдателя. Или нескольких. Как получится. Капитан поднял глаза. — Это опасно. Школа в зоне прямого огня. Тебе придётся заходить ночью, ползком. Без прикрытия. — А Хаяма? — Хаяме другое задание. Ты пойдёшь один. Мегуми молчал несколько секунд. Потом кивнул. — Я готов. Исикава кивнул в ответ. — Выходишь сегодня в двадцать ноль-ноль. Снаряжение проверишь у старшины. Удачи, Фушигуро. Мегуми вышел из бункера. Небо было серым, низким. Где-то за лесом ухали миномёты — глухо, упрямо, как стучал в груди пульс. «Один, — подумал Мегуми. — В первый раз один». Он пошёл к палатке готовиться. В двадцать ноль-ноль он вышел за периметр лагеря. На нём был маскировочный костюм — пятнистый, зелёно-коричневый, с капюшоном. Лицо вымазано грязью, чтобы не блестело. Винтовка — на плече, примотанная ремнём, чтобы не звенела. Подсумки с патронами, нож, фляга с водой, аптечка, компас, карта. Ночь была безлунной. Тучи закрыли небо, и Мегуми шёл почти на ощупь — сначала по дороге, потом свернул в лес, потом вышел к полю. Поле было открытым, опасным. Снайперы могли бить с любой стороны. Мегуми лёг на землю и пополз. Земля была холодной, мокрой. Трава щекотала лицо. Он полз, работая локтями и носочками ботинок, стараясь не шуметь. Каждый шорох казался ему оглушительным, но враг был далеко — по его расчётам, в километре отсюда. Он полз час. Потом ещё. К тени деревьев, которые обозначали окраину Кита. Он поднялся на ноги, перебежал к сараю, прижался к стене. Сарай пах гнилым сеном и мышами. Дальше — улица, потом дом, потом ещё дом. Мегуми двигался короткими перебежками, замирая после каждого рывка, прислушиваясь. Село спало. Изредка слышался лай собаки — далёкий, глухой. Школа стояла на восточной окраине, на небольшом возвышении. Трёхэтажное здание из красного кирпича, с выбитыми окнами и черепичной крышей, которая местами провалилась. Мегуми нашёл позицию напротив, в недостроенном доме без крыши. Второй этаж, бетонное перекрытие, амбразура в стене — дыра от снаряда. Он лёг, развернул винтовку, выставил в амбразуру. Прицел настроил на дальность — четыреста метров. Ждать пришлось долго. Мегуми лежал в бетонной пыли, смотрел на здание школы, не мигая. Глаза щипало от усталости, но он не закрывал их. В третьем часу ночи в окне третьего этажа зажёгся свет. Тусклый, жёлтый — керосиновая лампа или свеча. Мегуми перевёл прицел. В окне двигались силуэты. Два. Три человека. Он терпел. Не стрелял. Нужно было дождаться рассвета, чтобы видеть цели. Он ждал. Рассвет пришёл медленно — серая полоса на востоке, потом розовая, потом золотая. В окне школы Мегуми увидел офицера. Он сидел у стола, пил чай, смотрел в карту. Рядом стоял автомат, на поясе — рация. Мегуми поймал перекрестье на голову офицера. Расстояние — четыреста двадцать метров. Ветер — слабый, слева. Выстрел. Офицер упал — не вскрикнув, просто исчез из поля зрения. В окне началась суета. Кто-то закричал, забегал, выключил лампу. Мегуми перезарядил. Второй выстрел — по силуэту, который маячил у окна. Попадание. Третий выстрел — по рации, которую он заметил на столе. Рация разлетелась на куски, и в школе воцарилась тишина. Мегуми отполз от амбразуры, сложил винтовку, спустился вниз. Он шёл обратно через поле, через лес, через дорогу. И думал о том, что дома, в другой стране, в другом городе, кто-то сейчас плачет над телом офицера. Жена. Дети. Мать. — Я делаю то, что должен, — прошептал он в темноту. Никто не ответил. После того задания в Кита Мегуми спал хуже обычного. Не то чтобы его мучили кошмары — он вообще редко видел сны, а если и видел, то просыпался и не мог вспомнить ни лица, ни голоса, ничего, кроме смутного ощущения тревоги, которое держалось потом полдня. Его мучило другое: чувство, что он что-то упустил. Что там, в той школе, могло быть не три врага, а больше. Что он выстрелил слишком рано или слишком поздно. Что пуля легла не туда, куда нужно. Он перебирал в голове детали. Окно на третьем этаже, тусклый свет керосиновой лампы, офицер с картой, рация на столе. Выстрел. Офицер падает. Суета. Второй выстрел. Третий — по рации. Всё. «Зачем я стрелял в рацию? — спрашивал он себя. — Рация не живая. Рация не стреляет. Я мог сохранить патрон». Ответа не было. В тот момент он просто нажал на спуск. Инстинкт. Или ошибка. Теперь уже не разобрать. Он сидел на нарах в палатке, сжимая в руках винтовку, и слушал, как дышит во сне Ногучи — свистяще, с присвистом, как будто в лёгких у него поселился маленький насос. Хаяма ушёл на задание ещё вчера и не вернулся. Говорили, что их группу засекли и прижали к реке. Говорили, что есть раненые. Мегуми не спрашивал подробностей — он знал, что спрашивать бесполезно. На войне информация идёт медленно, а та, что доходит, чаще всего оказывается ложной. На третьи сутки Хаяма вернулся. Он вошёл в палатку под утро, когда небо на востоке только начало сереть. Лицо у него было серым, заросшим щетиной, на лбу — засохшая корка крови. Бронежилет пробит в двух местах, но пули, видимо, застряли в пластинах — иначе он не стоял бы сейчас на ногах. — Живой? — спросил Мегуми. — Как видишь, — ответил Хаяма, стягивая бронежилет и бросая его на пол. Тот упал с глухим стуком, и из-под пластин посыпалась кирпичная крошка. — Прижмили нас, мать их. Четверо суток в подвале сидели, как крысы. Вода кончилась на второй день. Еды не было вообще. — Кто погиб? — Никто. Раненые есть. Их отправили в госпиталь. Хаяма сел на свои нары, стянул ботинки. Ноги у него были в волдырях — он нёс раненого на себе три километра. — Фушигуро, — сказал он, не поднимая глаз. — Ты меня слушаешь? — Слушаю. — Я там, в подвале, кое-что понял. — Хаяма поднял голову, и Мегуми увидел его глаза — усталые, красные, но в них горел какой-то странный огонь. — Слышал разговоры ихних по рации. У них есть штурмовая группа. Особое подразделение. Ищут наших снайперов. — Ищут нас? — Тебя. — Хаяма кивнул. — Не знаю, откуда у них информация, но они знают, что кто-то работает в Кита. У них есть описание. Молодой, чёрные волосы, стреляет с дальней дистанции. Ночью подползает, как змея. Мегуми молчал. — А ещё, — Хаяма помолчал, разглядывая свои волдыри, — я видел их командира. В бинокль. Когда мы выбирались из окружения. — И что? — Огромный. Розовые волосы, как у бабы. Лицо в шрамах. Дерётся как зверь — своими руками ломает шеи. Я одного его бойца видел — он в одиночку зачистил подвал, где сидели четверо наших. — И что с ним сделали? — Убили? — Хаяма усмехнулся. — Да кто ж его убьёт. Он как танк. Его пули не берут. Его так и зовут — Итадори. Или Пёс. Не помню. Мегуми запомнил имя. Итадори. Он не знал, зачем. Просто запомнил. Через три дня его снова отправили в Кита. На этот раз задание было другим: не убивать, а наблюдать. В штабе получили данные, что противник готовит ночную атаку на позиции со стороны реки. Нужно было подтвердить или опровергнуть. Мегуми вышел затемно. Шёл один, без прикрытия. Хаяма ещё не восстановился после того задания — врачи запретили ему выходить до конца недели. Ногучи был с другой группой, на южном направлении. Местность он знал — тот же лес, то же поле, та же деревня. Но теперь он шёл не к школе, а к восточной окраине, где, по данным разведки, располагались передовые позиции противника. Позицию он выбрал на чердаке полуразрушенного сарая. Крыша частично обвалилась, но часть, выходившая на восток, сохранилась. Он лёг на спину, выставил винтовку в щель между досками и начал наблюдать. Ночь была тёмной, безлунной. Мегуми надел прибор ночного видения — громоздкий, неудобный, с зелёным свечением, от которого через час начинала болеть голова. Он смотрел на дорогу, на мост, на кусты на том берегу. Ничего. Тишина. В три часа ночи он услышал шум. Недалеко, метрах в двухстах слева. Шаги. Много шагов. Голоса — тихие, команды. Мегуми перевёл прибор. Сквозь зелёную муть он увидел колонну. Солдаты шли цепочкой, низко пригибаясь. Автоматы наперевес. Впереди — кто-то крупный, в бронежилете, с автоматом в руках. «Командир», — подумал Мегуми. Он смотрел, как колонна движется к мосту. Они собирались переходить? Или просто патрулировали берег? Он насчитал пятнадцать человек. Может быть, больше — те, кто шёл сзади, терялись в темноте. Колонна остановилась у разрушенного дома — того самого, где Мегуми когда-то сидел в засаде. Командир поднял руку, и все замерли. Мегуми перевёл прибор на командира. Крупный. Очень крупный. Плечи — шире, чем у нормального человека. На голове — что-то светлое. Не каска. Прибор ночного видения не передавал цветов, но Мегуми почему-то знал, что это розовое. Итадори. Тот самый. Сердце у Мегуми ёкнуло. Он не понял, что это было — страх? Азарт? Желание спустить курок и покончить с этим? Он перевёл перекрестье на голову командира. Дистанция — двести метров. Идеальный выстрел. Он положил палец на спусковой крючок. И не нажал. Потому что в этот момент Итадори повернулся и посмотрел прямо в его сторону. Не мог увидеть. Не мог. Мегуми был в сотне метров, на чердаке, в темноте. Но Итадори смотрел прямо на него. Одна секунда. Две. Три. Потом Итадори отвернулся, махнул рукой, и колонна двинулась дальше. Мегуми убрал палец со спуска. Он не знал, почему не выстрелил. Не знал. Может быть, потому что задание было наблюдать, а не убивать. Может быть, потому что он испугался — не человека, а того, что будет после выстрела. Может быть, потому что в коридоре, который образовали перекрестье прицела и этот розоволосый силуэт, он увидел что-то знакомое. Что-то, что заставило его руку дрогнуть. Он не знал. Он просто наблюдал. Колонна прошла к мосту, остановилась, развернулась и ушла обратно — видимо, меняла позицию или ждала подкрепления. Мегуми пролежал на чердаке до рассвета. Он видел, как они окапываются, как ставят пулемёты, как растаскивают ящики с патронами. Иногда в поле зрения попадал Итадори. Он ходил между солдатами, что-то говорил, указывал. Никто ему не перечил. Все слушались. «Он не такой, — подумал Мегуми. — Не такой, как другие. Он — вожак». Мысль была опасной. Мегуми отогнал её. На рассвете он сложил винтовку, спустился с чердака и пошёл обратно. Утром он доложил командиру. — Восемьсот метров восточнее моста, — сказал Мегуми, водя пальцем по карте. — Здесь и здесь. Окопы полного профиля, пулемётные гнёзда, запасные позиции. Миномёты — в лощине, за оврагом. Дорога к мосту простреливается с двух сторон. — Силы? — спросил капитан Исикава. — Взвод. Может быть, больше. Трудно сказать точно — часть была в движении. — Командир? Мегуми помолчал. — Итадори, — сказал он. Командир поднял бровь. — Откуда знаешь? — Хаяма рассказывал. — Тот самый Пёс? — Да. Исикава закурил, выпустил дым в потолок бункера. — Опасный тип. Наши его уже неделю пасут. Двоих снайперов положил. Обоих — в ближнем бою. Одному горло перерезал, второму череп проломил прикладом. — Я видел его ночью. Мог выстрелить. — И почему не выстрелил? — Исикава смотрел на него в упор. — Потому что приказ был наблюдать, а не стрелять. — Умница. — Исикава затушил сигарету. — Но в следующий раз стреляй. Такие, как он, войну выигрывают. Одной пулей. — Виноват. — Иди. Отдыхай. Завтра новое задание. Мегуми вышел из бункера. Солнце только начинало подниматься, и лучи его пробивались сквозь туман, окрашивая мир в розовато-золотые тона. «Итадори», — повторил он про себя имя. Он видел его силуэт в прицеле. Видел, как тот повернулся и посмотрел прямо на него. И не выстрелил. «Почему?» — спросил он себя.

❀

Та ночь, когда снайпер смотрел на него через оптический прицел, стала для Юджи началом чего-то нового. Он не знал этого тогда. Он вообще ничего не знал о человеке, который навёл на него перекрестье, задержал дыхание и положил палец на спусковой крючок. Юджи просто шёл по тёмной улице Кита, в хвосте своей штурмовой группы, и нёс автомат на груди, и думал о том, где они разместятся на ночлег, и о том, что надо бы проверить патроны, и о том, что, может быть, сегодня удастся поспать хотя бы три часа подряд. А потом что-то щёлкнуло у него в затылке. Не звук — выстрела не было. Не движение — вокруг была только тьма, непроглядная, густая, как патока. Не запах и не ветер. Что-то другое. То древнее, звериное, что живёт в каждом человеке на самой глубине, куда не добираются слова и мысли. То, что заставляло его деда на охоте поворачиваться именно в ту сторону, где за кустами затаился зверь. То, что не обманешь и не заглушишь. Юджи резко обернулся. Автомат сам собой вскинулся к плечу, палец лёг на спусковой крючок, глаза шарили по тёмным провалам окон, по крыше сарая, по чёрной стене недостроенного дома напротив. Ничего. Только ночь, только холодный ветер с реки, только его собственное дыхание — частое, рваное, как у загнанного зверя. Кай, который шёл следом, чуть не налетел на него. — Итадори? — Голос Кая был тихим, но в нём слышалось напряжение. — Ты чего? — Там кто-то был, — сказал Юджи, не опуская автомата. — Где? — В том доме. Напротив. На чердаке. Они оба вглядывались в темноту, но никто не выходил, не стрелял, не кричал. Только ветер шевелил кусты на пустыре, и где-то далеко, за рекой, ухал миномёт — глухо, размеренно, как бой часов на старой башне. Юджи опустил автомат, но руку с цевья не убрал. — Пошли, — сказал он. — Быстрее. Они двинулись дальше, ускоряя шаг, почти бегом. Остальные шли за ними, не задавая вопросов. В штурмовой группе не задавали лишних вопросов. Если командир сказал «быстрее», значит, чутьё его предупредило об опасности. А чутьё Итадори за последние месяцы спасло им жизни уже не раз. Позицию они заняли в полуразрушенном доме на восточной окраине — том самом, который уже служил им убежищем неделю назад. Стены из красного кирпича, толстые, с пулевыми отметинами, кое-где пробитые снарядами насквозь. Окна выбиты, но в одном из них чудом сохранилась рама, и на неё можно было повесить плащ-палатку, чтобы свет не проникал наружу. В подвале было сыро, пахло плесенью и чем-то кислым, но там можно было укрыться от миномётного обстрела. Юджи разместил своих. Кай занял позицию у окна, выходящего на реку. Сугимото — у пролома в стене, откуда просматривалась дорога к мосту. Нода и Такахаси — у южной стены, на всякий случай. Сам он сел у входа, на шаткий стул, который кто-то оставил здесь ещё в мирное время, и поставил автомат между колен. Он не спал. Он сидел и смотрел в темноту, прислушиваясь к каждому шороху, к каждому скрипу, к каждому всхлипу ветра в трубах. Иногда ему казалось, что он слышит шаги на чердаке — там, где минуту назад был кто-то, кого он не видел, но чувствовал. Иногда ему казалось, что он слышит дыхание — чужое, осторожное, затаившееся. Но каждый раз, когда он замирал, напрягая слух до звона в ушах, вокруг была только тишина. Тяжёлая, вязкая, как смола. Кай подошёл к нему через час. — Итадори, иди поспи. Я покараулю. — Не могу, — ответил Юджи. — Ты уже третьи сутки не спишь. — Я знаю. — Так ляг. Хотя бы на пол. Хотя бы на час. Юджи покачал головой. — Там кто-то был, Кай. На чердаке. Я не знаю, кто это был, но он смотрел на меня. Я чувствовал. — Может, тебе показалось? — спросил Кай. — Может быть, — ответил Юджи. — Но я не спал бы, даже если бы закрыл глаза. Кай вздохнул, хлопнул его по плечу и вернулся на свой пост. Юджи остался один. Он закрыл глаза — не спать, а просто дать отдых воспалённым векам. И в темноте, которая наступила за ними, он снова увидел тот чердак. Увидел не глазами — другим зрением, внутренним. Увидел человека, который лежал там, на холодном бетонном перекрытии, с винтовкой, направленной вниз, на улицу, по которой они только что шли. Увидел его руки — спокойные, уверенные. Увидел его глаз, прижатый к окуляру оптического прицела. И перекрестье этого прицела смотрело прямо на него. Юджи открыл глаза. Сердце колотилось где-то в горле, и он сглотнул, чтобы успокоить его. «Снайпер, — подумал он. — У них есть снайпер. И он охотится за нами». Он встал, подошёл к Сугимото, который дремал у пролома, привалившись к рюкзаку, и тронул его за плечо. — Что? — Сугимото открыл глаза мгновенно — без растерянности, без сна в них, как будто и не спал вовсе. — У них есть снайпер, — сказал Юджи. — Я его сегодня видел. Не лицо, нет. Но я знаю, что он там. На чердаке недостроя, напротив дороги. — Почему не стрелял? — Не успел. Он тоже не стрелял. — Тут Юджи замолчал. Странная мысль пришла ему в голову. — Он мог, но не стал. Сугимото посмотрел на него долгим взглядом. В темноте лицо его казалось вырезанным из старого дерева — морщины глубокие, глаза запавшие. — Может, не видел тебя, — сказал сержант. — Видел, — ответил Юджи. — Я чувствовал. Они помолчали. Где-то далеко, за рекой, снова ухнул миномёт, и эхо покатилось по холмам, затихая где-то в лесу. — Ладно, — сказал Сугимото. — Будем осторожнее. Сменим позицию завтра на рассвете. А сейчас ложись спать, Итадори. Завтра будет тяжёлый день. Юджи не лёг. Он вернулся к входу, сел на стул и снова уставился в темноту. Ему было не до сна. В осаждённом городе, когда враг подходит к самым стенам, жители перестают закрывать глаза по ночам. Даже дети. Даже старики. Потому что за закрытыми веками начинают происходить вещи страшнее, чем наяву. Юджи не закрывал глаза. Он смотрел и ждал. Утром, когда небо на востоке начало сереть, Сугимото поднял группу. — Собираемся. Уходим. — Куда? — спросил Нода, протирая заспанные глаза. — На южный берег. Там свои держат оборону. Должны быть свежие силы. Они вышли на рассвете. Шли быстро, перебежками, прижимаясь к стенам домов. Юджи замыкал колонну, то и дело оглядываясь на тот чердак, где ночью кто-то лежал с винтовкой. Чердак был пуст. Или ему только казалось. Они шли по дороге, которая вела к южному берегу, когда услышали стрельбу. Автоматные очереди, короткие, рваные, сменялись одиночными выстрелами. Кто-то кричал — не на их языке. — Засада, — сказал Сугимото, поднимая руку. — Обходим. Они свернули в лес, обогнули поле, вышли к оврагу. Овраг был глубоким, с крутыми склонами, поросшими кустарником. По дну бежал ручей — вода в нём была мутной, с ржавым налётом. — Здесь, — сказал Сугимото, показывая на промоину в склоне. — Ждём. Они сели в промоине, сбившись в кучу, как звери в норе. Юджи прислонился спиной к мокрой земле и закрыл глаза. Перед глазами снова встал тот чердак. И перекрестье прицела, смотрящее прямо на него. Человек, который держал палец на спусковом крючке. Молодой. С чёрными волосами. С холодными глазами, которые не дрогнули, даже когда цель повернулась и посмотрела прямо на него. «Почему ты не выстрелил?» — спросил его Юджи мысленно. Ответа не было. Они просидели в овраге до вечера. Стрельба то стихала, то возобновлялась с новой силой. Где-то взорвался склад боеприпасов — чёрный дым поднялся над лесом, расползаясь по небу, как гигантский гриб. — Пошли, — сказал Сугимото, когда стемнело. — Проскочим. Они выбрались из оврага, перебежали поле, нырнули в перелесок. Ноги скользили по сырой траве, дыхание вырывалось из груди белыми клубами пара в холодном воздухе. На южном берегу их встретили свои. Блиндажи, нарытые в земле, с накатом из брёвен и мешков с песком. Солдаты с красными от недосыпа глазами, которые смотрели на них без интереса — ещё одни, кто пришёл умирать на чужой земле. Старый сержант с заросшим щетиной лицом показал им свободный блиндаж. — Здесь ночуете. Завтра утром — к командиру. Скажет, куда идти. Юджи спустился в блиндаж. Там было тесно, темно, пахло сырой землёй и махоркой. Он снял автомат, повесил на вбитый в стену колышек, сел на пол, прислонился спиной к бревенчатой стене. Ноги гудели от усталости. Плечи ныли от тяжести бронежилета. Глаза жгло так, что, казалось, из-под век сыплются искры. Кай скинул свой автомат рядом, вытянул ноги. — Итадори, — сказал он. — Теперь-то ты поспишь? — Посплю, — ответил Юджи. Он закрыл глаза. Перед тем как провалиться в сон, он снова увидел тот чердак. Но теперь там никого не было. Только пустота. И перекрестье прицела, которое он видел мысленным взором, медленно таяло, растворялось в темноте. Он не знал, что человек с чёрными волосами и холодными глазами сидит сейчас на другом конце линии фронта, в своём блиндаже, и тоже не может уснуть. Не знал. Но чувствовал. Это была та же самая тоска, что грызла его изнутри с того самого момента, как он впервые нажал на спусковой крючок — не в учебке, не на полигоне, а на войне, когда в прицеле было живое лицо, а на спуске — его палец. Тоска по чему-то, чего он не мог назвать. По дому? По деду? По той жизни, где не нужно было убивать? Нет. По человеку, который мог бы стать другом, но стал врагом. Юджи уснул. И не видел снов. Утром его разбудил Сугимото. — Вставай, Итадори. Командир ждёт. Юджи открыл глаза. Света в блиндаже не было — только тусклое пламя коптилки, которая стояла на ящике из-под снарядов, отбрасывая на стены огромные, колеблющиеся тени. Он оделся, нацепил автомат, вышел на улицу. Утро было холодным, серым. Туман стелился по земле, скрывая окопы, блиндажи, воронки. Пахло гарью и сыростью. И где-то там, за этим туманом, за рекой, за полем, за лесом, сидел человек, который навёл на него прицел и не выстрелил. — Кто ты? — прошептал Юджи в туман. Туман не ответил. Он пошёл к командиру.

❀

Того розоволосого ублюдка Мегуми ненавидел ещё до того, как увидел. Хаяма рассказал о нём в палатке, когда они чистили оружие после неудачного задания. Рассказал, как тот в одиночку зачистил подвал, где прятались четверо их разведчиков. Не выстрелом — ножом. Как вырезал их одного за другим, пока последний не взмолился о пощаде. Как отрезал ему уши и засунул в рот, прежде чем перерезать горло. — Брехня, — сказал тогда Мегуми. — Мои люди видели, — ответил Хаяма. — Те, кто выжил. Хотя выжило всего двое. Один без глаза, второй без пальцев. Они не врут. Они его видели. Розовые волосы, как у шлюхи. Улыбается, когда режет. Мегуми тогда не поверил. Он слишком хорошо знал, как работает слух на войне: один солдат видел тень, второй добавил деталей, третий приврал для красного словца, и вот уже сказка готова. Но потом он сам увидел. Той ночью, когда они заняли позицию на чердаке недостроенного дома, Мегуми навёл прицел на дорогу. Он ждал. Час, другой, третий. Колонна появилась под утро. Шли бесшумно, цепочкой, прижимаясь к стенам. Впереди — крупный силуэт. Мегуми перевёл прицел выше, поймал голову. И увидел розовые волосы. Тот самый. Пёс. Итадори. Перекрестье легло аккуратно между глаз. Дистанция — сто восемьдесят метров. Идеальный выстрел. Мегуми положил палец на спусковой крючок. В этот момент Итадори повернулся и посмотрел прямо в объектив. Не мог видеть. Не мог. Но смотрел. Секунду. Две. Потом ухмыльнулся — Мегуми видел это даже в прицеле, эту кривую, наглую ухмылку — и махнул рукой своей группе. Колонна ускорилась и скрылась за углом дома. Мегуми не выстрелил. Не потому что пожалел. Не потому что засомневался. А потому что понял: этот тварь знала, что он здесь. Знала и не боялась. А если не боится — значит, либо безумен, либо уверен в своей неуязвимости. Мегуми не хотел рисковать выстрелом, который мог бы раскрыть его позицию. Он убрал палец со спуска. — Не стрелял? — спросил Хаяма, когда они спустились. — Не успел, — соврал Мегуми. С тех пор эта ухмылка преследовала его. Она вставала перед глазами, когда он закрывал веки. Она мерещилась ему в тенях на стенах палатки. Она ждала его в каждом прицеле, когда он ложился на позицию. Ему хотелось размазать эту ухмылку по лицу её обладателя. Прикладом. Ножом. Голыми руками. — Ты нарываешься, Фушигуро, — сказал Хаяма, когда Мегуми в третий раз за неделю попросился в серую зону. — Этот Пёс — не твоя забота. Есть контрснайперы. Есть артиллерия. Твоё дело — офицеров снимать. — Я хочу его, — сказал Мегуми. Голос его был ровным, холодным, как сталь. — Зачем? — Он убил наших. Он улыбался, когда резал. — Мегуми помолчал. — И он посмотрел на меня. Ночью. Через прицел. Он знал, что я там, и посмотрел на меня. Хаяма вздохнул. — Это война, Фушигуро. Враги смотрят на врагов. Не принимай на свой счёт. — Он не враг, — тихо сказал Мегуми. — Он — зверь. А зверей отстреливают. Командир разрешил. Не потому что поверил в его одержимость. Потому что снайперов не хватало, а Мегуми был лучшим. И если он хочет охотиться на этого пса, пусть охотится. Может быть, принесёт пользу. Мегуми ушёл на три дня. Он искал Итадори по всему восточному сектору. Занял три позиции — на чердаке школы, на водонапорной башне, в подвале разрушенной пекарни. Лежал в грязи, в пыли, в битом стекле. Смотрел в прицел часами, не отрываясь, пока глаза не начинали слезиться, а веки не становились тяжёлыми, как свинец. Ничего. Розоволосый исчез. Или сменил участок. Или его убили другие. Мегуми вернулся злым. Хаяма встретил его у входа в лагерь. — Ну что? Нашёл? — Нет, — бросил Мегуми, проходя мимо. — И не найдёшь, — сказал Хаяма ему в спину. — Он тебя не ждёт. Он воюет. Делает свою работу. Ты бы лучше своей занимался. Мегуми резко остановился. Повернулся. — Ты видел, что он сделал с нашими? — спросил он. Голос его был тихим, но в нём слышалось что-то, от чего Хаяма невольно сделал шаг назад. — Ты видел их тела? Я видел. Я ходил в тот подвал. Через неделю после того, как их нашли. Там до сих пор было мокро. Кровь не высохла. Не впиталась в землю. Там было мокро, Хаяма. — Я видел, — тихо ответил Хаяма. — Тогда не говори мне про «свою работу». Он — не работа. Он — мразь. Я убью его. Хаяма промолчал. Мегуми ушёл в палатку, лёг на нары, закрыл глаза. Перед глазами стояла та ухмылка. Ему снилось, что он держит Итадори за горло. Что его пальцы сжимаются на чужой шее, слышен хруст, и лицо розоволосого медленно синеет, а ухмылка не исчезает — она становится шире, злее, безумнее. Мегуми проснулся в поту. Он сел на нарах, обхватил голову руками. В пальцах всё ещё чувствовался хруст. Ночью, когда лагерь затих, Мегуми вышел из палатки. Он не взял винтовку — взял нож. Длинный, с чёрной рукоятью, которым пользовался только на самых грязных заданиях. — Ты куда? — спросил часовой у ворот. — Проветриться, — ответил Мегуми. Он ушёл в лес. Шёл без дороги, сквозь кусты, через овраги, через болота. Луны не было, и он пробирался почти на ощупь, но ноги сами несли его туда, где, по его расчётам, могла быть позиция того розового ублюдка. Что он сделает, когда найдёт его? Ножом? Голыми руками? Он не знал. Знал только, что должен. Лес кончился. Мегуми вышел к полю. На том конце поля чернели развалины — то, что осталось от южной окраины Кита. Он присел в кустах, всматриваясь в темноту. И увидел. На крыше полуразрушенного дома — тень. Крупная, массивная. Тень двигалась вдоль парапета, потом остановилась, потом села, прислонившись к трубе. Мегуми не видел лица. Но знал. Чувствовал. Это был он. Мегуми вытащил нож. Лезвие блеснуло в лунном свете — луна на мгновение выглянула из-за туч, и он замер, прижимаясь к земле, чтобы тень не заметила блика. Расстояние — триста метров. Много для ножа. Но не для бега. Он начал подбираться. Перебежками, перекатами по земле, замирая после каждого рывка, прислушиваясь. Ветер дул в его сторону, относил звук шагов. Хорошо. Двести метров. Сто пятьдесят. Тень на крыше не двигалась. Может быть, спала. Может быть, смотрела в другую сторону. Сто метров. Вдруг тень поднялась. Повернулась в его сторону. Мегуми замер. Рука с ножом сжалась до хруста в костяшках. Тень стояла неподвижно несколько секунд. Потом спрыгнула с крыши, приземлилась на землю — тяжело, как падает мешок с песком — и пошла прямо на него. Мегуми не двинулся. Не побежал. Не спрятался. Он ждал. Пятьдесят метров. Тридцать. Двадцать. Он увидел лицо. Розовые волосы, спутанные, грязные. Шрам через всю левую щёку. Глаза — светло-карие, почти жёлтые, горящие в темноте каким-то нечеловеческим огнём. Они смотрели друг на друга. Итадори остановился в десяти шагах. Ножа у него не было. Автомат висел на плече, но пальцы не касались оружия. Он просто стоял и смотрел, и на его губах застыла та самая ухмылка — кривая, наглая, безумная. — Ты, — сказал он. Не вопрос. Утверждение. Мегуми молчал. — Тот снайпер, — Итадори кивнул, как будто узнал старого знакомого. — Ты тот ночной снайпер. Я тебя чувствовал. — А я тебя видел, — ответил Мегуми. Голос его был ровным, холодным, как зимняя вода. — В прицеле. — И не выстрелил, — усмехнулся Итадори. — Жалеешь? — Нет. — Итадори сделал шаг вперёд. Мегуми не отступил. — Я хочу сам. Не из винтовки. Сам. Он вытащил нож из-за голенища. Длинный, с зазубринами на лезвии. — Давай, — сказал он. — Посмотрим, кто из нас зверь. Мегуми сжал рукоять своего ножа. Они стояли друг против друга на нейтральной полосе, под пустым небом, без свидетелей, без приказов, без формы. Два человека, которые потеряли всё, что можно потерять, и теперь хотели только одного: убить. — Ты убил моих, — сказал Мегуми. — Твои убили моих, — ответил Итадори. — Ты резал их, как свиней. — А твои сожгли мою деревню. С людьми. Они говорили спокойно. Слишком спокойно. Как будто обсуждали погоду или цены на рынке. Итадори усмехнулся. — Знаешь, — сказал он. — Я тебя ненавижу. Сильнее, чем всех остальных. — Взаимно, — ответил Мегуми. — Тогда чего мы ждём? Они бросились друг на друга. В ту секунду, когда нож вошёл в его левое предплечье, Юджи почувствовал не боль. Он почувствовал облегчение. Словно какая-то пружина, сжимавшаяся внутри него долгие месяцы, наконец распрямилась, и всё тело наполнилось холодной, ясной пустотой, в которой не осталось места ни страху, ни сомнениям, ни той тошнотворной тяжести, что давила на грудь каждый раз, когда он смотрел в глаза убитому им человеку. Теперь не надо было смотреть в глаза. Теперь можно было просто убивать. Он не успел увидеть, как Мегуми сделал выпад. Всё произошло слишком быстро. Одна секунда — они стояли друг напротив друга, сжимая ножи, и Юджи видел только чёрные глаза напротив, холодные, пустые, как два ствола снайперской винтовки, направленные ему в лицо. Следующая секунда — лезвие уже вошло в его руку, распоров рукав формы, разрезав кожу и мышцы, дойдя почти до кости. Кровь брызнула тёплой струёй на лицо. Юджи даже не вздрогнул. Он рванулся вперёд, одновременно уходя влево, чтобы выдернуть руку из ножа, оставив лезвие в себе. Глупый, безумный ход — любой нормальный человек попытался бы вытащить нож или блокировать руку противника. Юджи сделал иначе. Он позволил ножу остаться в своём теле, на секунду сковав руку Мегуми, и в этот миг, пока Мегуми пытался выдернуть лезвие, Юджи ударил своим ножом снизу вверх — в живот. Но Мегуми уже не было на том месте. Он ушёл в сторону, как тень, как призрак, как та самая бесшумная смерть, которой его учили в снайперской школе. Нож Юджи рассек пустоту, только край лезвия задел ребро Мегуми, оставив на форме длинный, но неглубокий порез. — Медленный, — выдохнул Мегуми, отступая на шаг. — Посмотрим, — ответил Юджи, скалясь. Кровь из его левой руки лилась на землю, капала с пальцев, смешивалась с грязью и битым кирпичом. Рука слушалась плохо — пальцы едва шевелились, мышцы были перерезаны, и каждый удар пульса отдавался в ране тупой, ноющей болью, которая росла с каждой секундой. Юджи перехватил нож в правую руку, сжал рукоять так, что побелели костяшки. — Будешь бегать? — спросил он. — Снайперы бегают. Я знаю. — Бегать буду от тех, кто догонит, — ответил Мегуми. Он стоял ровно, не отступая, держа нож обратным хватом — лезвие смотрело вниз, к земле. Такая хватка была опасна. Она позволяла бить снизу, в живот, в пах, в подреберье. Её использовали те, кто учился убивать без шума, без крика, без следов. Юджи знал эту хватку. Он сам так держал нож, когда зачищал подвалы. — Ты не первый, — сказал Юджи. — Я последний, — ответил Мегуми. Они снова бросились друг на друга. На этот раз Юджи не стал ждать удара. Он пошёл вперёд, размахивая ножом широкими, размашистыми движениями, не целясь — просто создавая перед собой стену из лезвия, через которую Мегуми не мог прорваться. Приёмы были грубыми, неотточенными, но в них была сила. Огромная, сокрушительная сила, которая ломала кости, рвала мышцы, сминала броню. Мегуми уклонялся. Он уходил от каждого удара, каждый раз оказываясь на волосок от смерти, каждый раз выскальзывая из-под ножа в последнюю секунду. Он двигался экономно, почти без лишних движений, как человек, который знает цену каждому вздоху, каждому шагу, каждому удару сердца. Юджи наседал. Он загнал Мегуми к стене полуразрушенного дома, прижал к кирпичной кладке, замахнулся для последнего, смертельного удара. Лезвие пошло вперёд, к горлу. Мегуми не уклонился. Он встретил удар своим ножом, блокируя лезвие лезвием, и в ту же секунду ударил ногой в колено. Юджи пошатнулся. Мегуми ударил ещё раз — в пах. Юджи согнулся, выпустил нож, и Мегуми, не теряя ни секунды, всадил своё лезвие ему в плечо — в то самое место, куда уже бил в первый раз. Боль обожгла. Юджи заорал. Не от страха. Не от боли. От ярости. Он схватил руку Мегуми, сжимающую нож, обеими руками и сдавил. Сдавил так, что захрустели кости. Мегуми зашипел сквозь зубы, но не отпустил нож. Он попытался вырваться, но пальцы Юджи были как стальные тиски, которые только сжимались сильнее, ломая фаланги, дробя суставы, превращая кисть в бесформенное месиво. Нож выпал. Мегуми отшатнулся, прижимая искалеченную руку к груди. Глаза его — чёрные, пустые — на секунду расширились от боли, но тут же сузились, стали холодными, как лёд. — Сдохни, — прохрипел Юджи, шагнув к нему. Он не видел, как Мегуми поднял с земли обломок арматуры. Не видел, как тот размахнулся. Увидел только чёрную дугу, которая мелькнула перед глазами, а потом — темнота. Металл обрушился на его голову с такой силой, что перед глазами всё взорвалось искрами. Юджи упал на колени, потом на четвереньки, потом лицом в грязь. В ушах звенело — высоко, тонко, как будто кто-то ударил в колокол у самого уха. Он попытался встать. Не смог. Попытался открыть глаза. Увидел размытые очертания ботинок — Мегуми стоял рядом. — Вставай, — сказал Мегуми сверху. Юджи попытался подняться. Снова упал. — Вставай, я сказал. — Голос Мегуми был ровным, холодным, без намёка на усталость или боль, хотя рука его висела плетью, и кровь капала с разодранных пальцев. — Я не хочу убивать тебя на земле. Вставай как мужчина. — Пошёл ты, — прохрипел Юджи в грязь. Он поднялся. Мир качался, как палуба корабля в шторм. Перед глазами плыли пятна, и Юджи не понимал, где лежит его нож, где — нож Мегуми, где — арматура, которой его ударили. Он знал только одно: надо убить этого ублюдка. Иначе умрёт сам. Он шагнул вперёд, размахивая кулаками. Без ножа, без оружия. Просто мясо и кости. Мегуми встретил удар. Он перехватил кулак Юджи, развернул, ударил локтем в лицо. Юджи отшатнулся, но не упал. Ударил в ответ — в грудь. Мегуми отлетел к стене, ударился спиной о кирпичи, но устоял. — Ты сильный, — сказал Мегуми, вытирая разбитую губу. — Но тупой. Очень тупой. — А ты умный, — ответил Юджи. — Умные дохнут первыми. Он бросился снова. На этот раз они не били ножами. Не били арматурой. Они били кулаками, ногами, головами. Катались по земле, раздирая формы, оставляя на асфальте кровавые полосы. Юджи ударил Мегуми в солнечное сплетение — тот выгнулся, захрипел, но ударил в ответ — точно в рану на плече. Юджи заорал, схватил Мегуми за волосы, рванул вниз, ударил коленом в лицо. Хруст. Кровь брызнула из разбитого носа Мегуми. — Сдохни! — заорал Юджи. — Сам сдохни! — крикнул Мегуми, ударив головой в лицо. Юджи отшатнулся. Перед глазами поплыло. Он чувствовал вкус крови во рту — своей, чужой, не важно. Они снова сошлись. Теперь уже не было ни приёмов, ни защиты. Было только месиво из тел, ударов, криков и хрипов. Юджи уже не понимал, где его руки, где ноги, где земля, где небо. Он просто бил и бил, пока у него были силы. Потом силы кончились. Он упал на спину. Небо над ним было чёрным — ни звёзд, ни луны. Только тьма. И в этой тьме — лицо Мегуми. Бледное, залитое кровью, с разбитым носом и чёрными глазами, которые смотрели сверху вниз. — Ты живучий, — сказал Мегуми. — Ты тоже, — прохрипел Юджи. Они лежали рядом, тяжело дыша. Кровь из раны Юджи пропитала землю, смешиваясь с грязью и битым кирпичом. Мегуми держался за сломанную руку, пытаясь остановить кровь. — Мог бы добить, — сказал Юджи. — Мог бы, — согласился Мегуми. — Почему не добил? Мегуми долго молчал. — Не знаю, — ответил он наконец. Юджи не ответил. Они лежали в темноте, вдвоём, на нейтральной полосе, между двумя армиями, которые завтра снова начнут убивать друг друга. В двух шагах от них валялись ножи, покрытые кровью. В трёх — обломок арматуры, который мог бы стать чьим-то надгробием. — Итадори, — сказал Мегуми. — Что? — В следующий раз я тебя убью. — В следующий раз я убью тебя, — ответил Юджи. Они помолчали. Где-то далеко, за холмами, за лесом, за линией фронта, запел петух. Нелепый, удивительный звук посреди войны, посреди разрухи, посреди двух израненных, окровавленных людей, которые только что пытались убить друг друга. Юджи усмехнулся. — Слышишь? — спросил он. — Что? — Петух. Мегуми прислушался. — Слышу, — сказал он. — Значит, где-то есть деревня. И кто-то там живёт. Не все умерли. — Пока нет, — ответил Мегуми. Он с трудом поднялся на ноги. Искалеченная рука висела плетью, вторая сжимала нож. Посмотрел на Юджи, который так и лежал на земле, глядя в небо. — Вставай, — сказал Мегуми. — Уходи. Свои, наверное, уже ищут тебя. — Твои — тебя, — ответил Юджи. — Мои не ищут. Они думают, я на задании. Юджи медленно поднялся. Мир качался, но он удержал равновесие. Посмотрел на Мегуми. Тот стоял, шатаясь, и смотрел на него. — До встречи, — сказал Юджи. — До встречи, Итадори, — ответил Мегуми. Они развернулись и пошли в разные стороны. Юджи шёл, хромая, прижимая руку к груди, из которой всё ещё сочилась кровь. Голова гудела, перед глазами плыли чёрные точки, но он шёл. Шаг. Ещё шаг. Ещё. Через час он наткнулся на своих. Кай увидел его первым. — Итадори! — закричал он, бросаясь навстречу. — Юджи! Где ты был?! Что с тобой?! — Ничего, — ответил Юджи, опускаясь на землю. — Встретил одного знакомого. — Какого знакомого? Какие знакомые на войне? — Врага, — сказал Юджи. — Я встретил врага. Он закрыл глаза. Врага звали Мегуми Фушигуро. И Юджи уже знал, что убьёт его. Или умрёт сам. Другого не дано.

❀

Мегуми шёл через лес, не разбирая дороги. Левую руку он прижимал к груди, и каждый шаг отдавался в ней тупой, ноющей болью, которая поднималась от пальцев к плечу, от плеча к шее, от шеи к затылку, сжимая голову в тиски. Пальцы распухли, посинели, стали похожи на сосиски, которые вот-вот лопнут. Два из них смотрели не в ту сторону — Мегуми вправил их ещё на месте, когда лежал в грязи рядом с Итадори. Вправил и закусил губу так, что кровь потекла по подбородку. Сейчас губа распухла, и он чувствовал её вкус во рту — солёный, металлический. Вкус собственной крови. Итадори. Он повторял это имя про себя, как заклинание, и с каждым разом ненависть становилась острее, словно лезвие ножа, которое он точил о собственные кости. Итадори сломал ему пальцы. Итадори разбил лицо. Итадори чуть не убил его — и Мегуми чуть не убил Итадори. Но не убил. Почему? Он не знал. Не хотел знать. Знал только, что в тот момент, когда он стоял над Итадори с арматурой в руке, готовый опустить её на розовую голову и размозжить череп, как гнилую тыкву, что-то остановило его. Не жалость. Не страх. Не усталость. Что-то другое. Тёмное, липкое, как та грязь, в которой они оба лежали. Что-то, что прошептало ему на ухо: «Не сейчас. Не так. Недостоин». Мегуми сплюнул кровь и пошёл дальше. Лес кончился. Началось поле. Он шёл по полю, низко пригибаясь, хотя вокруг никого не было — только ветер и высокая прошлогодняя трава, которая шелестела, как шуршат страницы старой книги, когда её листают дрожащие руки. Где-то далеко, километрах в двух, ухали миномёты — Мегуми даже не вздрагивал. Он привык. Привык к тому, что земля под ногами дрожит каждый час, каждую минуту, каждую секунду. Привык к тому, что небо над головой никогда не бывает чистым — всегда дым, пыль, облака, которые не несут дождя, только холод и тоску. Привык к тому, что тело болит всегда. Он перешёл поле, нырнул в перелесок, потом снова вышел на дорогу. Дорога была разбитой — асфальт вырван с корнем, воронки от снарядов перемежались с глубокими колеями, в которых стояла вода, пахнущая болотом и гнилью. Мегуми обходил их, где мог. Где не мог — переступал, рискуя провалиться по колено. Он думал о Цумики. Иногда, в самые тяжёлые минуты, он вспоминал её лицо. Не то, каким оно было в последний раз, когда её уводили к грузовику, — испуганное, мокрое от слёз, с широко раскрытыми глазами, в которых застыл ужас. Он вспоминал другое лицо. То, каким оно было до войны. Весёлое, с ямочками на щеках, с задорным блеском в глазах. Лицо девчонки, которая обожала дразнить его, прятать его учебники, рисовать на его чертежах смешные рожицы. «Большой брат, — говорила она, — почему ты такой серьёзный? Улыбнись!» Мегуми не улыбался. Он не улыбался с тех пор, как отец ушёл в лес и не вернулся. Отец. Тоджи Фушигуро. Куда он пропал? Жив? Умер? Попал в плен? Бродит где-то в лесу, как он сам, прижимая к груди сломанную руку, истекая кровью, и не знает, куда идти? Мегуми отогнал эти мысли. Они были опасны. Дорога привела его к блокпосту. Свои. Он узнал их по форме, по автоматам, по разбитому грузовику, который стоял у обочины с открытым капотом. — Стой! — крикнул часовой, наставляя на него автомат. — Кто такой? — Фушигуро, — ответил Мегуми. — Разведрота. Снайпер. — Язык покажи. Мегуми показал язык. Тусклый свет керосинового фонаря, висевшего на столбе, упал на его лицо — разбитое, в кровоподтёках, с запёкшейся коркой на губе. Часовой опустил автомат. — Чёрт, — сказал он. — Ты как? — На задании был, — ответил Мегуми. — Пропусти. Часовой отодвинул рогатку. Мегуми прошёл на территорию блокпоста. Здесь было людно — солдаты сидели у костров, грели руки, пили чай из жестяных кружек, перезаряжали магазины. Кто-то спал прямо на земле, подстелив плащ-палатку. Кто-то писал письмо, высунув язык от усердия, как школьник. Мегуми ни на кого не смотрел. Он прошёл к палатке медсанбата, откинул полог, зашёл внутрь. Внутри пахло йодом, кровью и чем-то сладковатым — может быть, лекарствами, а может быть, потом и разложением, от которого не спасали даже открытые форточки, которых здесь не было. На раскладных столах лежали раненые — трое или четверо, не больше. Медицинская сестра, молодая девушка с усталыми глазами и руками в бинтах, обернулась на скрип полога. — Ты кто? — спросила она. — Фушигуро. Снайпер. Рука. Она подошла, взяла его за искалеченную кисть, осмотрела. — Пальцы сломаны. Два. Может быть, три. Надо рентген. — Нет рентгена, — сказал Мегуми. — Знаю, — ответила она. — Вправлять буду на глаз. Больно будет. — Делай. Сестра взяла его пальцы. Мегуми закусил губу — ту самую, которая уже была разбита. Кровь снова потекла по подбородку. Сестра потянула. Мегуми сжал зубы. Потянула сильнее. Мегуми закрыл глаза. Хруст. Боль была такой, что мир исчез на секунду, растворился в белом шуме, который заполнил всё — уши, глаза, голову, каждую клетку тела. Мегуми не закричал. Он никогда не кричал. — Готово, — сказала сестра. — Но неделю не стрелять. Не напрягать. Наложу шину. — Недели нет, — ответил Мегуми. — Завтра иду на позицию. — Тогда не жалуйся, что рука отвалится. — Не пожалюсь. Сестра забинтовала пальцы, наложила шину из двух тонких дощечек, обмотала бинтом. Мегуми смотрел на её руки — тонкие, с длинными пальцами, на которых не было маникюра, только грязь под ногтями и ссадины на костяшках. — Ты откуда? — спросил он. — Из Осаки, — ответила она. — А ты? — Из Токио. — Далеко, — она усмехнулась. — Война всех собрала. Закончив с перевязкой, Мегуми вышел из палатки. Ночь была холодной, звёздной. Луна висела низко, огромная, жёлтая, похожая на прожектор, освещающий поле боя. Он пошёл к своему подразделению. Хаяма встретил его у входа в блиндаж. — Живой, — сказал он. Без вопроса. Без удивления. Просто констатация факта. — Живой, — ответил Мегуми. — А где остальные? — Какие остальные? — Ты ушёл один. Вернулся один. Кого-то потерял? — Никого не терял. Я ходил не за языком. Хаяма посмотрел на его лицо — разбитое, в ссадинах, с распухшей губой. Посмотрел на руку — забинтованную, с шиной из дощечек. Посмотрел в глаза — чёрные, пустые, горящие тем холодным огнём, который он видел только у людей, которые уже переступили черту. — Ты встретил его, — сказал Хаяма. Не вопрос. — Встретил. — И? — И он ушёл. И я ушёл. — Почему не убил? Мегуми долго молчал. — Не смог, — сказал он наконец. Голос его был ровным, без эмоций. — В следующий раз смогу. Хаяма хотел сказать что-то ещё, но передумал. Он посторонился, пропуская Мегуми в блиндаж. — Отдыхай, Фушигуро. Завтра новый день. Мегуми спустился вниз. В блиндаже было темно, сыро, пахло землёй и махоркой. Он лёг на нары, вытянул ноги, закрыл глаза. Перед глазами стояло лицо Итадори. Розовые волосы, спутанные, грязные, слипшиеся от крови. Шрам через всю левую щёку. Глаза — светло-карие, почти жёлтые, горящие в темноте каким-то нечеловеческим огнём. И ухмылка. Эта бесконечная, наглая, безумная ухмылка. «Я тебя убью, Итадори», — подумал Мегуми перед сном. «Я тебя убью». Где-то на другой стороне фронта, в разбитом доме на восточной окраине Кита, Юджи Итадори лежал на грязном матрасе и смотрел в потолок. Рука его была перевязана. Кай наложил швы — кривые, неаккуратные, но хотя бы кровь остановил. Голова гудела, губа треснута, под глазом — синяк, размером с кулак. Он должен был радоваться. Он остался жив. Враг, который лежал перед ним на земле, безоружный, со сломанной рукой, не убил его. Мог. Не убил. Юджи не радовался. Он ненавидел этого снайпера. Ненавидел за то, что тот посмотрел на него тогда, на чердаке, и не выстрелил. За то, что в лесу, когда Юджи уже был готов добить его, он поднялся и ушёл. За то, что они расстались как равные, когда должны были расстаться как мёртвый и живой, но оба были живы. «Ты трус, Фушигуро, — подумал Юджи. — Ты мог меня убить, но не убил. Пожалел?» Он не верил в жалость. На войне никто никого не жалеет. Значит, было что-то другое. Что-то, чему нет названия. Юджи закрыл глаза. — В следующий раз, — прошептал он в темноту. — В следующий раз я не промахнусь. Он заснул. И во сне снова дрался с Мегуми, и снова не мог его победить. После той ночи Юджи не мог смотреть в зеркало. Не потому что боялся увидеть шрамы — шрамы его не волновали. Их и так было много: на руках, на груди, на спине, на лице. Ещё один, ещё два — какая разница? Он боялся увидеть в зеркале того, кем стал. Того, кто лежал в грязи рядом с врагом и не смог его добить. Того, кто смотрел в чёрные глаза напротив и не нажал на спуск, хотя мог. Того, кто теперь лежал на матрасе в разбитом доме, сжимал в здоровой руке автомат и ждал, когда начнётся новый обстрел, чтобы снова выбежать на улицу и стрелять в тех, кого ему прикажут стрелять. И улыбаться. Потому что улыбка стала его маской. Потому что без улыбки он бы уже сдох. Кай принёс еду. Банка тушёнки, сухарь, кружка тёплой воды, в которой плавали листья заварки — чай назывался, хотя на самом деле это была просто горячая вода с запахом. Он поставил всё на ящик рядом с матрасом и сел напротив, поджав ноги по-турецки. — Итадори, — сказал он. — Ты должен мне рассказать. — О чём? — спросил Юджи, не открывая глаз. — О том, кто тебя так. О том, где ты был. О том, почему ты вернулся с перерезанной рукой и разбитой головой, но без оружия. — Кай помолчал. — Твой нож пропал. Новый был, я тебе сам вручал на складе. Из хорошей стали. Где он? — Остался во враге, — сказал Юджи. — Во враге? В каком враге? Ты встретил врага? Один? В лесу? Почему ты не позвал нас? Юджи открыл глаза. Посмотрел на Кая. Кай был хорошим солдатом. Не лучшим, но хорошим. Он не жаловался, не паниковал, не лез под пули без надобности. Он умел читать следы, умел ориентироваться на местности, умел готовить — странное умение для штурмовика, но Кай всегда носил с собой маленький мешочек со специями и мог из тушёнки и сухарей сделать что-то почти съедобное. Он был другом. Единственным другом, который остался у Юджи на этой войне. Но даже ему Юджи не мог рассказать правду. — Я шёл на выстрелы, — соврал Юджи. — Нашёл их. Трое. Убил двоих, третий застал врасплох. Ударил ножом в руку, потом по голове. Очнулся — никого. Ушли. — И забрали нож на память, — сказал Кай. — Видимо. Кай посмотрел на него долгим взглядом. Он не верил. Он знал Юджи слишком хорошо, чтобы верить в эту банальную историю про троих врагов, которые напали из-за угла, ударили и скрылись. Но он не стал спрашивать дальше. — Ешь, — сказал Кай, кивнув на тушёнку. — Завтра выступаем. — Куда? — На север. Слышал, там наши завязли в какой-то деревне. Вторая неделя штурма, никак не возьмут. Послали нас на подмогу. Юджи сел, взял банку, открыл ножом. Тушёнка была жирной, с кусками жёлтого сала, которые плавали в розовой жидкости. Он съел всё, не чувствуя вкуса. Сухарь размочил в чае, проглотил, не жуя. Съедобное топливо. Ночью, перед выступлением, он вышел на улицу. Звёзды были теми же, что и тогда, когда он смотрел на них в детстве. Те же самые. Или нет? Может быть, звёзды тоже меняются, просто мы этого не замечаем, потому что живём слишком мало. Юджи подумал: если он умрёт завтра, он никогда не узнает, какие звёзды будут светить над его могилой. Он закурил. Табачный дым смешивался с холодным воздухом, поднимался вверх, растворялся в темноте. — Итадори, — сказал кто-то сзади. Юджи обернулся. Сугимото. Сержант стоял на пороге подвала, заложив руки за спину. Лицо его было серьёзным, без тени улыбки. Он смотрел на Юджи так, как смотрит ветеран на новобранца, который вот-вот совершит ошибку. — Ты готов? — спросил он. — Всегда готов, — ответил Юджи. — Не сцы. — Сугимото подошёл ближе, положил руку ему на плечо. — Я видел, как ты дерёшься. Ты зверь, Итадори. Настоящий зверь. Но звери тоже устают. — Я не устал. — Врёшь. — Сугимото убрал руку. — Я знаю, что ты встретил в лесу. Не того, о ком рассказал Каю. Другого. Юджи замер. — Откуда? — спросил он. — Рация. Третьего дня перехватили их разговор. Ищут снайпера, который не вернулся с задания. Описывают приметы. — Сугимото помолчал. — Чёрные волосы, худой, порез на левой щеке. И перебитая рука. Твоя работа? Юджи молчал. — Твоя, — сказал Сугимото, не дожидаясь ответа. — Ты встретил его и не убил. Почему? — Не смог. — Не смог или не захотел? Юджи посмотрел на сержанта. В темноте лицо Сугимото казалось старым, усталым, изрезанным морщинами, как кора старого дуба. — Не знаю, — ответил Юджи. — Может быть, и то, и другое. Сугимото вздохнул. — Это опасно, Итадори. Ты командир штурмовой группы. Твоё дело — убивать. Без сомнений, без жалости, без «почему». Если ты начнёшь сомневаться, ты подставишь под удар своих людей. — Я знаю. — Знаешь, но не чувствуешь. — Сугимото отвернулся. — Пошли. Надо выдвигаться, пока темно. Они пошли. Колонна вытянулась в цепочку — восемь человек, восемь теней, скользящих по разбитой дороге. Юджи шёл первым, Кай — вторым, Сугимото — замыкающим. В голове у Юджи гудело. Он не спал третьи сутки, и мир вокруг начал расплываться, терять чёткость. Деревья казались призраками, дорога — серой лентой, уходящей в никуда, небо — чёрным потолком, который вот-вот рухнет и раздавит его своим весом. Он вспомнил ту ночь. Вспомнил, как стоял на крыше, смотрел в поле и вдруг почувствовал взгляд. Не услышал, не увидел — почувствовал. Как тогда, в Кита, когда тот снайпер смотрел на него с чердака. Он обернулся и увидел фигуру. Тень, которая вышла из леса и остановилась на краю поля. Мегуми. Он знал это имя, хотя они никогда не представлялись. Кай сказал. Или кто-то другой. Неважно. Он знал, кто это. И знал, зачем тот пришёл. Убить. Но не убил. Почему? Юджи так и не понял. Может быть, потому что они оба были одинаковыми. Оба потеряли всё. Оба убивали, не считая. Оба не могли остановиться. И оба ненавидели себя за это. Но легче ненавидеть другого, чем себя. Поэтому они ненавидят друг друга. Юджи ускорил шаг. Деревня, куда их послали, называлась Комаки. Маленький населённый пункт на берегу реки, пятьсот домов, школа, магазин, больница. Теперь — груда развалин, из которых торчали трубы печей и обгоревшие стволы деревьев. Их встретил лейтенант с землистым лицом и красными глазами. — Итадори? — спросил он, глядя на розовые волосы. — Да, — ответил Юджи. — Слышал о вас. Надеюсь, вы так же хороши, как говорят. — Где враг? Лейтенант показал на карте. — Здесь, в школе. Засели две недели назад. Выбить не можем. Пулемёты на втором этаже, миномёты во дворе. Каждый раз, когда идём в атаку, теряем людей. Юджи смотрел на карту. — Школа, — сказал он. — Каменная? Кирпичная? — Кирпичная. Старая, толстые стены. — Подвал есть? — Есть. Но мы туда не доходили. Юджи повернулся к своим. — Слушайте сюда. Заходим с трёх сторон. Я и Кай — с тыла, через лес. Нода и Такахаси — по оврагу слева. Сугимото — по дороге справа. Отвлекающий манёвр. Как только они начнут стрелять по Сугимото, мы врываемся через задний вход. В подвал не лезем. Сразу на второй этаж, к пулемётам. Работаем чисто. — А если их много? — спросил Нода. — Значит, будет много трупов, — ответил Юджи. Он улыбнулся. Та самая ухмылка, которая сводила с ума Мегуми. Атака началась в шесть утра. Сугимото пошёл по дороге, стреляя на ходу, привлекая внимание. Пулемёты застрочили с верхних этажей школы, пули зацокали по асфальту, выбивая крошку. Сугимото упал за груду кирпичей, перекатился, выстрелил в ответ. — Вперёд, — сказал Юджи. Они вбежали в лес, обогнули школьный двор, вышли к задней стене. Здесь было тихо — все враги смотрели вперёд, на дорогу, где Сугимото в одиночку изображал целый взвод. — Кай, дверь, — сказал Юджи. Кай выбил дверь ногой. Юджи ворвался внутрь. Школьный коридор. Высокие потолки, облупившаяся краска на стенах, запах гари и пыли. Никого. — Второй этаж, — сказал Юджи. — Бегом. Они побежали по лестнице. На втором этаже их встретили двое — солдаты с автоматами, которые не ожидали нападения с тыла. Юджи выстрелил первым — очередь, три пули, один упал. Кай добил второго. — Пулемёты, — сказал Кай, показывая в конец коридора. Юджи побежал. Пулемётчики стояли у разбитых окон, стреляя по улице, по дороге, по Сугимото. Они не слышали выстрелов за спиной — уши заложило от грохота собственных пулемётов. Юджи выстрелил в первого. Очередь в спину. Тело упало на пулемёт, дёргаясь в предсмертных конвульсиях. Второй обернулся, схватился за пистолет, но не успел — пуля Кая попала ему в голову. — Есть! — крикнул Кай. — Пулемёты молчат! — Вниз! — крикнул Юджи. — Во двор! Они спустились по лестнице, выбежали во двор. Здесь были миномёты — три трубы, вкопанные в землю, ящики с минами, суетящиеся солдаты. Кай открыл огонь с порога, не заходя во двор. Юджи выбежал под пули. Он бежал, стреляя на ходу, не целясь, просто поливая пространство свинцом. Двое упали, третий побежал к забору, четвёртый бросил миномёт и поднял руки. — Не стреляйте! — закричал он на ломаном языке. — Сдаюсь! Юджи подбежал к нему. — Быстро! В здание! Живо! Пленный побежал к школе. За ним — другие, кто ещё был жив. Юджи прикрывал их, стреляя по тем, кто пытался убежать. Через десять минут всё было кончено. Сугимото подошёл, тяжело дыша. — Хорошая работа, — сказал он. — Потери? — Нет, — ответил Юджи. — Все живы. — Смотри. — Сугимото показал на пленных. Их было пятеро. Четверо солдат и один сержант, который смотрел на Юджи с ненавистью. — Что с ними? — спросил Кай. — Отправим в штаб, — сказал Сугимото. — Пусть другие возятся. Юджи подошёл к пленному сержанту. — Говоришь на нашем? — спросил он. Сержант молчал. — Я спрашиваю, говоришь? — Говорю, — ответил сержант. Голос его был хриплым, злым. — Сколько вас было в школе? — Не скажу. — Умрёшь. — Убей, — ответил сержант. — Мне всё равно. Юджи посмотрел на него. Лицо у сержанта было рябым, с глубокими оспинами на щеках и лбу. Глаза маленькие, водянистые, но в них горел огонь — тот самый, который бывает у людей, которые уже потеряли всё и которым нечего терять. — Не убью, — сказал Юджи. — Ты нужен живым. Он повернулся и пошёл прочь. Внутри него снова поселилась пустота. Та самая, которая появлялась после каждого боя, после каждого убийства, после каждой победы. Тишина. Вакуум. Мёртвая зона, в которой не было ничего — ни радости, ни облегчения, ни гордости. Только усталость. Бесконечная, как война. Вечером они сидели у костра. Кай жарил на палке куски мяса — не тушёнку, а настоящее мясо, которое нашли в подвале школы. Кто-то из местных закопал банку с солониной, и теперь Кай колдовал над ней, как заправский повар. — Итадори, иди сюда, — позвал он. — Мясо готово. Юджи подошёл, взял кусок. Мясо было жёстким, солёным, но горячим, и это было главное. — Ты сегодня хорошо работал, — сказал Сугимото, жуя. — Быстро, чисто, без потерь. Командир будет доволен. — Я не ради командира, — ответил Юджи. — А ради кого? — Ради них. — Юджи кивнул на Кая, Ноду, Такахаси, остальных. — Чтобы вернулись домой. — Домой? — Сугимото усмехнулся. — Ты ещё веришь в домой? — Должен верить. — Юджи откусил кусок мяса. — Иначе зачем всё это? Они замолчали. Костер трещал, бросая тени на стены разрушенного дома. Где-то далеко ухал миномёт — и этот звук уже не пугал, а убаюкивал, как колыбельная. Юджи смотрел на огонь. Перед глазами встало лицо Мегуми. Чёрные глаза, холодные, как зимняя река. Разбитый нос. Кровь на губах. Он снова жив, ублюдок. Юджи сжал кусок мяса так, что сок брызнул между пальцами. «Мы ещё встретимся», — подумал он. И эта мысль грела его лучше, чем костёр.

❀

Рука болела третьи сутки. Не той тупой, ноющей болью, которая бывает после неудачного падения или когда отлежишь конечность во сне, а острой, пульсирующей, как будто внутри пальцев поселился маленький зверёк, который грыз кости изнутри, выбирался наружу, но никак не мог прогрызть кожу. Шина, которую наложила сестра, сбилась уже на второй день — Мегуми снял её сам, потому что она мешала держать винтовку. Пальцы распухли ещё больше, посинели, стали похожи на гнилые сливы. Он стрелял с левой руки. Короткие дистанции, до трёхсот метров. Левая была хуже — и сноровка не та, и прицел сбивался, и отдача казалась сильнее, хотя это была та же самая винтовка. Хаяма смотрел, как он стреляет, и качал головой. — Фушигуро, ты себя угробишь, — сказал он. — Угробят меня враги, не я сам, — ответил Мегуми. — Враги тебя угробят, если ты не будешь слушать врачей. Руке нужен покой. — У нас нет покоя, Хаяма. Война. Хаяма сплюнул. — Ты упрямый, как баран. — Я снайпер, — ответил Мегуми. — И я должен быть на позиции. Их позиция находилась в полуразрушенной водонапорной башне на окраине Кита. Место было опасным — башня просматривалась с трёх сторон, и любой дурак с гранатомётом мог снять их одним выстрелом. Но отсюда открывался отличный обзор на южный берег, где, по данным разведки, противник готовил переправу. Мегуми лежал на деревянном настиле, пахнущем гнилью и птичьим помётом. Хаяма сидел внизу, у основания башни, и в бинокль наблюдал за дорогой. — Есть движение, — сказал Хаяма. — Где? — На том берегу. Левее моста. Грузовик. Разгружают ящики. Мегуми перевёл прицел. Серая лента реки, камыш, грязь. На том берегу — фигуры. Много фигур. Они таскали ящики из грузовика, складывали штабелями, накрывали брезентом. — Боеприпасы, — сказал Мегуми. — Похоже на то. — Офицер есть? — Ищи. Мегуми водил прицелом по фигурам, ища того, кто командует, кто отдаёт приказы, кто носит не такую форму, как все. Нашёл. Офицер стоял в стороне, курил, смотрел на часы. На плечах — погоны, на боку — пистолет. — Вижу, — сказал Мегуми. — Расстояние? — Четыреста двадцать. Ветер — полтора вправо. Влажность — высокая. Поправка — два деления вверх. — Бери. Мегуми поймал перекрестье на голову офицера. Выдохнул. Задержал дыхание. Палец на спуске. Выстрел. Офицер упал, не вскрикнув. На том берегу началась суета — люди бросили ящики, забегали, закричали. Кто-то побежал к грузовику, кто-то упал на землю, кто-то начал стрелять в сторону башни — наугад, не видя цели. — Пошли, — сказал Хаяма. Мегуми отполз от края, сложил винтовку, спустился вниз. — Чисто, — сказал он. — Чисто, — согласился Хаяма. Они пошли обратно. В лагере Мегуми ждало письмо. Письмо было от Цумики. Он узнал её почерк сразу — круглые, детские буквы, с наклоном влево, которые она так и не исправила, сколько он ни учил её писать ровно. Конверт был мятным, в грязных разводах — видимо, письмо проделало долгий путь, прежде чем попасть к нему. Мегуми сел на нары, разорвал конверт. «Дорогой брат, — писала Цумики. — Я жива. Я в лагере в Нагано. Здесь тепло, кормят два раза в день, есть крыша над головой. Не волнуйся за меня. Как ты? Ты жив? Я молюсь за тебя каждый день. Пожалуйста, вернись. Ты обещал. Я жду». Он перечитал письмо три раза. Потом спрятал в нагрудный карман, рядом с сердцем. Цумики ждала. Он должен вернуться. Но сначала — убить Итадори. Ночью Мегуми не спал. Он сидел у входа в палатку, смотрел на звёзды и думал о том, где сейчас этот розоволосый ублюдок. В каком подвале он режет людей? В каком доме прячется от пуль? В какой грязи спит, свернувшись калачиком, как бездомный пёс? Ему хотелось, чтобы Итадори был рядом. Здесь. Сейчас. Чтобы они могли закончить то, что начали. «Ты трус, — подумал Мегуми. — Ты боишься меня. Поэтому прячешься за своими штурмовиками». Он не знал, что Итадори сейчас сидит у другого костра, смотрит на другие звёзды и думает о нём. Ненависть связывала их крепче, чем любовь. Через три дня Мегуми снова пошёл в серую зону. Он шёл один. Хаяма остался в лагере — сказал, что устал, что не хочет больше видеть трупов, что ему нужно отдохнуть. Мегуми не стал уговаривать. Он взял винтовку, нож, флягу с водой и ушёл. Лес встретил его тишиной. Высокие сосны, стволы которых уходили в серое небо, стояли неподвижно. Ветра не было, и воздух казался плотным, как вода. Мегуми шёл по своим следам — тем, которые оставил неделю назад, когда возвращался после драки. Тогда он был ранен, зол, почти без сознания, но запомнил дорогу. Он вышел к полю. Тому самому, где они дрались. Следы ещё сохранились — примятая трава, пятна крови на земле, тёмные, почти чёрные, которые не смыли дожди. Мегуми опустился на корточки, коснулся пальцами одного из пятен. Пятно было твёрдым, как камень. Кровь Итадори. Или его. Он не знал. Он пошёл дальше. Разрушенный дом. Тот самый, где Итадори спрыгнул с крыши. Мегуми зашёл внутрь. Здесь пахло гарью, пылью и чем-то ещё, сладковатым, приторным — может быть, разлагающимся телом, заваленным обломками. — Ау! — крикнул Мегуми. Тишина. — Ау, Итадори! Никто не ответил. Дом был пуст. Мегуми поднялся на крышу — по уцелевшим ступенькам, которые скрипели под ногами, как старые кости. Отсюда открывался вид на поле, лес, реку. Он сел на край, свесил ноги. — Где ты? — спросил он у ветра. Ветер не ответил. Он просидел на крыше до вечера. А потом увидел. Дым. На том конце поля, у леса, поднимался тонкий серый столбик. Костер. Мегуми спустился, пошёл на дым. Лес снова принял его в свои объятия — тёмный, густой, пахнущий хвоей и сыростью. Он шёл осторожно, прячась за стволами, не выходя на открытые места. Костёр горел в низине, у ручья. Возле костра сидел человек. Один. Розовые волосы, спутанные, грязные. Широкие плечи. Автомат на коленях. Итадори. Мегуми подошёл ближе. Встал за деревом, вытащил нож. — Итадори, — сказал он. Тот вздрогнул, но не обернулся. — Фушигуро, — ответил он. — Я знал, что ты придёшь. — Откуда? — Чувствовал. — Итадори повернулся. Улыбка его была кривой, злой, безумной. — Как тогда. На чердаке. — Почему ты один? — спросил Мегуми. — Потому что ты тоже один. — Ты знал, что я приду? — Знал. И ждал. Они стояли друг напротив друга. Расстояние — пять шагов. Нож в руке Мегуми. Автомат в руке Итадори. — Бросай оружие, — сказал Мегуми. — Сам бросай, — ответил Итадори. — Я не хочу убивать тебя издалека. — А я не хочу убивать тебя из автомата. — Итадори откинул автомат в сторону, тот упал в траву. — Нож есть? — Есть. — Давай. Они бросились друг на друга. Ножи скрестились в воздухе. И снова — кровь, боль, крики, которые никто не слышал. И ненависть. Такая горячая, что, казалось, земля под ногами плавится. Он не почувствовал удара — только толчок, как будто кто-то сильно ткнул его пальцем под рёбра. А потом пришла боль. Глубокая, пульсирующая, растущая откуда-то изнутри, как будто внутри него распускался огненный цветок, лепестки которого жгли мышцы, органы, кости. Он опустил глаза и увидел рукоятку ножа, торчащую из его формы чуть ниже рёбер. — Ах ты, — выдохнул он, хватая Мегуми за запястье. Тот не сопротивлялся. Он смотрел на Юджи черными глазами, в которых не было ни торжества, ни радости — только то же самое, что Юджи видел в зеркале по утрам. Пустота. Бесконечная, ледяная пустота человека, который убил слишком много, чтобы чувствовать. — Ты проиграл, — сказал Мегуми. — Ещё нет, — ответил Юджи. Он рванул на себя руку Мегуми, одновременно ударив его ногой в колено. Мегуми пошатнулся, выпустил нож, но не упал. Юджи выдернул лезвие из своего бока — кровь хлынула тёплой струёй, заливая форму, капая на землю, впитываясь в мох и прошлогоднюю листву. Боль стала острее — такой острой, что на секунду мир перед глазами померк, и Юджи показалось, что он сейчас упадёт и уже не встанет. Он не упал. Он шагнул вперёд, сжимая нож в правой руке, и ударил — не целясь, не думая, просто вкладывая в удар всю оставшуюся силу. Мегуми ушёл в сторону, и лезвие распороло только воздух. Юджи развернулся, ударил снова. На этот раз нож попал в плечо Мегуми — не глубоко, скользнул по кости, оставив длинную кровавую полосу. — Сдохни, — прохрипел Юджи. — Сам сдохни, — ответил Мегуми, ударив его кулаком в лицо. Юджи отлетел к дереву, ударился спиной о ствол. Изо рта брызнула кровь — он прикусил язык или губу, не важно. Он сполз по стволу вниз, сел на корни, прижимая руку к раненому боку. Кровь сочилась сквозь пальцы, горячая, липкая, и он чувствовал, как с каждой секундой силы покидают его, утекают вместе с этой кровью, оставляя тело пустым и лёгким, как высохшая ветка. Мегуми стоял напротив, держась за плечо. Кровь капала с его пальцев, падала на землю редкими тяжёлыми каплями. — Всё, — сказал Мегуми. Он тяжело дышал, но голос его был ровным, почти спокойным. — Ты не встанешь. — Проверь, — ответил Юджи. Он попытался встать. Ноги не слушались. Мир качался, и деревья плыли перед глазами, как в тумане. Юджи упал на четвереньки, потом снова на землю, лицом вниз. Земля пахла мхом, сыростью и кровью — его кровью. Мегуми подошёл ближе. — Я мог бы добить тебя, — сказал он. — Сейчас. Одним ударом. — Не добьёшь, — прошептал Юджи в землю. — Почему? — Потому что ты такой же, как я. Тоже не можешь. Мегуми замер. Наступила тишина. Только ветер шумел в соснах, только где-то далеко, за лесом, ухали миномёты — глухо, размеренно, как бой часов. Юджи лежал на земле и ждал. Ждал удара, который оборвёт его жизнь. Или не ждал. Он уже не понимал. Мегуми опустился на корточки рядом. — Итадори, — сказал он. — Ты знаешь, почему я не стрелял тогда? На чердаке? — Почему? — еле слышно спросил Юджи. — Потому что у тебя были такие же глаза, как у меня. Юджи не ответил. — Пустые, — сказал Мегуми. — Я увидел в прицеле твои глаза. И не смог. Юджи медленно поднял голову. Глаза их встретились. — А сегодня почему не добиваешь? — Потому что если я убью тебя сейчас, — Мегуми помолчал, — ты заберёшь с собой часть меня. Ту, которая ещё не умерла. Не хочу тебе её отдавать. Юджи усмехнулся. Усмешка вышла кривой, кровавой. — Ты псих, Фушигуро. — Сам такой. Мегуми встал, отряхнул колени. — Вставай, Итадори. Уходи. — Не могу. — Можешь. — Ранен. — Пустяки. Не смертельно. Юджи с трудом поднялся на ноги. Мир качался, и его тошнило, но он устоял. Посмотрел на Мегуми. Тот стоял в двух шагах, сжимая в руке нож, но не замахиваясь. — В следующий раз, — сказал Юджи. — Знаю. — Я убью тебя. — Попробуй. Они развернулись и пошли в разные стороны. Юджи шёл через лес, держась за раненый бок. Кровь всё ещё сочилась, но уже не так сильно — видимо, нож прошёл по касательной, не задев ничего важного. Он шёл, спотыкаясь о корни, цепляясь за стволы, падая, вставая и снова шёл. Через час он вышел к своим. Кай увидел его издалека и побежал навстречу. — Итадори! Опять?! Что с тобой?! — Встретил старого знакомого, — ответил Юджи и потерял сознание. Он очнулся в блиндаже. Пахло йодом, кровью и сырой землёй. Кай сидел рядом, перевязывал его бок. — Ты потерял много крови, — сказал Кай. — Ещё немного — и всё. — Но не всё, — ответил Юджи. — Почему ты ходишь в серую зону один? Почему не берёшь нас? — Потому что это моя война, Кай. Не ваша. — Это наша война, Итадори. Мы все здесь. Юджи закрыл глаза. — Не все, — сказал он. — Только я и он. Кай хотел спросить, кто этот «он», но передумал. Он закончил перевязку, накрыл Юджи одеялом и вышел. Юджи остался один. Он лежал на спине, глядя в бревенчатый потолок, и думал о том, что сказал Мегуми. «Пустые глаза. Я увидел в прицеле твои глаза». Что это значит? Что они оба уже мертвы? Что война уже убила их, а тела просто продолжают двигаться по инерции? Или что они — одно и то же? Юджи не знал. Он знал только одно: он должен убить Мегуми Фушигуро. Или умереть от его руки. Третьего не дано. Через три дня, когда его рана затянулась настолько, что он мог ходить без помощи, Юджи вернулся в строй. Сугимото встретил его на плацу. — Итадори, — сказал он. — Ты нужен мне на северном направлении. Там наши завязли в деревне Комаки. Просят подкрепление. — Когда выходить? — Сегодня ночью. — Хорошо. Он собрал свою группу. Кай, Нода, Такахаси, Сугимото, ещё двое — новички, которых он не запомнил. Восемь человек. Они вышли затемно. Дорога была длинной и тяжёлой. Юджи шёл первым, расчищая путь, Кай — вторым, остальные — за ним. Вокруг горели леса — где-то упала зажигательная бомба, и огонь подбирался к дороге, отрезая пути к отступлению. — Быстрее! — крикнул Юджи. Они побежали. Комаки встретила их тишиной. Деревня была мертва. Не разрушена — мертва. Ни звука, ни движения, ни огонька. Только холодный ветер гонял по улицам обрывки газет и сухие листья. — Где все? — спросил Нода. — Не знаю, — ответил Сугимото. — Но это плохо. Они двинулись к центру деревни. Улицы были пусты. Дома стояли с открытыми дверьми, как будто жители ушли в спешке, бросив всё. — Итадори, — Кай тронул его за плечо. — Смотри. На столбе висело тело. Солдат в их форме. Повешенный за ноги, вниз головой. На груди — вырезанный ножом знак. Юджи подошёл ближе, посмотрел в лицо. Он не знал этого солдата. Может быть, из другого взвода. Может быть, из другой роты. — Именной, — сказал Сугимото, рассматривая знак. — Они знали, кого вешают. — Это ловушка, — сказал Юджи. — Уходим. Было поздно. Из окон, из подвалов, из-за углов выбежали люди. Много людей. С автоматами, с ножами, с криками, которые разрывали тишину, как выстрелы. — Огонь! — заорал Юджи. Он выстрелил в первого, кто попался на глаза. Очередь в грудь — тот упал, но на его месте оказались двое других. Юджи стрелял, перезаряжал, снова стрелял. Кай стрелял рядом. Нода и Такахаси прикрывали спины. Они отступали к окраине деревни, к лесу, к спасительной темноте. Юджи потерял счёт времени. Он знал только, что патроны кончаются, а врагов не становится меньше. — Итадори! — крикнул Кай. — У меня два магазина! — У меня три! — Не хватит! — Тяни до леса! Они бежали, стреляя на ходу. Юджи оглянулся. Нода упал. Пуля попала в шею, и он лежал на земле, дёргаясь в конвульсиях, захлёбываясь кровью. — Нода! — закричал Кай, бросившись к нему. — Не останавливайся! — заорал Юджи, хватая Кая за воротник. — Он мёртв! Неси дальше! Они добежали до леса. Лес принял их, как мать принимает детей, — темнотой, тишиной, запахом хвои. Юджи упал на землю, тяжело дыша. — Потери? — спросил он. — Нода, — ответил Кай. — И Такахаси. — Где? — Не знаю. Потеряли в деревне. Юджи закрыл глаза. Двое. Двое за один бой. Слишком много. — Мы вернёмся за ними, — сказал он. — Завтра. — Нельзя, — сказал Сугимото. — Их уже нет. — Откуда знаешь? — Видел. Когда бежали. Их добили. Юджи молчал. Ненависть жгла его изнутри, как огонь. Он ненавидел врага. Ненавидел себя. Ненавидел эту войну, которая не кончалась, и этот лес, который не давал убежища. Но больше всего он ненавидел Мегуми. Хотя Мегуми не было ни в этой деревне, ни среди убийц его товарищей. Он был далеко, на другом конце фронта. Но Юджи ненавидел его. Потому что ненависть была единственным, что у него осталось. Ночью он не спал. Сидел у костра, смотрел на огонь и ждал рассвета. Кай подсел рядом. — Итадори, — сказал он. — Ты изменился. — Война меняет всех. — Ты стал злым. Раньше ты был добрее. — Раньше я был дураком, — ответил Юджи. Кай хотел сказать что-то ещё, но передумал. Он встал и ушёл в палатку. Юджи остался один. Он думал о Мегуми. «Где ты сейчас, Фушигуро? В каком подвале прячешься? В какой грязи спишь? Тоже считаешь потери? Тоже ненавидишь?» Он не знал ответов. Но знал, что однажды они встретятся снова. И тогда кто-то из них умрёт. Юджи затушил сигарету и пошёл спать.