The body of A.J.Dow

Дом — это здание, строение, предназначенное для жилья, для размещения различных учреждений и предприятий. Всего лишь 4 стены и крыша над головой. Не больше, не меньше. Не надо усложнять. Семья — это группа лиц основанная на кровном родстве или связанная браком. Всего лишь ячейка общества. Не. Надо. Усложнять. Фамилия — наследственное родовое имя, указывающее на принадлежность человека к одному роду, ведущему начало от общего предка, или в более узком понимании — к одной семье. Всего лишь… Не важно. Не надо усложнять. Эндрю никогда не имел ни одного, ни второго, ни третьего, ни в одном из существующих смыслов. Он никогда никому и ни к чему не принадлежал, не имел ничего, не считая того, что выделило ему государство: два комплекта одежды не по размеру, постельное бельё протёртое до дыр и скрипучая койка в углу общей комнаты детского дома. У Эндрю было только имя. Слово, служащее для обозначение отдельного человека, данное, чтобы иметь возможность к нему обращаться и говорить о нём с другими. И тело. Физическая оболочка для функционирования внутренних органов и существования разума, мозга, сознания. Вместилище личности с наименованием, которое дали создатели бросившие своё творение на произвол судьбы. Эндрю был всего лишь ребёнком, когда осознал, что миру плевать на него, плевать на то плачет ли он, хочет ли есть или задыхается ли в луже грязи, после того, как был побит работниками столовой за украденный кусок хлеба. Знание, далеко не соответствующее юному возрасту, оставляющее травму в глубине того, что считается душой и формирующее своей тяжестью пугающе необъятную пустоту. С ней ничего нельзя было сделать, кроме как принять и жить дальше, что он и делал, отвечая миру взаимным наплевательством. По необъяснимой причине, реальность была для всех разной. Кто-то был достоин несметных богатств просто по факту своего рождения, а кто-то с самого начала понимал, что как бы ни старался, участь его будет схожей с просящими милостыню у церквей или магазинов. Справедливости в масштабах вселенной не существовало, равенства тоже. Было лишь незримое людям правило «если где-то убыло, значит где-то прибыло». Новые атомы и молекулы не создаются, они перераспределяются, срастаясь и превращаясь в материалы для заполнения пустот каких угодно, кроме сиротки Доу. Эндрю не задавался философскими вопросами «почему» и тем более, не искал ответов, слишком занятый насущными проблемами, а не жалостью к себе. Лучше быть битым, чем умирать от голода, Эндрю понял. Научился азам выживания, впитав их с колыбели вместе с холодной дешёвой смесью, разведённой крахмалом для сытости. Где-то на подкорке сами появились насечки опыта: на плач не отзываются, лучше молчать, простужаться опасно, значит нельзя, а привязываться и надеяться — глупо и больно. Люди в его жизни были величиной не постоянной, непредсказуемо изменчивой, они уходили и приходили, лица менялись, оставляя после себя лишь воспоминания разных характеров. Он не успевал привыкать к пустоте или её отсутствию, не следил за тем, кого из детей уже забрали, кого перевели, а кто из персонала уволился. Но досконально помнил внешность и голос каждого, кого встречал, даже если помнить не хотел. Словно память состояла из подписанных безразмерных ячеек, в которых хранилась даже самая незначительная информация о незадерживающихся в его жизни личностях, книгах или ещё чём-то. Буквально обо всём. Когда Эндрю впервые посмотрел на себя в зеркало и вдруг понял, что он — это он, когда сообразил почему откликается на определённое имя, что оно его, как и конечности, которыми можно управлять. Примерно тогда же им заинтересовались люди никоим образом не связанные с детским домом. «Родители». Его забирали, потом возвращали, забирали и возвращали, забирали и… Возвращали. Колесо событий вертелось с бешенной скоростью вызывая тошноту, головокружения и травмы, при каждом резком торможении или попытке сойти с адской карусели. Эндрю не успевал разобраться в установленных правилах тех, кто назывался ему своими новыми родителями, не поспевал приспосабливаться к новым порядкам того места, что просили называть домом, как снова оказывался на скрипучей койке в углу общей комнаты. Синяки и прочие физические повреждения от воспитания в приёмных семьях стали такими же естественными, как врождённые пигментные пятна. Он вроде был «хорошим мальчиком», делал всё, что его просили, был послушным, говорил спасибо и пожалуйста, но этого всегда почему-то было недостаточно, чтобы остаться. Остаться. Хотя бы просто целым. Эндрю никогда не разводил беспорядка, не грубил, не создавал проблем и ничем не отличался от дрессированной собаки, желая лишь получить то же, что и остальные дети из детского дома. Дом. Семью. Фамилию. Принадлежность к чему-то большему, чем он сам. Почувствовать себя принятым ячейкой общества. Если надо было оставаться в своей комнате несколько дней, он оставался не борясь с жаждой и голодом, если говорили быть тихим, он молчал, если просили терпеть, вцепившись руками в изголовье кровати… Эндрю терпел и держался. Мальчик игнорировал утрату чувства безопасности, боль, отвращение, так же как игнорировали его мольбы остановиться, перестать. Спать на кровавой простыни стало так же привычно, как не есть днями и не получать медицинскую помощь. Неизбежно становясь тряпичной куклой, которой его заставляли быть, он переставал быть интересным. Внимание к нему закономерно пропадало и он обратно попадал во временное жилище, будто ненужный хлам на чердак. К таким же, как он сам. Не существует ничего более постоянного, чем что-то временное. Эндрю усвоил это на собственной шкуре слишком хорошо. Проблема была в том, что он всё помнил. Помнил имена, грязные словечки обращённые к нему, смердящее дыхание на затылке и липкие влажные руки шарящие везде. Помнил, как это было мучительно в первый раз, когда неприспособленное тело вмещало в себя слишком много, как ныли мышцы и саднило горло от криков о помощи. Помнил страшный звук с которым разрывается кожа, гадкое хлюпание в недрах живота, невозможность сидеть на стульях в школе из-за которой над ним смеялись, издевательства за убогий внешний вид. Помнил стыд от недержания, кошмары из-за которых просыпался среди ночи от собственных воплей и мокрый вонючий непросыхающий матрас, когда раз за разом возвращался. Он. Всё. Помнил. Эндрю сохранил в памяти и тот момент, когда терпение лопнуло. Гормоны в подростковом возрасте пришли мстить за всё приченённое несправедливое зло и мёртвую надежду. Тем, кто не заслужил её, тоже. Попытки отмыться, стереть с себя ощущение чужой кожи и достать боль, что свила гнездо между складками кишок, успехами не увенчались, сколько бы раз он не пытался. Мочалка оставляла мелкие царапины, кипяток — ожоги, а антисептик делал только хуже, заставляя ещё больше хотеть снять с себя скальп. Смиренность превратилась в глубокую ярость по отношению к себе, тем кто разнёс личные границы в щепки и тем, кто смеялся над страданием. Словно собака пострадавшая от жестокости человечества, Эндрю без разбора оскаливался, рычал и нападал на тех, кто подходил слишком близко, не взирая на намерения. Он научился так отчаянно отбиваться, что стал частым гостем в полицейском участке. Было приемлемее сесть в тюрьму, чем снова пережить то, на устранение последствия чего уходили все деньги с подработок. После и вместо учёбы — лишь бы освоить навык использования стульев по назначению, как обычный человек. Спина ночью отныне прижималась к стене, а под подушкой хранилось самодельное оружие, типа заточки. В руинах на пепелище внутреннего мира Эндрю строил не клумбы для цветов, а чёртову китайскую стену, разводя вместо цемента пыль слюной и запёкшейся кровью, чтобы склеить осколки между собой. Никто не пытался его понять, быть добрым, испытывая страх перед свирепым, израненным зверем. Эндрю ассоциировали с загнанным в угол диким животным, которому нечего терять — в детском доме, и монстром — во всех остальных приёмных семьях. Он не хотел, чтобы его боялись, не хотел кличек связующих с ужасными тварями, но одиночество, постигшее его, стало долгожданным укрытием. А потом появилась она. С тихим голосом, не пытающаяся ответить насилием на насилие, приручающая терпением и домашними пирогами, приготовленными с тем, чего Эндрю не знал с рождения. Она пахла чем-то приятным, свежим, из другой вселенной, одевалась просто, но со вкусом, не похожая ни на одного прошлого «родителя» — Кэсс Спир. Есть люди, у которых было призвание быть врачом, юристом, спортсменом. У неё было призвание быть матерью. Это была первая приёмная семья, в которой от простуды лечили, давали таблетки, варили куриный бульон. Еда была в достатке, в свободном доступе, а в добавке не отказывали. Проблемы с поведением в школе решались не кулаками между собой, а в кабинете директора защищая и объясняя, потому что приходили, если вызывали. Дом Спиров не сразу, но тихо и верно заставлял задумываться о значении незамысловатого слова из трёх букв. Точно ли четыре кирпичных стены и потолок — это просто составляющие конструкции здания или что-то большее? Здесь постельное бельё всегда было мягким от кондиционера, дырявые носки выбрасывались вместо очередного зашивания, а мусор лежал там, где ему и место — в ведре, вместо того, чтобы валяться на полу. Пожелания о завтраке учитывались и делами в учёбе интересовались, будто в рекламе какого-нибудь майонеза. Это место не могло существовать, но существовало и Эндрю очень хотел здесь остаться. Хотел чувствовать себя человеком среди людей, хотел оставить привычки защищаться, хотел быть спасённым. Хотел позволять мягкой женской руке прикасаться к волосам, хотел делить одну фамилию с единственным родителем, что причинял нежность и наконец-то иметь то, что казалось невозможным. Мать. Любовь. Семью. Пока его не познакомили с ещё одним членом семьи. — Знакомься, Эндрю, это — ***. — Кто? — Твой сводный старший брат. *** Спир. — Я… Не расслышал… — Дрейк Спир. Худший из всевозможных кошмаров. Настоящий монстр. Реальное животное. Не то, чем считали сиротку. Кем бы он ни был, как бы его не называли, не найдётся ни в одном человеческом лексиконе, ни на одном языке мира, слова достойного и точно описывающего это существо. Эндрю, толком ещё ничего не приобрёл, как появление брата отобрало больше, чем тот имел от рождения. Не надо было усложнять. Дом нужно было оставить зданием, семью — людьми связанными кровным родством, фамилию — знаком принадлежности к родству. Не надо было усложнять. Не надо было усложнять. Эндрю не имел ни одного, ни второго, ни третьего. Лучше бы так и оставалось. Он никогда никому и ни к чему не принадлежал, не имел ничего, не считая того, что выделило ему государство. Надо было оставить всё таким, каким было, на своих местах. Теперь же было отобрано последнее. Не надо было усложнять. Не надо было усложнять. Не надо было усложнять. В первую же ночь, после знакомства с новым членом семьи, Эндрю был распят на кровати дома Спиров. Имя «Эндрю» больше к нему не относилось, словно он был не достоин полноценного имени. Оно сократилось до двух простых букв «АJ». «Ты такой узкий, Эй-Джей. Расслабься, Эй-Джей. О, Боже, Эй-Джей, посмотри сколько крови, я что, у тебя первый?» Тело Эндрю ему больше не принадлежало. Оно принадлежало ***. Тому, кто отныне решал, что и когда чувствовать младшему братишке. Доу, как и многие выросшие в детском доме, разучился плакать ещё в младенчестве. Он отказывался верить в то, что мокрые пятна на подушке совпадающие с положением глаз в ней были следами слёз. Монстр упивался ими, наслаждался тем, что восполнил пробел недостающих эмоции, любил открытую демонстрацию страданий, когда в доме не было нужды скрывать звуки развлечений. Он уничтожал, разрывал изнутри ещё хуже предшественников. Старые шрамы разошлись, закровоточили с новой силой, но организм утерял способности регенерироваться как раньше. Хронические трещины будут напоминать о себе до конца жизни, какое бы дорогостоящее лечение не применили. Бывший хозяин тела обещал себе не допускать повторения и не смог сдержать обещание данное самому себе. Не смог себя уберечь, пропустил момент, когда позволил Кэсс всё усложнить и теперь не имел возможности справиться с тем, что наваливалось на него одновременно с грудой мышц. Эй-Джей проигрывал существу в силе, как бы ни старался выбраться. В сопротивлении он ломал ногти под корень, оставляя длинные, вспухающие красные полосы на лице, шее, куда дотягивался. Пинался целясь в пах, кусался, стараясь оторвать кусок плоти, стремился спастись или нанести урона не меньше, чем получал, но тщетно. Прелюдия только раззадоривала хищника. Как бы ни убегал, ни кричал, ни умолял, ни прятался, финал был один и тот же. “ — Эй-Джей, не усложняй, это просто секс. Ну же, покажи мне, что тебе нравится чувствовать меня внутри. — Сукин сын, я сказал покажи, что тебе нравится!» Хлёсткие удары сыпались градом, оставляя после себя страшные кровоподтёки, но они не могли перетянуть внимание сосредоточенное на остервенелых вколачиваний бёдер. Кровать раскачивалась, характерно стучась о стену, не заглушая звериный вой от агонии Эй-Джея и поминальный плач по смерти Эндрю. Без этого чудовище не могло достигнуть пика, не могло насытится и отпустить остатки своей жертвы. Каждая фрикция разгоняла ветер, разносящий прах разрушенной и сожжённой китайской стены, не давая сохранить ничего для новой попытки строительства. Не смотря на частую наполненность, которую тело не могло без последствий выдержать, разум Эй-Джея был перманентно пуст. Со временем не осталось ни боли, ни смирения, ни тем более ярости. Заточки под подушками ломались в грубых мозолистых руках, как зубочистки. Спать спиной к стене стало невозможно из-за схожей твёрдости прижимающей к матрасу. Одиночество больше не было укрытием, только короткой передышкой, в которой мертвец не нуждался. Снова превратившись в тряпичную куклу, в этот раз его не забросили на чердак. *** Спир оставался достаточно заинтересованным в игрушке, будто безумный учёный, ставивший эксперименты на Франкенштейне, придумывая раз за разом как оживить на короткие мгновения убитые инстинкты самосохранения, заставить снова кричать от боли и страха. Внешний вид Эй-Джея стал походить не просто на бездомного, а на откровенного зомби. Травмы походили на трупные гниения, белки глаз покрылись сеткой лопнувших капилляров, запах был соответствующий. Он прекратил попытки выжить, залечить раны, отмыться, выполняя только самые необходимые и острые потребности организма — ел, спал, ходил в туалет. Отсутствие контроля, то ли над собственным телом, то ли над чужим, данным ненадолго в аренду для пользования, отбивало всё желание делать больше, чем оно требует здесь и сейчас. Это чувство, которое просто не имеет права быть реальным, вгоняло в прострацию, потерянность, вплоть до дереализации и персонализации. В такие моменты в руки попадало что-нибудь острое и правило реальность, будто настраивало частоту радио, чертя кровоточащие линии на предплечьях, пока мир не переставал походить на галлюцинацию, а регулируемая боль не возвращала ощущение минимального владения собой. Единственный лучик солнца пытался выяснить, что вдруг пошло не так, но её настоящий сын не плохо прятал улики, всем синякам придумывал странно подходящие объяснения и Кэсс верила. Видела затравленный взгляд, слышала охрипший голос, замечала задержку вне дома под любыми предлогами. И верила. Знала, что все оправдание наглое враньё, но делать вид, что собственноручно не вырастила монстра было проще. Она надеялась, что общество хороший приёмных детей сможет посеять семена человечности в своём чаде. Тогда он поймёт, как ему повезло по жизни и встанет на правильный путь, но этого не происходило. Грязные простыни сами собой прыгали в стиральную машинку, обезболивающие мистическим образом оказывались в зоне видимости, а купюры для посещения врача материализовались в куртке Доу без лишних просьб. Эй-Джей никогда не говорил Кэсс о насилии, прекрасно понимая, что всё слишком очевидно, не просил о помощи, молча подставляя голову под ласковую руку. Он не хотел создавать неудобств единственному существу, что проявляло доброту, не хотел жаловаться и ставить в неудобное положение заявлением «твой сын — ёбанный кусок дерьма». Если когда-нибудь встанет выбор между родным и приёмным сыном, его не выберут, так что лучше его не создавать. Рано или поздно чудовище призовут, он окажется в естественной среде обитания среди сородичей, может и не захочет возвращаться. Тогда Эндрю сможет задышать, сможет остаться, попытаться собрать себя по частям ещё раз. Если, конечно, от него ещё что-то осталось. Тишина вокруг стала слишком тяжёлой и значимой. Лёжа в одной футболке, на груде смявшегося под поясницей одеяла, тёплом и мокром, от смешавшихся различных биологических остатков Эй-Джей осознал себя растерзанным, но существующим в данный момент в одиночестве. Должно быть, хищник насытился и ушёл в логово, оставив труп догнивать и ферментироваться к следующему приступу голода. Рука поднялась к потолку, медленно, аккуратно, чтобы не потащить за собой ни одну лишнюю мышцу или сухожилие. Корочки на предплечьях содрались, обнажая розовые шрамы. Доказательства того, что тело, хотя бы время от времени принадлежит разуму, для которого и является вместилищем. Эндрю был мёртв. Не чувствовал привычную боль в нижней части тела, только призрачное давление пальцев на шее, высохшие солёные дорожки, стянувшие кожу на щеках и зашкаливающий пульс в ушах. Странное состояние, вроде даже не дереализация. В таком он ещё не был. Он поднёс запястье к губам, сомкнул на нём челюсти, пока на язык ни хлынула жидкость с привкусом железа. Инстинкт самосохранения не заставил остановится, убрать руку изорта, зализать рану. Просто не сработал. Боли не было. Страха тоже. Не было ничего, кроме бездонной пустоты. Эмоциональная чувствительность приблизилась к нулю. Психика разлетелась в щепки под натиском повседневных попыток уничтожения, не смогла заставить память открыть ячейки, вытряхнуть содержимое и отправить в утиль. Воспоминания, словно записались на киноплёнку и стопочкой сложились за дверью с табличкой «монстры». Как их запереть там? — вопрос к рассмотрению в свободное время, пока можно отложить. На лбу выступил холодный пот, давление от внутреннего кровотечения падало, клоня в сон — симптомы травматического шока, такие же, как отсутствие болевых ощущений. Поддавшись апатии, Эндрю закрыл глаза, решив не усложнять. Это был просто секс. Не надо усложнять. Дом — это здание, строение, предназначенное для жилья, для размещения различных учреждений и предприятий. Всего лишь 4 стены и крыша над головой. Не больше, не меньше. Не. Надо. Усложнять. Семья — это группа лиц основанная на кровном родстве или связанная браком. Всего лишь ячейка общества. Не надо усложнять. Эндрю никогда не имел ничего своего, не считая того, что выделило ему государство. Фамилия означала лишь то, что её не было, что он не имел родственных корней или был ими отвергнут. Приёмные семьи отобрали имя, оставив только инициалы. Контроль над телом и чувства перешли под власть монстров. Тело медленно остывало. Через несколько часов запустяться процессы гниения, упрощающие клетки до состояния углеродных цепей. Труп A.J. Dow будет найдено к утру. Усложнять больше нечего.