Огни Обливиона

      Вэйлин не понимала, сколько дней провела в одиночной камере в тюрьме Имперского города — кажется, начиная с третьего дня она потеряла счёт. Дальше — лишь выматывающий жар и бесконечная череда неясных образов: человек в потрёпанной мантии в дождливую ночь, тёмная пасть двери в сырой подвал, окровавленный сундук, полный костей, собственный голос, далёкий и отчуждённый, он кричал — «не я! не моё! неправда!». А почему — «не моё», что — «неправда» — память подсказывать не желала.       Лишь иногда, редкими проблесками реальности в морок лихорадки проникали два других голоса. Один — зычный и громкий: «Эй ты! Живая? Ты б встала хотя бы чего пожрать» — сопровождался звонким стуком металла о каменный пол. Второй — злой, полный обиды — всегда доносился чуть издалека:       — Красавица-бретоночка. Скоро ты загнёшься с голодухи или от лихорадки и больше никогда отсюда не выйдешь. Твоя нежная белоснежная кожа сползёт с прогнившего мяса, обнажит твои тонкие маленькие косточки, и они останутся лежать тут до тех пор, пока не обратятся во прах!       Поначалу сознание Вэйлин барахталось, цеплялось за оба, пусть даже первый был грубоват, а второй попросту гадок — но со временем оба они стали только раздражать, мешать полному забытью, которое тревожило её неясными образами прошлого, но хотя бы позволяло не беспокоиться о настоящем. Когда морок резко прошёл, она почти огорчилась. Как назло, о возвращении в подлунный мир, будь он неладен, возвестил второй, гадкий голос — когда он уставал визжать и истерически смеяться, то начинал шептать, и от этого казалось, что всё её тело покрывается чем-то мерзким и липким:       — Ты гляди, красавица, не скопытилась! Досада какая. Ну ничего, ничего, я подожду. Я даже согласен посидеть тут ещё немного, чтобы увидеть, как ты будешь колотить кулачками в каменные стены, тянуть тощие ручонки сквозь чугунные решётки, молить, чтобы тебя выпустили, ведь ты не виновата, совсем ни в чём не виновата… Скампа с два тебе, бретоночка, всё равно сгноят тебя тут, виноватая ты или нет, кому какая разница, правда?..       Вэйлин с трудом присела на колючей соломенной подстилке, которая уже несколько дней (или недель?) служила ей постелью, и приложила все силы, каковые у неё оставались, чтобы открыть глаза.       Зрение подводило её. После долгого беспамятства перед глазами всё расплывалось, но она разглядела высокие, давящие каменные стены, крохотное, загороженное решёткой окошко под потолком прямо над её лежанкой, косой деревянный стол, колченогий табурет, а за ними — решётчатую же дверь с массивным замком. «Наверняка защищена от чар», — подумалось Вэйлин, но проверять у неё не хватало не то, что магических сил — она и на ноги-то подняться не могла. Гадкий шёпот — «смерть, смерть, смерть, одна только смерть ждёт тебя» — доносился из камеры напротив, но её обитателя Вэйлин пока не рассмотрела. Она ощутила физическое облегчение, словно кто-то вынул её мозг из черепной коробки и опустил в холодную воду, когда другой голос рявкнул:       — А ну заткнись, петух данмерский!       И уже в полной тишине лязгнул ключ в замке, а затем раздался знакомый металлический звон о камни.       — Ты гляди, — пробасил закованный в доспехи имперский стражник. — Оклемалась. Мы-то думали, ты скоро копыта откинешь, а ты ничего, живая. Жрать-то будешь, бедовая?       Крупная рука плюхнула рядом с лежанкой Вэйлин деревянную миску с сомнительного вида похлёбкой, которая выглядела так, словно в неё кого-то стошнило. Тем не менее, голодный желудок Вэйлин оказался иного мнения, а потому она мигом накинулась на еду, как только ей протянули ложку. Похлёбка оказалась не то, чтобы мерзкой — скорее, никакой, ни вкуса, ни запаха — но с голодухи и не такое проглотишь.       — Другое дело! — гоготнул стражник. — Так, красавица, ты вот, что заруби себе на носу: этого петушару опущенного, соседушку своего, не слушай, он на всю голову у нас того, тю-тю. Магией своей во все стороны не размахивай: у тебя на кандалах защитные какие-то от неё чары стоят, в общем, я в этом ни скампа лысого не разбираюсь, но ничего у тебя не выйдет, если ты вдруг вздумаешь тут все замки нам пооткрывать, вот за это я ручаюсь. Ну и не дури, будь хорошей девочкой, глядишь, может, и помилуют тебя. Хотя за некромантию-то особо сейчас не милуют. Прямо скажем, перс-пек-ти-вы у тебя — херня из-под коня.       «Умное» слово он нарочито произнёс по слогам.       — Я не некромантка, — пробормотала Вэйлин, толком не проглотив остатки похлёбки, отчего голос её прозвучал утробно и неразборчиво.       — Ну, это, красавица, не мне решать. Проблем нам, главное, не доставляй. Ну и воскрешать у нас тут некого, коли б ты и могла, — крякнул стражник, поднимаясь на ноги. — Чего ещё не сказал я тебе… жрачка два раза в день, утром и вечером, на улицу не выпускаем, неча вам по двору разгуливать… судить тебя будут вроде как недельки через две, а так-то хер его знает. Больно вас, культистов, нынче развелось, суд уже не справляется…       — Говорю же, никакая я не культистка. — Вэйлин всё это начинало раздражать, а после невнятного обеда появились мало-мальские силы спорить. — Я целительством занималась.       — Ну да, и кости в подвале по сундукам распихивала. Да простит меня Аркей! В общем, сиди и дожидайся суда, красавица. Бывай.       Стражник ушёл, а Вэйлин мелко затрясло от досады и гнева. Культистка. Некромантка! Вот как, значит, отблагодарил её женишок за оказанную помощь.       — О-о-о, некромантия, значит! — завёлся данмер из соседней камеры (Вэйлин наконец разглядела его красные глаза). — Ну всё, бретоночка, твоя песенка спета! Казнят тебя и глазом не моргнут. Отрубят твою бедовую головушку, отделят топором шейку твою белоснежную от тела, перерубят беленькие позвонки, а потом насадят голову на пику и выставят на всеобщее обозрение, а тело бросят в общую могилу и вместе с десятками таких же дурочек сожгу…       Его бормотание потонуло в громком, пронзительном крике, напоминавшем одновременно вопль ужаса и гневное рычание. Вэйлин сидела, схватившись за голову, раскачивалась из стороны в сторону, орала что было мочи и пустым, ничего не выражающим взглядом таращилась в пол.

***

      Он появился на пороге её дома дождливой ночью в самый разгар грозы, промокший до нитки. Вэйлин хорошо запомнила эту ночь — тогда она впервые увидела его ласковые серые глаза.       Он представился магом, отлучившимся из Университета Волшебства и попавшим в беду: ради будущего исследования ездил аж в далёкий Эльсвейр, а по возвращении наткнулся на Жёлтой дороге на бандитов, которые у него украли и лошадь, и деньги, так что он вынужден был идти до ближайшего поселения пешком. Этим самым ближайшим поселением оказался Лейкмарш, расположившийся на противоположном от Бравила берегу Нибенейского залива у самого устья реки Корболо. И поскольку дом Вэйлин стоял на отшибе, да ещё и ближе всего к дороге, именно к ней он и постучался. А Вэй никогда никому в помощи не отказывала — вот и его пустила.       Конечно, ей сразу следовало насторожиться: его раны просто кричали о том, что в истории его что-то не сходится. Бандитам с большой дороги незачем было бы методично резать ему руки — волшебника, скорее бы, просто попытались подстрелить издалека, чтобы не ввязываться в затяжной бой и не получить в лицо огненным залпом или магической молнией. Нет, ритуальные порезы можно было бы легко распознать, но Вэйлин теперь уж и сама толком не понимала, что с ней такого случилось, что бдительность её ослабла и она безоговорочно поверила в его историю. Возможно, дело было в том, что за тридцать лет жизни в Лейкмарше, местечке откровенно унылом и ничем не примечательном, она так привыкла к размеренности и повседневной рутине, что и не помышляла ни о каких опасностях. А может быть, он пользовался какими-то чарами, влияния которых она не ощутила — всё-таки одно дело самопально учиться магии, не выезжая из родной глуши, как Вэйлин, и совсем другое — в Университете. Там наверняка и не такому научат.       А ещё, пожалуй, во всём виновата была его мягкая улыбка, его обволакивающий бархатный голос, то, как нежно и лукаво он называл её «красавицей» и «чаровницей», как смотрел на неё — так смотрят на человека, в котором видят целый мир и даже больше. Он задержался в её жизни сначала на неделю, потом ещё на пару, потом — на месяц, второй, третий, глядишь — уже и полгода прожил, помогал по дому днём да согревал по ночам, стал всё равно, что мужем. За первые тридцать лет жизни Вэйлин так и не собралась замуж, хотя ей не раз предлагали, а тут вдруг сама опешила от того, что готова вот-вот бежать под венец.       Единственным условием, которое он ей поставил — странным, но тоже отчего-то ничуть её не смутившим — была возможность «работать» в подвале её дома. Что за «работа» у него такая, Вэйлин понятия не имела, тем более, что её суженый строго-настрого запретил ей отныне заходить туда без его ведома — якобы его магические эксперименты могли при внезапном вмешательстве ей навредить. Иронично, думалось ей уже после — получается, он был по-своему прав.       В тот день, когда он бесследно пропал, он должен был поехать в Бравил, чтобы забрать у швеи её свадебное платье — а она знай радовалась, что её умный и образованный жених вскорости после свадьбы перевезёт её в город, и радость её была столь велика, что она такой вот счастливой дурой встретила нескольких стражников, нагрянувших к ней по наводке неизвестного «доброжелателя». Тогда-то и выяснилось, что сундук в подвале под заявзку полон человеческих костей, а жених из Бравила не вернётся, ни с платьем, ни без него.       Вэйлин рыдала, уверяла крупных высоких людей в латах, что не знала ровным счётом ничего о некромантии, умоляла поверить ей, но задним умом понимала, что история её звучит нелепо от первого до последнего слова. Не знать, что прямо у тебя под носом, в подвале твоего же дома воскрешают мертвецов — это ведь совершенный абсурд! Бесполезно было доказывать страже, что трупы её суженый таскал, вероятно, по ночам да через другой, отдельный вход в подвал со двора, — ей никто не поверил, да ещё и добросердечные соседи не упустили возможность поглумиться и подсуропили ей своими пересудами:       — А я-то всё думала, как же это она в тридцать лет выглядит максимум на двадцать с небольшим!       — Говорю тебе, с тех пор, как я начала с ней общаться, у меня сдохло подряд три коровы. Три! Одна за другой! Неслучайно это.       — Ох, кабы не она муженёчка моего бедного до могилы-то довела, ведьма проклятая…       И плевать, что коровы скупердяйки Марты мрут от недоедания, муженёк Драсы загнулся от скумы, а внешность — дело случая, уж кто каким уродился.       Так и повезли Вэйлин в Бравил — в город, куда она надеялась переехать с мужем, а приехала в итоге как заключённая на графов суд.        — Да-да, всё понятно, ведьма, по всему видно, — лениво заключил старый граф Терентиус, с трудом заставив себя выслушать всех свидетелей. На Вэйлин силы его, видимо, покинули, поскольку ей договорить он так и не дал. — Посадить в тюрьму и при первой же возможности направить в столицу. Не хватало нам ещё с некромантами возиться, какая гадость… пусть её держат там.       Вэйлин тогда не поверила своим ушам — как же так можно, выслушав всего одну сторону да не разобравшись! Всю дорогу до Имперского города она провела как в тумане, а когда по прибытии услышала, что в столице её всенепременно казнят, то лишилась чувств и пришла в себя только теперь, в кандалах и под гадкий бубнёж данмера из соседней камеры.       «Вот и всё», — в ужасе думала она, отупело глядя на жирную, лохматую крысу, которая копошилась в углу, вылизывая тарелку с остатками от её похлёбки: «Вот и конец, вот и смертушка за мной явилась, сиди и мучайся, жди, пока смилостивятся господа столичные да срубят уже голову наконец… Боги, скорее бы, скорее в объятия Аркея! Нет ничего хуже, чем ждать!»       Она судорожно соображала; что же ей делать? Вот бы снять оковы да вскрыть себе вены — о, уж это она бы сделала и без ножа, если бы только ледяной шип сотворить, она бы это мигом! Под громкий смех глумливого соседа она несколько минут остервенело колотила кандалами о каменную стену, но только сбила запястья в кровь. Замок так и не поддался.       — Так ты бы уж сразу головушкой, бретоночка, — хихикал мерзкий данмер, но на сей раз голос его показался Вэйлин знаком свыше, едва ли не посланием самих богов. И ведь точно! Как же она сама до этого не дошла?       Она вперилась в данмера немигающим взглядом, медленно поднялась, кое-как совладав с закованными руками, и глубоко поклонилась.       — Спасибо. Спасибо тебе, добрый человек! Мер. Э-э… не важно. Сейчас я разобью себе башку о стену. А затем! — вдруг рявкнула она, бросившись вплотную к решётке. — Затем я воскресну и сделаю то же самое с тобой, кретин, если ты сейчас же не заткнёшься!       Данмер бросил на неё последний испуганный взгляд и скрылся во тьме своей камеры. Вэйлин для убедительности зарычала ему вслед.       Такой выплеск ярости немного освежил её и вернул ей способность мыслить здраво. Покуда оставались силы, она ходила кругами по комнате в глубокой задумчивости — пусть репутация безумной некромантки и помогала ей тут, в тюрьме, а всё-таки надо было выбираться, если не буквально, так хотя бы бегством к Аркею. Окно высоко. Кандалы не снять. Получается, мерзавец-сосед прав — но как бы всё-таки без кровопролития?...       Понимая, что ответ в её случае — «никак», Вэйлин в гневе пнула колченогий табурет. Тот с грохотом повалился на пол и мгновенно сломался — одна из ножек отлетела прямо в ошалевшую крысу, которой пришлось прервать трапезу и с визгом сигануть в крохотную нору в стене.       «Ох, как жаль, что я не крыса! Вот бы следом за ней», — Вэйлин бросилась к норе, но ничего внутри не разглядела. Вдруг пронзительное визжание раздалось снова, и Вэйлин с трудом успела отшатнуться, прежде чем крыса схватила её за нос или за щёку.       — Боги!       Не удержав равновесия, Вэйлин больно приложилась копчиком о каменный пол.       — Слыш, красавица! — раздался неподалёку голос стражника. Судя по тону, он был не дурак раздавить бутылочку эля прямо на службе. — А ну-ка цыц! Чё разоралась? Только тебя и слышно, голосишь как безумная.       Пришлось притихнуть — привлекая излишнее внимание стражи, из тюрьмы ещё вроде бы никто не убегал. К тому же, силы, которые придал ей скудный обед, вскоре вновь покинули её. Превозмогая боль от ушиба, Вэйлин доковыляла до лежанки, неуклюже плюхнулась на неё мешком картошки и остаток дня наблюдала за тем, как редкие солнечные лучи, проникавшие в камеру сквозь решётку под потолком, из золотистых плавно стали огненно-красными, а затем и вовсе пропали, уступив бледному, едва заметному свету двух лун, рисовавшему на лице Вэйлин крупную сетку из теней.       Именно в эту секунду, когда покрывало ночи накрыло Имперский город, она услышала нестройное ковыряние ключа в замке и натужное пыхтение стражника. Замок ржаво лязгнул, и Вэйлин мигом подскочила на лежанке, подобрала ноги под себя, вжалась спиной в угол.       — Слыш, красавица, — еле пробормотал стражник, на сей раз без доспехов, в одной рубахе и кожаных штанах. Он был пьян в доску, и когда Вэйлин увидела, что ремень его был расстёгнут и шлёпал его по бёдрам, она сразу всё поняла.       — Не подходи, — в ужасе прошипела она. — Я… я убью тебя и подниму из мёртвых! — Она понадеялась, что пустая угроза сработает и на этот раз. — Прочь отсюда!       — Да чё ты можешь-то… в кандалах-то… дура, — без тени страха в голосе пробасил стражник, нетвёрдой походкой доковылял до её лежанки и навис над ней, слегка покачиваясь. — Давай. Раздвигай.       Крики Вэйлин смешались с тяжёлым дыханием стражника и громким, истерическим хохотом данмера из соседней камеры — и эхом разносились по коридорам тюрьмы, не давая спать остальным заключённым.

***

      Ещё несколько суток прошли всё равно, что в беспамятстве. Вэйлин лежала на соломенной подстилке как безвольная кукла, игнорируя и еду, и соседа-данмера, и стражу. Её мучитель приходил каждую ночь и неумело толкался в неё, а она отупело таращилась в потолок, чтобы не видеть его одутловатого красного лица с носом-картошкой, залитого лунным светом.       А потом он умер.       Вероятнее всего, допился до смерти — во всяком случае, нашли его на посту, и накануне ночью он, поговаривали, в очередной раз хорошенько надрался. Стража, тем не менее, начала шептаться: наверняка некромантка, к которой он захаживал по ночам, как-то его прокляла. Вэйлин не возражала.       Она вообще больше никому не возражала и продолжала тихо лежать в своём углу в надежде тоже умереть поскорее. Однажды её даже попыталась сожрать пресловутая крыса — цапнула прямо за бедро, приняв за мертвеца. Вэйлин не обратила на укус особого внимания — ежели крыса чем её и заразила, это к лучшему. Даже на то, что её мучитель больше к ней не приходил, она не отреагировала никак — только тугой страх в груди заменила абсолютная пустота.       Именно так — в отупелом полубреду — она встретила внезапную суматоху и шум быстрых шагов в коридорах на исходе первого месяца своего заключения. Что-то творилось там, снаружи — громкие голоса восклицали, спорили, перебивали друг друга, гремели тяжёлые латы, трещали факелы, отсветы огня плясали по стенам — даже гадкий данмер по соседству притих и скрылся в самом тёмном углу своей камеры, так что только красные глаза недобро сверкали в обманчивой пустоте.       Вдруг посреди суетливого гвалта отчётливо послышался старческий голос, растерянный и приглушённый, словно его обладатель находился в высшей степени отчаяния:       — Мои сыновья… Они мертвы?       Несмотря на безразличие ко всему вокруг, охватившее Вэйлин в последние дни, даже её сердце дрогнуло. Она медленно повернула голову в сторону решётчатой двери.       — Мы не знаем этого, Ваше Величество, — с напускным спокойствием отвечал другой голос, женский, суровый, но с едва уловимыми нотками страха. — Нам лишь сообщили, что на них было совершено нападение.       Вэйлин слышала, что говорившие приближались к её камере, и завозилась на подстилке в попытке подняться. Впервые за всё время заключения ей стало по-настоящему тревожно. «Ваше Величество»? Что бы высокопоставленной особе делать в имперской тюрьме?       — Нет… Они мертвы, — убито заключил незнакомый старик. — Я это точно знаю. Их больше нет.       Превозмогая головокружение, вызванное недоеданием и недосыпом, Вэйлин всё-таки встала и осторожно зашагала к решётке.       — Что!? Откуда здесь взялась заключённая!? Эта камера должна была оставаться свободной!       Напуганная неожиданно громким возгласом высокой фигуры в пластинчатых доспехах, которая внезапно появилась перед дверью будто из ниоткуда, Вэйлин вскрикнула и отшатнулась.       Сквозь решётку на неё смотрело хмурое женское лицо, частично скрытое за длинным наносником хорошо отполированного бацинета из воронёной стали. По доспехам Вэйлин сразу догадалась — Клинки. Личная охрана императора. Ей ранее никогда не доводилось видеть их воочию, но в реальной жизни они оказались очень даже похожи на изображения из книг по истории. Вскоре к женщине-Клинку присоединился её сослуживец.       — Должно быть, стража перепутала… — виновато протянул он, но женщина резко его оборвала:       — Потом разберёмся! Отпирай дверь. Эй, заключённая! Несколько шагов назад! Встань у стены и не двигайся, пока мы не уйдём. Если попробуешь хоть немного пошевелиться в нашу сторону, я убью тебя на месте!       Дрожа всем телом, Вэйлин неуклюже зашагала назад, пока не упёрлась в стену. Если Клинки явились сюда, то выходит, что…       Она пала ниц с шумным вздохом, когда порог камеры переступил, поддерживаемый ещё одной фигурой в доспехах, высокий, но сгорбленный старик с изрезанным морщинами лицом и потухшим взглядом. Одетый в лиловую тёплую мантию с пышным меховым воротником и алый, расшитый золотом камзол, он, тем не менее, смотрелся почти жалко и, казалось, едва разбирал, что происходит вокруг. Вэйлин замерла и не смела даже дышать, лишь поглядывала иногда на вошедших, так что от напряжения затекала шея. На неё, вне всяких сомнений, пустым, растерянным взглядом смотрел сам император Уриэль VII.       В камере мигом стало жарко и дымно от огня сразу нескольких факелов.       — Открывай проход! Сейчас же! — скомандовала суровая женщина, и Вэйлин позволила себе на несколько мгновений взглянуть на источник скрипящего звука, чтобы с изумлением пронаблюдать, как углубление в стене её камеры вдруг открылось, подобно двери, после того, как один из Клинков наступил на каменную пластину в полу.       — Скорее, Ваше Величество! — в голосе женщины наконец явно зазвучала неподдельная тревога. Она мягко взяла императора под локоть, но тот вдруг простёр руки к Вэйлин и произнёс:       — Ты… подойди ближе.       Вэйлин почувствовала, как всё тело её напружинилось, напряглось. Не смея ослушаться приказа, она очень медленно встала на ноги и сделала нерешительный шаг в сторону Его Величества, потупив взор. Сердце её как бешеное колотилось о грудную клетку. Ум лихорадочно требовал что-нибудь предпринять — броситься к его ногам и умолять о пощаде, просить о справедливости, что угодно, лишь бы не упускать свой шанс — но она отчего-то молчала и ждала. Мольбы казались ей нынче неуместными — разве можно просить что бы то ни было у человека, который, по его же собственным словам, совсем недавно потерял самое дорогое, что у него было?       Уриэль невесомо дотронулся узловатыми старческими пальцами до её подбородка и слегка приподнял её голову, чтобы получше рассмотреть лицо.       — Именно тебя я видел во снах.       Замечание, которое шокировало и восхитило бы Вэйлин в любой другой ситуации, сейчас ввергло её в разочарование и печаль. Очевидно, случилось нечто ужасное, и верные телохранители спешат спасти Его Величество от беды, а он, глубокий старик, совсем, должно быть, повредился умом в столь почтенном возрасте.       — Ваше Величество… — осторожно начала было женщина-Клинок, но император не обращал на неё ровным счётом никакого внимания.       — Выходит, звёзды были правы. Время пришло. Боги всемогущие… дайте мне сил! — в ужасе прошептал он, и у горла Вэйлин мигом оказались несколько острейших лезвий акавирских мечей. Она упредительно подняла руки вверх.       — В чём дело, Ваше Величество? Эта девушка опасна? — поинтересовался Клинок, который отпер потайную дверь, бородатый редгард с мясистыми губами и крупным носом.       — О, нет… нет… — Уриэль без цели и смысла огляделся по сторонам, словно не понимая, откуда доносится голос. — Вовсе нет…       — Ч-что происходит? — выдавила из себя наконец Вэйлин, переводя растерянный взгляд с одного из вошедших на другого.       — Это тебе знать не обязательно, — прорычала женщина-Клинок, но Уриэль вдруг совладал с собой и властно поднял руку вверх, чтобы все замолчали, заглянул Вэйлин прямо в глаза и очень внятно промолвил:       — На меня планируется покушение. Убийцы уже явились по души моих сыновей, и я следующий. По воле богов и случая, тайный ход, который был построен как раз на такой случай, находится в твоей темнице. Что бы ты ни совершила, я верю, что боги поместили тебя сюда, дабы наша встреча состоялась — мир запомнит тебя отнюдь не за то, из-за чего ты оказалась здесь.       — Я не… — Вэйлин толком не понимала, что хотела сказать, но под мягким взглядом удивительно ясных серых глаз Уриэля замолчала.       — Я вижу много крови на твоём пути, — продолжил он лихорадочно, вновь впадая в беспокойство. — Смерть и кровь, много крови…       — Ваше Величество, нам нужно спешить! — не выдержала Клинок. — Если будем стоять на месте, убийцы отыщут и вас!       — «Из всех чудес всего необъяснимей мне кажется людское чувство страха, хотя все знают — неизбежна смерть и в срок придет», — задумчиво процитировал Уриэль и безапелляционно заявил:       — Эта заключённая должна пойти с нами. — Его суровая сопровождающая чуть не задохнулась от возмущения, но он и бровью не повёл. — Она изменит многое в судьбе Тамриэля… такова воля звёзд.       Вэйлин отчётливо услышала, как Клинок прошептала: «Да хоть ночных горшков, всемогущие боги», — но всё же кивнула своим людям.       — Считай, что сегодня твой счастливый день, оборванка, — холодно процедила она, когда проходила мимо Вэйлин к потайному коридору. — Можешь покинуть камеру, но не вздумай путаться у нас под ногами. Доберёшься до выхода и гуляй на все четыре стороны.       Пока они уходили, Вэйлин обессиленно плюхнулась обратно на лежанку и ещё долго сидела, глядя им вслед.       Вот так запросто и так нелепо — свободна! «На все четыре стороны» — о, если та гордая воительница думала унизить её этими словами, как сильно она ошибалась! «Свободна», — пульсировало неверяще у Вэй в висках: «Свободна, свободна, свободна!».       Она собралась с силами, снова встала на ноги, зачем-то отряхнула безнадёжно грязную многослойную юбку, сшитую из останков сразу нескольких прохудившихся, которую она носила ещё в Лейкмарше и за которую её считали сумасшедшей…       — Эй, бедолага. Ты идёшь?       Оказалось, бородатый редгард вернулся за ней и теперь протягивал ей свой факел.       Вэй крепко схватилась за древко и последовала за отрядом Клинков в темноту коридора.