Восемь белых роз

2026 год, 16е июля, четверг.

Бельгия, трасса рядом с городом Спа.

- Да, я уже не раз говорил, что люблю эту трассу, поэтому, я думаю, мне стоит это сделать тут. - Не боишься обломаться? - Поддержки из тебя, Макс, как никогда много. - Да ладно, я же шучу. Прости, - слышен из трубки усмехающийся голос Макса, - просто скоро гонка и всё такое. - Поэтому я делаю это сегодня, а не через пару дней. Чтобы не я один ходил замученный. - Как ты жесток, - смеётся друг. Макс не находил толковых слов, чтобы как-то описать это безумие, которое творилось с его другом уже не первый месяц. Насколько опрометчиво было верить в хороший возможный исход, настолько и говорить другу, что всё будет нормально. Нормально, если напарники-соперники по команде станут возлюбленными. Нет, это ужасная идея, но кому-то же надо было его поддержать, так ведь? Лучшие друзья нужны же как раз-таки затем, чтобы обвинять любые глупые идеи и одновременно поддерживать их, потому что вы и есть лучшие друзья, - близкие люди, которые поддерживают в самый трудный момент. Макс таким для Ландо и был. С самого детства, с их картинга, с создания их собственной компании. Он был рядом, когда Норрис выиграл свой чемпионский титул в Формуле 1. И он рядом сейчас – в день, когда Ландо, видимо, хочет все-таки разрушить себе карьеру, которую собирал по крупицам. Даже если не разрушить, то убить какую-то часть себя, при этом задев ещё и перспективного напарника. Но команда затащила их в этот грязный омут ещё тогда, когда заключила контракт с Оскаром Пиастри. Выживет сильнейший, наверное, думали они, постепенно меняя в голове оранжевый знаменитый цвет на более огненно-красный, однако до определенного момента этого не знали. Норрис чувствует, что заплачет, если начнет говорить, когда стоит перед Оскаром в его номере отеля поздно вечером после того, как их медиа-активности были завершены. - Все, наверняка, сказали бы, что мы не должны и всё такое, но.. я тоже так думаю, просто уже устал от себя. Прости заранее, что говорю это, - он сделал паузу, напарник молчал тоже. Они оба, наверное, понимали, к чем это ведет, но ждали друг друга. – Моим соперником никогда не был Макс, или Джордж, или ты, но им всегда были мои мысли о тебе. Каждый раз, когда я видел тебя позади, или впереди, каждый раз, когда ты снимал шлем и каждый раз, когда приходил весь такой аккуратный в паддок, но со своими чертовыми растрепанными волосами. Я каждый раз хотел тебя видеть, даже если это означало проиграть. И ничего не могу с этим поделать. Ландо говорил так быстро, что, был уверен: где-то ошибся. Прерывистое дыхание не в такт напряженному Оскара только повышало уровень тревоги. Кровь начинала приливать к мозгу, когда младший всё же решился на ответ. - Мне надо подумать, ладно? Но ты дыши, пожалуйста. Навряд ли ответ захочется давать трупу. Оскар не знал, куда деться, что говорить, он был в такой ситуации буквально впервые. Расставшись с Лили, он долго ещё не мог думать о любом проявлении любви, особенно, если она касалась его напарника по команде: такого веселого, взрослого и далекого от приземленных отношений. К тому же их соперничеству это очков удачи не добавило бы. Он долго осознавал, что эти кудри, крутившиеся перед ним в паддоке, становятся большей частью его мыслей, чем он бы того хотел. - Ландо, знаешь, ты, наверное прав. Из этого же не выйдет ничего хорошего. Норрису хочется ответить, что он готов уйти из гонок, лишь бы они были вместе, но пока не решается. Он понимает, что некоторые слова слишком зря вылетают у него изо рта. Часто. - Я скажу это, а ты забудь ладно? Я зачем-то люблю тебя, Оскар Джек Пиастри, - Ландо на секунду смотрит в его глаза, и прежде, чем собственные пускают слезу, отворачивается и тащится в сторону выхода. - Я тоже.. – тихо говорит Оскар, – тебя. Ненавижу это, ненавижу тебя за то, что забрал мой шанс, хотя, возможно, правда было рано, ненавижу, что всё вокруг такое сложное, но почему-то ты нравишься мне, - он выпаливает это размеренно, но слишком активно и громко, чтобы слова принадлежали Оскару Пиастри. Трасса Спа стала для Ландо Норриса теперь не одной из любимых и интересных, а трассой его души.

2027 год, декабрь.

Монако.

- Ну и как это? Наконец-то забрать свой титул? - Слишком долгожданно, чтобы верить, или сильно наслаждаться. - Поэтому ты пьешь? - Я пью, потому что так я привык. - Или тебе это нравится.

2028 год, июль.

Монако.

Леденящий душу звук мотора нового автомобиля, который красуется на улицах Монако, заглушает сочащиеся изо рта Оскара оскорбления в адрес нового сообщения на экране его телефона. Наверняка там пришла очередная не самая приятная новость, которую теперь Ландо даже слышать не хочет, как и все предыдущие. Да и последующие тоже. Однако выбора у него, заворачивая слова в колючую проволоку, нет. - Что там такое? - Они снова придумали бредовую идею, с который нам придется разобраться. Точнее, всё-таки им, но, сам понимаешь, командная работа. "Команда" - слово триггер для многих практически всех в автоспорте вне зависимости от их роли. Она могла стать и семьёй на века, и главнейшим врагом в жизни после внезапной (а иногда и вполне ожидаемой) неудачи, однако в этом был весь их спорт. Драматичной игрой, обусловленной крепкими правилами, которые буквально можно было распустить, только вот не за ниточку, а за торчащие узлы или занозы, об которые до крови ранятся крепкие ладони.  Без лишних объяснений - команда было необходимым злом. Оскар сидел на переднем пассажирском сиденье одного из Макларенов Ландо. Прошло время. 2 сезона канули в лету, когда они, наконец, могли со спокойной душой выдохнуть и сказать, что живут для себя. У них не было семи одинаковых кубков, не было громких скандалов, но это не особо волновало, когда ты прошёл такой тернистый путь. Только вот песочные часы повернулись к ним спиной и велели забыть счет времени. В голове лишь гонка, а за ней следующая и так по кругу очередной трассы, пока от вас всё ещё ждут лучших результатов (или желают не финишировать). Борьба четырех чемпионов против всех остальных никогда не была равной, но у них не было выбора. Время явно играло не на их стороне. Хотя каждый из них уже получил свою единицу, а название собственной команды больше не было проклятием, что-то мешало им довести свои дела до конца. - Что думаешь о том, чтобы завести свою команду? – внезапно сказал старший, не отвлекаясь от дороги. - Ландо, ты не меняешься, - лишь усмехнулся Пиастри в ответ. - Я лишь прощупываю почву для очередной дурацкой идеи. Ты же помнишь, я планирую заканчивать. К сожалению. Но в голове он знал, что сожаления нет, есть тоска, грусть и непонимание, однако жалеть он не хочет. Сбросить с себя оковы всегда непросто, нужно лишь верить, что дальше правда будет не хуже. Груз с плеч падает, когда он не продлевает контракт. Что-то в нём ещё тревожно пляшет, возможно, думая о потерянных миллионах, однако он устал, безумно устал от всего насущного, уже почти прошлого насущного. От шума, людей и обязательств, которые преследовали его практически с самого детства. - Лучше бы ты снял фильм или что-то вроде того. - Как наш любимый Нетфликс? Только если про то, как люблю машины. Ну или своего мужа. - Это будет лишним. - Оскар, ну о чем ты думаешь! – смеётся Ландо и бросает взгляд на своего пассажира. На почти мужа. Затем они замолчали, их голоса перестали вливаться в какофонию звуков автомобиля. Стало как-то подозрительно тихо, даже музыка, казалось, провалилась в пространстве ультразвука, словно они остановились посреди безлюдного поля, куда не доставал даже ветер. Однако что-то всё же щипало глаза. Ландо моргает и понимает, что…

2030 год, 21е июля.

Бельгия, Спа.

Гостиничный номер кажется ему таким тесным, а потолок настолько тяжелым, когда он открывает заплаканные глаза, словно тот сейчас упадет на него. А может так будет и лучше. Иначе он повесится собственноручно. Не подумает, что всё ещё нужен родным. И своим, и Оскара, наверное. Ландо четко осознает лишь то, что это Оскар нужен ему сейчас. Нужен как воздух в гниющих легких, как еда для пустого желудка, как часть его сознания, которой он навсегда лишился. Он всё ещё не может принять факт случившегося. Переживает один и тот же момент тысячу раз, добавляя всё более больных деталей, лишь бы заставить чувствовать себя ещё хуже, добивая сердце ржавыми копьями. Доказать себе, что он не виновен или просто умереть от переизбытка отрицательных эмоций. Он знает, что через неделю или две сядет за руль и забудет всё, словно ничего и не было. На час, на два, а потом посмотрит на вторую такую же машину, но не найдет в ней Оскара. И заплачет вновь. Круги ада начнутся снова. Телефон в очередной раз звенит где-то рядом, но в спасительной темноте он даже его не видит. Да и не хочется отвечать. Ему никто не заменит ушедшего. Однако тогда стучат в дверь, поэтому не ответить будет даже проще, - притворится ещё одним мертвым, но какие-то капли рассудка заставляют вымолвить хотя бы одно ненесчастное слово. - Открыто, - говорит он так громко, как может в своём бессилии. Дверь медленно открывается, неизвестный немного топчется у входа, осматривается, затем проходит в спальню, где мятое постельное безразлично наблюдает мужское тело уже битый второй час. - Джордж? – слегка приподнявшись на локтях, тихо говорит Ландо. - Как ты? - Думаю, по мне видно. - У нас самолет в Монако через 4 часа. - Я не хочу туда возвращаться. - Ты можешь полететь куда угодно, но и тут оставаться тоже не стоит. Вернешься, как будут силы. - А лететь домой обязательно? - Не знаю, - честно признается Джордж, он знает, что тому придется пережить, но и других выходов он тоже не видит. Быть вдалеке от любой поддержки крайне опасно. – Можешь переночевать у меня. Кармен все равно в Лондоне. - Какой ты добрый, - пытается усмехнуться Ландо, но снова начинает плакать. – Прости. – Мысли о том, что Пиастри был добр к нему все время вне трассы медленно образуется в его голове и стукается о стенки мозга, - его опять накрывает, хотя уже не так сильно. - У тебя много вещей? - Я соберу. Просто пусть кто-нибудь сопроводит меня до аэропорта. Пожалуйста. - Хорошо, через час будь готов, пожалуйста. Пиши, если что.

21е июля, вечер.

Монако.

Не могу, не могу, не могу, - истерически вторил себе Ландо, глядя в зеркало. Его волосы подвергаются нападкам со стороны дрожащих ладоней, которые их оттягивают, стараясь перекрыть моральную боль физической, - слишком банальное проявление страха, тревоги и скорби. Глаза налились алым, а рот приоткрыт в уже немом крике. Сил банально не осталось. Ему звонили, что-то спрашивали, но он мог лишь кивать головой, забывая отвечать. Ландо вспоминал их ночи, дни, совместные, редкие из-за разъездов, завтраки. И плакал. Мучительно долго плакал. Ему ужасно хотелось уехать поскорее, лишь бы не видеть его вещи, его награды, их совместные фотографии. Каждый кусочек этой квартиры напоминал о нём, словно в каждом отпечаталась та редкая теплая улыбка истинного облика счастливого Оскара Пиастри. Но теперь всё это лишь вторило Ландо об ушедшем. О навсегда исчезнувшем. Каждая секунда на бесшумных часах (потому что кого-то из них, а старший уже и не помнит: кого именно, раздражал звук) заставляла его вздрогнуть, когда он наблюдал резкие передвижения безудержной маленькой стрелки, загоняя агонию как можно ближе к уязвимому сердцу. Всё вокруг давило на него, словно на стенах были шипы, на окнах стрелы, а в зеркале кто-то стоял позади него, готовясь задушить. Словно стены сейчас начнутся сдвигаться, как в фильмах ужасов, а он и не против умереть. Умереть вместо него. - Я любил тебя. Придурок. А теперь тебя нет. Ну зачем? - кричал Ландо на портрет в гостиной. Голос его срывался - он кашлял, когда слезы накапливались в горле и душили его, затем вновь что-то говорил, а после прекращал. И так несколько часов, пока к нему кто-нибудь не приедет. Слово «Тяжело» для него было слишком простым и часто используемым в мире, чтобы описать пронизывающую боль, которую как ножевое ранение мозг наносит вновь и вновь, стоит только посмотреть на что-либо, дать волю себе на подумать. Ландо хотел бороться, но не смог. Ему было слишком больно. И немного страшно. А ещё нужно было разобраться с похоронами: перевезти тело из Бельгии в Австралию, но он не мог сделать это сам, он не мог смотреть. Тысячу раз пожалел о том, что улетел, не разобравшись самостоятельно, что оставил всё на судьбу, однако все сказали, что он все равно не смог бы. Подписывать бумаги, заливая их слезами, было бы трудно. Вот это «трудно», «тяжело», «сложно», а потеря близкого это невозможное страдание, которое нельзя описать одним лишь эпитетом. Это словно у тебя забирают язык, но заставляют тебя сделать это самостоятельно. И проглотить через непреодолимое отторжение.

23е июля, утро.

Австралия, Мельбурн.

- Это очень тяжело, соболезную вам, - говорила какая-то незнакомая для Ландо пожилая женщина, но обращалась она наверняка не к нему, а только лишь к родителям его любимого. Теперь уже лежавшего в гробу в качестве холодного тела. - Мой сын, он был таким хорошим, добрым и честным, Боже, ну за что..? - навзрыд вторила мать Оскара. Ландо с ней согласен. Он стоял рядом и плакал ей в плечо ещё примерно каждые пять минут. Старался держаться как можно дольше, не теряя лица, но.. но каждый раз прятался в её объятиях, чтобы соль его глаз на покрасневшем усталом лице была не так заметна. Он не выдерживал и минуты взгляда на гроб. Бездыханное тело, забальзамированное так ровно, словно это что-то живое и просто погруженное в сон. Уже не он, а лишь его точная копия, обернувшаяся в «нечто». Весь это день это инсценировка, - настоящий Оскар Пиастри ждет его дома, чтобы не выдать правду, чтобы скрыться от мира вдвоем, как в романтичных подростковых фантазиях. Норрис безумно хотел верить в эту идею, но это заставляло плакать только сильнее. Он больше не мог смотреть на тело его любящего и, по нескромному мнению самого Норриса, самого лучшего мужа. По-своему красивый черный гроб с белыми лентами наперевес стоял посреди большой залы. Везде толпились люди, вокруг которых стояли венки с различными подписями. Такие неживые, притворные и соболезнующие. Большинство из этих людей даже не знали Оскара достаточно, чтобы заявиться сюда. Всё это осознание бьёт по вискам яркими алыми вспышками, но явно не более, чем жалкая горечь от утраты родного человека, солнца его жизни. Куда ни глянь везде эти ленточки по типу "Любимому брату", "Дорогому другу" и так далее. Ландо хотелось задушиться ими и лечь рядом с бледным телом. Становится тяжело дышать, а слезы вновь и вновь наворачиваются на бледных щеках, когда он извинился перед мамой Оскара, которая смогла лишь понимающее кивнуть сквозь собственные слезы, и вышел на улицу. Нещадно хотелось закрыть глаза и проснуться дома в кровати.

***

В их общей кровати, которую Оскар так старательно каждый раз, если они не опаздывали, застилал, в то время как на Ландо было приготовление кофе (по возможности) и проверка особо важных новостей или сообщений. В те редкие утра, когда они просыпались в своей квартире в Монако и она, на их общее удивление, больше не казалась пугающе-пустой в своих размерах. Теперь они всегда заполняли её друг другом, занимали случайные углы своей теплотой и спокойствием, потому что всё самое удушающее они оставляли в гаражах их команды. Из-за неё они также нередко ссорились, о чем и подозревали, когда приняли одно из самых сложных и спорных решений в своей жизни, однако держались как могли, хватаясь за обрывки счастья, которые им разрешала брать их работа. Старались проводить редкие крупицы времени вместе вне гонок и всего с ними связанного. - Ландо Норрис, думай, что хочешь, но я говорю серьезно.  - Оскар Джек Пиастри, - передразнивая младшего, говорит Ландо, - улыбнись, пожалуйста. Предлагаю решить взрослые проблемы завтра, а сегодня у меня уже тоже запланированы дела. - И я не в курсе их. - Можешь поехать со мной на тест новой машины. Они сказали, что скоро она будет готова. А ещё надо спросить у Макса, как там дела с бумагами по компании. - Ландо Норрис вырос, - усмехается Оскар, а потом действительно улыбнулся. - Но помни, что завтра - край. А мне ещё надо встретить родителей вечером, так что езжай без меня. - Я совсем забыл об этом из-за этой ерунды со съемками. Мы же запланировали ужин в ресторане? - Да, мы сделали это ещё пару недель назад. - Ты лучший зануда, Оскар, - улыбнулся Ландо и поцеловал младшего в щеку, прежде чем выбежать из дома, бренча ключами в руках.

***

Оскара в моменте преследовали мысли о грязных помыслах, в которых он потакает желаниям любимого и выпивает с ним на брудершафт каждый раз, когда тот просит, но кто-то же должен следить за их благосостоянием. Каждый тот раз, когда они по какой-то причине вместе оказываются в преисподней жары, алкоголя и музыки. Пиастри это больше казалось хаосом, развратом и теснотой, чем заядлым весельем. Люди в клубе отражались друг от друга, словно по цепочке передавая заряд энергии, пока их тени время от времени растворялись в приглушенном свете, куда не доходило яркое свечение неоновых ламп. Где-то, казалось, летали многочисленные телефоны, а за ними и руки, пытающиеся всем своим сломленным видом показать разгар веселья. - Ландо, тебе нельзя столько пить, - возмущается Пиастри, как демон над ухом, пытаясь перекричать музыку в клубе. - Зато я классно диджею! - смеется парень в ответ, а потом добавляет крик в толпу. - Oui, Monaco? Их подобный диалог никогда ничем хорошим не заканчивается, ибо старшему обычно становится все равно, что и куда его влечет, а Оскар знает: нужно всего лишь вовремя утащить Ландо из клуба – примерно в тот момент, когда он начинает обнимать всех, кто показался ему знакомым, но ещё до того, как он начнет яростно кричать им что-то. Оскару хватило одного раза. Норрису тоже. И, надо сказать, он ещё долго не пил после того случая.

***

Пока все упорно пытаются донести новую концепцию, рассказать о новом виде сотрудничества между пилотами, Ландо неотрывно смотрит на фотографию на экране. Все те три секунды, что она там находится. Потом переводит взгляд на сидевшего почти напротив Оскара, - юношу, который на этот год будет напарником Ландо, если повезет. Всё так быстро меняется, недавно был Даниэль, а теперь какой-то только вылезший из Формулы 2 юноша. Хотя Ландо, наверное, был ещё хуже. Он сидит и видит в этом серьезном лице с остаточными детскими чертами что-то до боли знакомое, - формирующееся чувство ответственности. Он видит себя пару лет назад. Только Оскар все равно другой, он осознает больше, чем говорит, но держит всё в себе, его взгляд всегда немного отстраненный. Но в этой закрытости Ландо считывал не холод, а сосредоточенность, очень важную концентрацию на работе, которую ему и им предстоит делать. У Норриса вся энергия вырывалась смешками, улыбками, а Пиастри будто бы впитывал всё происходящее вокруг и выдавал лишь тот минимум, что был необходим для него самого или социальной активности. Хотя иногда такое состояние терзало его, медленно поедало изнутри, словно кто-то срывал с него стеклянную крышку и оставлял вянуть в гнетущем социуме. В этом было главное различие между ними, но, согласно парадоксу Вселенной, впоследствии это стало точкой их соприкосновения.

***

- Ландо, милый, ты как? - родной голос мягко выгоняет его из воспоминаний, которые ещё летают в голове. Но это не галлюцинация Оскара. К его неискреннему сожалению. - Уже лучше, мам. Там просто душно, - пытается он ответить так спокойно, как может. Не в его силах беспокоить маму дрожащим голосом, который в данный момент, вообще-то, меньшее из зол, которые выражаются на его лице печатными буквами, сложенными в мольбу о помощи. - Давай я тебе ещё успокоительного принесу? - Она заботлива, как и всегда. Ещё один лучик света в его жизни. Женщина, что дала ему эту жизнь. Прекрасную жизнь, в котором на один смысл, к сожалению, стало меньше. - Нет, нет, я справлюсь, - отнекивается Ладно, он должен держать себя в руках. Наверное. - Будь аккуратен, пожалуйста, но таблетки, если что, в кармане твоей куртки. - Что, когда.. - удивляется он, но потом затихает, когда их тревожат скрипом двери, лишь пытается вытянуть мягкую улыбку, как всегда делает сама.

2032 год, 21е июля.

Австралия, Мельбурн.

Прошло два года. Ровно два года. Весь первый год он даже боялся прилетать в Австралию, чтобы не думать об этом вновь, даже если того требовали традиции. Она ранила его также, как их квартира, продать которую рука бы у него не поднялась, поэтому он ездил по Европе, ушел в работу, изучал всю сферу изнутри, учился жить один, стараясь смириться со всем своим эмоциональным спектром. Смерть партнёра — это клеймо на всю жизнь. А ещё Ландо есть Ландо. Он знает, что будет плакать и через 5 лет, как бы ему того не хотелось. Зловещие струны эмоций в его сознании будут играть самую сложную мелодию, от которой голова пойдет кругом, руки затрясутся, а ноги подкосятся, будто его вновь ведут на алтарь смерти. Но вот прошло ровно два года. Два чертовых года. Самолёт приземляется ранним зимним утром в Мельбурне, - городе рождения его любви. Немного иронично, что именно здесь проходила первая гонка, где они полноценно контактировали как новые напарники, призванные привести команду к небесам чемпионства любой ценой. Воздух здесь теперь такой приятный и на удивление родной, словно Норрис перенял часть души умершего, храня в себе остатки памяти. Однако всё здесь пахнет горечью сладкой жары. Тошно. Только не из-за жары, а от сковывающей боли, словно колючей проволоки, вокруг сердца. Его пункт назначения в этой точке мира - самый лучший цветочный магазин в городе и всего 8 белых роз. Пышных и невероятно изящных, - они завянут также, как умер Оскар, - внезапно и быстро. Белые розы - символ. Ландо сказали, что белые розы дарят самым близким людям, даже если те теперь существуют только в сознании, постепенно стираясь из него, оставляя за собой лишь белый холст, что жаждет новых воспоминаний (только они никогда там не появятся, пока Норрис жив). Белые розы дарят близким людям в знак светлой памяти в классическом её понимании. В середине дня Ландо проходится вдоль пляжа, где однажды ему довелось сыграть с его чемпионом в пляжный волейбол, потому что это стало их небольшой традицией, привитой Австралией. Но теперь все эти подробности хранились на полке забываемого прошлого под черной вуалью. Он лишь старался не забыть, как дорого это на самом деле было Оскару. На улице начинало вечереть, когда Ландо смог найти в себе силы доехать до кладбища. Тут было тихо, где-то, словно очень далеко, стрекотали птицы - пели песни усопшим. Сотни могил встречали мужчину, вторя ему лишь одну идею – смертности. Они, словно голоса в голове, шептали ему со всех сторон, что это близко, легко, просто. Он смотрел вдаль и не видел конца, который означал, что всё когда-то закончится. Каждый вздох может стать последним, сердце может внезапно обидеться, мозг сжаться, а кровь перестать циркулировать и ей некуда будет бежать. Прохладный зимний ветер бил по ушам усталыми отголосками событий двухлетней давности, - теми, что он ещё помнил. В вечернем свете всё вокруг казалось и зловещим, и одновременно до сих пор живым, словно это были памятники, а не сотни и тысячи могил, возле одной из которых медленно присел Ландо. Сгорбился, склонил голову, тихо прошептал: - Принес тебе 8 белых роз. Это вроде как символ. И любви нашей тоже. Восемь это ты, а единицей для тебя буду я. Конечно, гоночной никогда уже не стану, но ещё долго буду один. Никого уже не виню, просто грустно. Без тебя. С этими словами мужчина медленно упал на колени, опустил розы на белоснежную плиту, и глаза его заполнились слезами. Он так давно его не видел… - Я люблю тебя и одновременно ненавижу себя, но, верю, ты простил бы меня. И за всё, что было, - он тихо всхлипывает, - пожалуйста прости. - он прикрывает лицо ладонями. - Ну почему каждый раз я плачу? - вырвалось из него таким тихим тоном, что услышал бы только призрачный возлюбленный. - Глупо, наверное, говорить с пустотой, но я же на кладбище, верно? И всё из-за тебя. Точнее, из-за них. Твари! Ненавижу людей. Искренне. - Он говорил это сильно спокойнее, чем два года назад, время постепенно зашивало шрамы на его груди и залепило синяки на руках от руля, который он бил, пока мчался по трассе дальше от умирающего Пиастри. Казалось, что при любом воспоминании из него выкачивали все внутренности, заставляя чувствовать пустоту даже физически. Лишали воздуха и всего, что он любит, или любил, чтобы он задыхался и чувствовал каждую секунду страдания, словно убивают его прошлую жизнь, где он был счастлив с Оскаром. Ему очень хотелось, чтобы кто-то тихо прошептал что-то за спиной, и это был Оскар, зачем-то заставивший Ландо пострадать. Пусть он будет в чем-то виноват, пусть это будет каким-то наказанием, лишь бы он вернулся. Но нет, это очередной страшный сон. Точнее быть, так он хотел думать раньше, однако жизнь давно дала понять, что всё не так просто. Это прерогатива фильмов. Сейчас его спутники – солнце Австралии и какое-то назойливое насекомое под ухом. В это время под ногами чувствовалась слегка теплая плитка, твердая и заставляющая чувствовать реальность, которая происходила вокруг него, - землю под ногами. Где-то рядом проехала машина, но всё, что он мог видеть и воспринимать, это могила перед его покрасневшими глазами. Колючая проволока навязывалась вокруг его шеи вновь, ему на мгновение стало тяжело дышать, но мимо вновь проехала машина, остановилась где-то рядом, прямо у него под ухом, и все шаги со стороны больше не давали сосредоточиться на внутреннем самоподжигании. Ландо ещё долго просто сидел и смотрел на могильную плиту, все дальше погружаясь в глубины сознания, затем встал и ещё раз застыл. Ворох мыслей в голове не хотел останавливаться. Смерть близкого в нем многое изменила. Даже первые дни в солнечных городах, например, в жарком испанском Мадриде, он мог вернуться с прогулки и еле дойти до номера, чтобы просто сесть на кровать, закрыть глаза и вспоминать. Через пару часов посмотреть телевизор, а затем снова смотреть в потолок, проклиная всех возможных причастных, включая себя. А вернувшись под осень в Великобританию он в свободное время мог подолгу смотреть на дождь за окном, прежде чем сбросить тяжесть с плеч и пойти на ужин к родным. Люди не могут идти против людей. Уроды есть везде. Никто уже не виноват. Но от осознания этого проще не становилось. А от пустоты по правую руку было ещё хуже.

Июль.

Бельгия, Спа.

После того злосчастного для Норрис стал говорить сильно меньше. Он замкнулся в своем мире, а ключ выбросил вместе с землёй в Мельбурне. И лишь со временем душа его обретала так криво вырванные крылья, открываясь миру вновь. Он приехал на гонку впервые как полноценный зритель за последние годы, потому что ему нужно было закрыть этот финальный гештальт, хотя по большей части из-за того, что Карлос тоже там будет. Они давно не виделись. Ему сложно было решиться на то, чтобы приехать именно сюда, - место, где все произошло, и где закончилась одна из ветвей его жизни. К реальному миру Ландо давно привык, - пришлось. Но гонки... Они резали по нему каждый раз, словно лезвие. А приехать спустя пару лет в паддок вновь, кажется, стало решающим шагом его самотерапии. Сезон 2030 стал для него финальным. Он знал, планировал, искал другие пути жизни, но никогда не думал, что всё закончится именно так. Каждую новую гонку его преследовала мысль об уходе, она гналась за ним в каждом повороте, и в итоге финишировала вместе с ним. После Абу-Даби он снял свой шлем и, думал, больше не наденет никогда. Ему уже нечего и некому было доказывать. Он освободил место юным умам, которые будут вершить новую эру. Молодые новички, ему неизвестные, и уже повзрослевшие, кого он застал, говорят, неплохо адаптировались воссоздавали Формулу 1 из пепла трагедии. Многое тогда изменилось, но спорт этот в их горящих глазах будет вечным, пока они делают свою работу. Отличное вип-место, откуда видно стартовую прямую и уходящий вдаль поворот, ждало его. Он медленно прошелся вдоль стоящих людей и повернулся в сторону трассы. Ландо давно принял новый образ своей жизни, но видеть конкретно это место было всё ещё очень больно. Словно его старая рана, зашитая временем, начинала расходиться и кровоточить.  Звук моторов был таким знакомым, приятным и символизирующим жизнь, которая когда-то кипела и в его венах, – Ландо Норриса, дитя МакЛарен, однажды чемпиона мира, что мурашки невольно пробежались по коже как бы напоминая, что это всё – просто воспоминания в его запутанном сознании. Но никто не повторит их ошибок, даже если захочет. Немного приглушенно был слышен голос комментатора, увлеченно рассказывающем о чем-то, пока объявлялся прогревочный круг. Впереди виднелась темная машина «Мерседеса» с номером 12, кажется, а за ним 14, или просто 10. На четвертой позиции - красная знаменитая машина с номером 8. Было приятно видеть знакомые цвета, названия. Всё это было таким родным, это было частью молодого Ландо Норриса. Но повзрослевший Ландо, утративший на мгновение смысл жизни, был лишь зрителем. То, что когда-то он знал от самых истоков, стало ему незнакомым. Никогда чужим, но уже не его. Сознание обрывками улавливало слова вокруг него, данные с большого экрана. Всё просто казалось немного нереальным. Он с предвкушением ждал начала, было интересно прочувствовать это со стороны зрителя, фаната. Особенно, если знаешь, какого это изнутри: как тяжело, нервно и захватывающе. Кто-то окликнул его, но он был настолько вовлечен в собственные мысли, что даже не услышал. Больше это не повторяли. Может, этого и не было вовсе. Заветный старт ожидался через секунды. Последняя машина замедлилась и встала ровно у контура. Светофор оповестил первым красным огнем. А затем их пять. Все одновременно гаснут. Занавес. Все срываются с места, машины впереди едут ровно также, как и стартовали, удивительно хорошо, вслед за ними, несколькими позициями ниже, начинается настоящая борьба. За очки, за эти потерянные капли рассудка в какой-то воображаемой борьбе. Ландо пришлось переосмыслить жизнь в автоспорте. Долго, много и старательно. Теми беспокойными ночами, что он не мог спать, думая, как завтра придется садиться за руль вновь, пока в его голове оранжевый медленно начинает ассоциироваться со смертью. Первый круг завершается, машины снова проносятся, кажется, прямо под ногами. Сердце его замирает, когда он видит знакомый цвет, быстро удаляющийся от его взора. Невольно в голове всплывают картины из прошлого. Его ночные кошмары. То, о чем он сотню раз жалел. Винил себя. Вот они, с Оскаром в борьбе, но совместной, против впереди идущего. Все честно, просто немного приправы из командной работы. Иногда, по настроению хотелось поиграться. Но затем Оскар вырывается вперед, его машина в мгновения, которые Ландо не успевает даже осознать, летит в бок, а затем всё дальше и дальше, быстро крутясь. Потом вспышка, огонь, мимо которого Ландо проносится на всё ещё высокой скорости, иначе окажется рядом. Однако ехать длаьше уже не хочется, у него забирают силы, чтобы просто повернуть руль. Хочется только кричать и бить по рулю. Так нельзя. Так нельзя. Твердит он себе, когда останавливает машину, буквально наставляя на себя каждый объектив. - Даже если я проиграл эту гонку, то мне все равно. Что с ним? – карьера всегда была выше, но не тогда, когда вы играете в гонки на выживание. Ехать дальше Ландо никто не заставляет, только в боксы, чтобы машина не стояла посреди трассы. Ему же кажется, что его надо эвакуировать вместе с машиной, Это выглядело слишком страшно. Слишком боязнено Ландо жать на газ, когда перед ним горела машина напарника. Машина его мужа. Руки трясутся, он множественно моргает и пытается вдохнуть глубже. Секунда за секундой тянутся за ним, как черный галстук, затягиваясь на шее всё крепче и крепче. - Ландо, ты поедешь в боксы? - Да, да, сейчас, - пытался фальшивить он, но в голове чувствовалось напряжение. Будто он сидел не в жарком болиде, а где-то в горах, где снежная метель сбивала его. Болид тронулся с места, медленно плетясь по трассе в сторону боксов. Он пропустил всех позади идущих гонщиков, которые нервно оглядывались на Ландо, но ничего, как ему казалось, не говорили. Даже в радио. Финальной нотой в их композиции был пронзительный крик Ландо, когда ему сообщили весть. Ту самую, которую он ожидал, но не хотел верить всей своей душой. Все последующие события понеслись так быстро, что он успевал только вытирать слезы, оглядываться в поисках укромного места или опоры, пока его вели ко всем остальным. Он не хотел никого видеть. Смотрел на структурированный хаос боксов, и он больше не казался спасающе-уединенным, она била его по голове, словно падающий с неба кирпич: внезапно и очень больно. Гонку сразу же остановили, каждый думал о своем, но Ландо казалось, что он больше никогда не сможет смотреть на свою машину, потому что видел её смерть. Точно такой же болид, только с номером 81, в пару мгновений, которые он успел запечатлеть, потому что отвлекся от педали газа, взлетел и загорелся. Отвратительно. Картина эта стояла перед глазами так ярко, словно всё ещё происходила. Боль передавалась через сетчатку прямо в мозг, постепенно утрачивающий свою жизнеспособность. Оранжевый как появившийся из ниоткуда огонь, стал болью, триггером, как и трасса его корней. Где был рожден, там и погребен. Так сделают с Оскаром. Но то будет потом, - примерно в том временном промежутке, в котором Норриса не существует. Никто не хотел приближаться к Ландо, поэтому эту ношу свалили сначала на его менеджера, а потом на Карлоса, который удивительно хорошо чувствовал людей и согласился позвать его. Найти потерянного было достаточно просто, ему банально не хватило времени сбежать далеко, однако вытащить его из угла комнаты, куда не проникают камеры, оказалось сложнее. Все выстроились в более-менее ровный круг, по очереди сложив своим шлемы в символичном поклоне, вместо тысячи слов совершая обряд молчания. Ландо пришёл последним, ему подали шлем Оскара, потому что никого ближе на этой гонке у Пиастри не было. Но положить его оказалось сложно: руки тряслись, глаза вновь заливались солью, и шлем с глухим звуком выпал из его рук, пока он пытался поставить его в середине. Затем он снял свой, мучительно долго стягивая с головы, чтобы затеряться среди Карлоса и Алекса по бокам. Они казались стенами, среди которых его никто не достанет. Кроме назойливых камер, наверняка затаившихся где-то неподалеку. Только вот мысли шли в совсем другое русло. Минута молчания прошла по щелчку пальца, будто и не было её. Теперь Оскар навсегда замолчал. Ландо забился в ворох мыслей в своей голове и лишь смотрел, как всех уводят, пока он стоял с покрасневшими глазами и старался сильно не плакать. Камеры крутили где-то неподалёку, может, даже возле него, но он был так закрыт в своём мире, что испугался, когда кто-то подошел к нему, взял за плечо и потянул прочь. Выходить на подиум он не хотел. Его второе место было ему так безразлично, что хотелось только бы сесть в автомобиль с темными окнами, и уехать поскорее. Никто не будет праздновать. Он не хочет этого. Для многих этот год был последний, но для Оскара он стал таковым окончательно и бесповоротно. Однако шрамы остались не только на его теле, но и на груди родных его людей, ровно под сердцем. Сколько боли досталось Ландо, семье Пиастри и всем, кто окружал его, не передать простыми словами. Только связью, выстраиваемой годами.

Июль, вечер после гонки

Бельгия, Спа

- Гонка была эпичной, стоит иногда приезжать и смотреть со стороны. - Да, полностью согласен, но иногда появляется это странное чувство, будто что-то идет не так и ты лишь призрак, - протягивает Карлос, отпивая из бокала с виски. - Долго придумывал? - Не очень. Это просто как небольшая дереализация. - Хоть что-то стабильно в мире, - тихо усмехается Ландо. Они болтают весь вечер, и всё это ощущается так спокойно, словно каждый попал в свой второй дом. За их плечами уже не стоят сотни людей, следящие за каждым их шагом, им больше не нужно бороться (только иногда на поле гольфа, но Карлос не перестает шутить, что "это нельзя назвать борьбой"), они свободны от оков своего дела. И в этом есть баланс жизни. После тех событий они вновь сильно сблизились, хотя были на грани стать просто незнакомцами, тенями прошлого. Карие глаза Карлоса сливались с его бокалом и наполняли всё вокруг невесомым теплом, которого так не хватало младшему пустыми вечерами. И ночами, когда вновь снились кошмары, один ярче другого. Он уже не знал, что из его воспоминаний было действительно реальным. Может, это просто его очередное сновидение? - Как твой сон? - Иногда снятся кошмары, в остальном же все не так и плохо, - Ландо действительно спокоен, он делает небольшую паузу, отводит взгляд в сторону и продолжает. - Познакомился, точнее познакомили с одной девушкой меня. Милая. Но я не уверен, что оно того стоит. - Не готов? - Наверное. Вся его чувствительность скатывалась в комок печали, когда он вспоминал их отношения с Оскаром. Он привык вспоминать о нем с теплом, но глядя на ту милую девушку, хотелось вновь расплакаться, Норрис не мог подставить и её, и себя. Просто не мог. - За кого ты болеешь в этом сезоне, раз частый гость на гонках? – решает сменить тему он, потому что постоянно скидывать свою боль на других нечестно с его стороны. - Провокации, сплошные провокации, - отчеканивает Сайнз с важным видов и смеётся. - Ну ты и придурок. - Проснулся-таки, - продолжает смеяться Карлос. Вот она, истинная личность, часть души, что не убить ничем. Ландо смеётся и на душе разливается тепло. Возможно, от выпитого виски. Главное, что он наконец-то чувствует себя хорошо.

***

- Я правильно понимаю, что ты сейчас будешь вновь рассказывать, как он делал тебе предложение, потому что ты ебанная принцесса? - Так, во-первых, я не принцесса. А во-вторых, я уже рассказывал? - Раз..хм, - Макс задумался на доли секунды  - Десять? Нет, больше. Я могу сам уже рассказать подробнее, чем ты это помнишь. - Ну ты и зануда, Макс, - напоказ обиделся Ландо, фыркнув носом. Однако хватило его ненадолго, он быстро вернулся к своему бокалу, горящий новой идеей. - Знаешь, я же недавно был в Бельгии, на гонке. И вот задумался сейчас, что мы бы могли снять что-то об этом. - О чём? - Ну не знаю, в этом и суть, что надо придумать, - он задумался, а потом с поднятой вверх рукой провозгласил с важным видом. - Креатив! Оба замолчали, Ландо почти принял ничтожность своей идеи, а Макс просто пытался родить в голове хоть одну идею того, что мог иметь ввиду друг. Что интересное они могли заставить сделать какого-нибудь гонщика, дабы поддержать свою редкую блогерскую деятельность и молодых ребят. - Ты имеешь ввиду новую и старую школу сравнить? - Я знал, что ты что-то придумаешь, Макс. Как всегда, - восхищенно улыбнулся Норрис, хотя сарказм все равно не переставал литься из него через край. - Мы можем позвать кого-нибудь ещё, если ты лично этим займешься. Всё-таки свободного времени у тебя теперь побольше. Или ты подыскиваешь новых малышей, в карьеру которых хочешь вложиться? - Это пока на грани размышлений, слишком много крутых ребят и ни одного мини-меня. - Да уж, такого как ты больше нет и не будет. Они смеются и начинают разгонять свои шутки дальше. Их отделяют от мира стены той самой квартиры, которая за последние годы видела больше людей, чем за все совместные года с Оскаром. Оскаром, которые смотрит на наконец-то счастливого Ландо со стороны и улыбается. Никого не винит и никогда не плачет. Ведь в окончание сказки счастливы все, потому что границы смываются, словно нарисованные акварелью. А глаза больше не слезятся, - в них не осталось пустых слез.