Someone's

***

      Воздух ангара был густым, как старая патока. Он пах гарью, машинным маслом и той особенной, металлической пресностью, что остаётся после дождя на ржавом железе. Сущность плевалась мирами, как больное сердце — сгустками крови, и сегодня их выбросило в это место забвения, где выжившие дрожали по углам, а время текло как сквозь вату.       Вескер ненавидел здесь каждую деталь. Слишком сыро. Слишком темно. Слишком сильно пахло Калебом.       А пахло им везде. Горячий, терпкий запах пороховой смазки, дешёвого табака и того мыла с древесными нотками, которым Стрелок тёр свою широкую шею после каждого их «сеанса».       Месяцы. Четыре месяца, двенадцать дней и что-то около семнадцати часов — Альберт не считал, он просто знал, потому что каждая минута этого унизительного соглашения врезалась в память калёным железом.       Технические причины. Так он это называл в минуты редкой честности с самим собой.       В этом мире его Уроборос и регенерация делали Вескера хищником среди выживших — быстрым, смертоносным, почти неуловимым. Но среди убийц он был середнячком.             Слишком низкий — метр семьдесят пять против двухметровой махины Калеба. Слишком лёгкий — Стрелок поднимал его одной рукой, как тряпичную куклу. Слишком пластичный, слишком гибкий, слишком удобный, когда чёртов Куинн перехватывал его запястья и складывал одно на другое. — Ты вообще меня слышишь? — голос Калеба вырвал его из размышлений.       Альберт моргнул. Они стояли у проржавевшего контейнера, испещрённого пулевыми отверстиями. Стрелок смотрел на него сверху вниз, лениво крутя на пальце револьвер — бесконечное, гипнотическое вращение. — Я сказал, ты идёшь не по тому следу, — Вескер указал на восток костлявым пальцем в кожаной перчатке. — Они там. За мастерской. Я слышу их дыхание. — А я говорю — там, — Калеб ткнул большим пальцем в противоположную сторону, и его усы дрогнули в усмешке. — Слушайся старшего, солнышко. — Не называй меня так. — Да что ты? — в его голосе прорезалась та самая интонация — низкая, мурлыкающая, с ленивой издевкой. Она всегда заставляла Вескера чувствовать, как немеют кончики пальцев и противно сосет под ложечкой. Он ненавидел этот голос. Ненавидел себя за то, как его тело откликалось. — Будешь дуться? Топать ножкой? Устроишь мне истерику, как в прошлый раз? — Ты невыносим. — А ты красиво злишься, — Калеб склонил голову, разглядывая его так, будто Вескер был дорогой картиной, которую по ошибке выбросили в мусорную яму. — Весь краснеешь. Глаза горят. Знаешь, что я вижу, когда ты такой? — Не смей. — Я вижу, как тебя трясёт. Не от злости. От голода.       Потасовка началась глупо. Как всегда. Вескер шагнул вперёд, намереваясь просто оттолкнуть Калеба — жест отчаяния, жест гордости, которую невозможно утолить. Но Стрелок даже не пошатнулся. Его рука взметнулась, перехватила запястье Альберта, заломила за спину, и через секунду Вескер уже стоял спиной к груди Калеба, зажатый в стальные тиски.       Альберт вывернулся. Выпустил щупальца Уробороса — чёрные, склизкие, пульсирующие от ярости. Они обвили руку Калеба, пытаясь сдавить, раздробить кости, но Стрелок только хмыкнул, перехватил одно из них у основания и сжал так, что у Вескера перехватило дыхание. — Больно? — ласково спросил Калеб, склоняясь к его уху. — Больно, малыш? — Отпусти, — прошипел Альберт, пытаясь ударить его ногой.       Но Стрелок уже рассчитал всё. Он легко уклонился, поддел Вескера под колени и за секунду прижал его спиной к холодной, влажной стене ангара. Альберт дёрнулся, но ноги не касались земли — он висел на руках Калеба, совершенно беспомощный, пригвождённый к шершавому бетону. — Успокоился? — Стрелок держал его за подбородок одной рукой — мягко, почти нежно, заставляя смотреть в глаза. Большой палец провёл по скуле, оставляя тёплый след на бледной коже. — Всё вылетело из головы, да? Никакой стратегии. Никакого контроля. Просто маленький злой зверёк, который хочет кусаться. — Отпусти меня, животное. — Какие слова, — Калеб усмехнулся, и в его мутных глазах заплясали бесенята. — Знаешь, шлюшка, в тебе так много яда, что хватило бы на целый город. Но под всем этим ядом… — Я тебе не шлюха, — выплюнул Вескер, дёргаясь в его хватке. Бёдра скользили по бёдрам Калеба, и Альберт ненавидел, как естественно это ощущалось. — Ты делал со мной все эти… отвратительные вещи, Калеб. Ты… — Отвратительные? — бровь Стрелка поползла вверх. Он не ослаблял хватки, только чуть наклонил голову, изучая лицо Вескера так, будто читал его, как раскрытую книгу. Каждую морщинку у глаз. Каждый едва заметный тик. — Альберт, милый. Всё, что я с тобой делал, тебе нравилось. Каждая мерзость. Каждый раз, когда я брал тебя жёстко, пока ты не начинал скулить. Как собака. Вот только признаться ты не можешь. — Пошёл… — Слишком гордый, — перебил Калеб, и его голос стал тише, интимнее. — Слишком много лет ты был тем, кого боятся. Тем, кто контролирует. А тут вдруг оказалось, что внутри сидит маленькая виктимная сучка, которой нужна крепкая рука и разрешение быть слабой. И тебе это нравится. Чёрт возьми, Альберт, тебе это просто необходимо.       Вескер ударил. Коротко, от плеча, вложив всю ярость и весь стыд в один кулак. Костяшки встретились с челюстью Калеба, и голова Стрелка дёрнулась в сторону. Удар, усиленный способностями, был чувствительным даже для него.       Но мужчина только усмехнулся. Провёл языком по разбитой губе, попробовал кровь на вкус и посмотрел на Вескера с откровенным, диким восторгом. — Ах ты ж, — выдохнул он и двинулся.       Техника Альберта рассыпалась, как карточный домик под ураганом. Калеб просто навалился — всей массой, всем ростом, всей своей нечеловеческой силой. Он прижал Вескера к стене, схватил оба его запястья в одну руку и задрал их над головой, вынуждая прогнуться в пояснице. — Смотри на меня, — приказал Стрелок.       Вескер подчинился только потому, что у него не было выбора.       Калеб смотрел сверху вниз, и в его взгляде смешивалось что-то атавистическое, древнее: собственничество, голод, и ещё то неуловимое, отчего у Альберта сжималось сердце. Он смотрел так, будто Вескер был добычей, которую он уже съел тысячу раз, но всё ещё хотел. — Теперь никаких драк, — спокойно сказал Калеб и второй рукой расстегнул кожаные штаны Альберта.       Звук молнии показался оглушительным в тишине ангара.       Стрелок стащил штанину с левой ноги, оголяя бедро — бледное, иссечённое старыми шрамами. Кожа горела на холодном воздухе, и Вескер вздрогнул, когда Калеб провёл ладонью по внутренней стороне бедра, от колена до паха. — Только попробуй, — выдохнул Альберт, и его голос сорвался. — Не трепыхайся.       Калеб раздвинул его ноги — широко, почти до хруста в суставах, и Вескер почувствовал, как растягиваются мышцы. Стрелок приподнял его чуть выше, меняя угол, заставляя спину скользить по шершавому бетону, и ноги Альберта сами обвили бёдра мужчины — инстинктивно, постыдно. Теперь он висел на Калебе, полностью открытый, беспомощный, прижатый к стене лишь спиной и заломленными руками. — Хорошая девочка, — прошептал Калеб ему в губы, и в этом прозвище было что-то одновременно унизительное и до одури возбуждающее.       Он расстегнул ширинку одной рукой, освобождая член — тяжёлый, твёрдый, пульсирующий. Смазки у них никогда не было — только слюна и терпение. Калеб сплюнул на ладонь, провёл по головке, а потом прижался к входу, собирая влагу, которую само тело Альберта уже научилось выделять в ответ на близость. Регенерация не только заживляла раны — она делала его податливым, готовым, нуждающимся.       Альберт закрыл глаза. Он не мог видеть — только чувствовать. Тупое давление снаружи, потом — короткая вспышка боли, когда головка вошла, и почти сразу — тепло, разливающееся по всем нервным окончаниям, когда Уроборос начал свою работу. Вескер услышал, как Калеб выдохнул с присвистом — сдержанно, но довольно. И почувствовал, как член скользит внутрь, растягивая, заполняя, забирая. — Так-то лучше, — выдохнул Стрелок, когда вошёл до конца одним долгим, глубоким толчком. — Господи, какой же ты внутри… словно шёлк.       Альберт вскрикнул — коротко, сдавленно, закусил губу до крови. Он висел на члене Стрелка, прижатый к стене, беспомощный, открытый, полностью в его власти. Ноги дрожали. Руки, заломленные над головой, онемели. А Калеб стоял внутри него, горячий и твёрдый, и не двигался, просто смотрел, как Вескер ловит ртом воздух, как его кадык ходит ходуном, как слёзы злости собираются в уголках жёлтых глаз. — Тысячу лет тебя трахать — всё равно будет мало, — сказал Стрелок, и его голос сел, стал ниже, почти звериным.       Первую минуту Альберт сопротивлялся. Дёргался, стискивал внутренние мышцы, пытался оттолкнуть — но Калеб держал крепко, и каждое движение только загоняло член глубже. — Пусти… — выдохнул Вескер, щуря глаза, в которых стояли слёзы от перенапряжения. — Нет, — спокойно ответил Калеб и начал двигаться.       Медленно. Ритмично. Каждый толчок заставлял спину Альберта скользить по стене, и мелкие кусочки бетона впивались в кожу сквозь рубашку. Но Вескер уже не чувствовал боли — только наполнение, только то, как член Калеба двигается внутри, проходя по самому краю, там, где кончается терпение и начинается блаженство. — Чувствуешь, как хорошо пошло? — прошептал Стрелок, наклоняясь к его уху. — Мокрый, тёплый, весь мой. Ты уже научился течь, как девочка, Альберт. Тебе нравится, когда я тебя так держу. Когда у тебя нет опоры, кроме меня. — Заткнись, — простонал Альберт, в голосе уже не было силы — только мольба.       Через минуту он перестал сопротивляться. Тело расслабилось — всё, от пальцев ног до макушки. Голова упала на плечо Калеба, лоб прижался к шее, и Вескер просто принял. Позволил себя иметь. Позволил этому грубому, огромному, невыносимому мужчине делать с ним всё, что угодно, потому что внутри, в самой глубине души, о которой он боялся даже думать, это было тем, чего он хотел больше всего. — Вот так, — Калеб погладил его по затылку, перебирая влажные светлые волосы. — Хорошая, терпеливая малышка. Знаешь, какой ты красивый, когда не брыкаешься? Как дорогой инструмент. Как скрипка, на которой я играю.       Он ускорился. Толчки стали жёстче, глубже, и теперь каждый раз, когда член входил, Альберт издавал низкий, грудной стон — вибрирующий, почти музыкальный. — Знаешь, что я люблю больше всего? — спросил Калеб, меняя угол, и Вескер вскрикнул, когда головка ударила в нужную точку. — Когда ты вот так стонешь. Когда забываешь, кто ты. Когда остаёшься просто Альбертом — мокрым, трясущимся, голодным. — Не надо, — прошептал Вескер, и это было слабее, чем шелест крыльев мотылька. — Надо, — отрезал Стрелок.       А потом Альберт услышал. Шорох. Справа, за штабелем проржавевших бочек с надписью «ОПАСНО». Осторожный выдох. Стук сердца — слишком быстрый, слишком испуганный, чтобы принадлежать убийце.       Его обострённые чувства, притупленные близостью оргазма, чужим запахом и жаром члена внутри, вдруг прорезались с жестокой ясностью. Там кто-то был. Живой. Напуганный. Смотрящий. — Остановись, — выдохнул Альберт, напрягаясь всем телом. — Калеб… там кто-то.       Он попытался дёрнуться, закрыться, но Стрелок только усмехнулся — тёмной, довольной усмешкой, от которой у Вескера похолодело внутри. — Я знаю. — Что?! — Я знаю, — повторил Калеб и не только не остановился — он ускорился, входя резко, жёстко, заставляя Вескера вскрикнуть: громко, постыдно, со слезами в голосе. — И пусть смотрит. Пусть видит. — Нет… нет, Калеб, прошу. — Ты меня просишь? — Стрелок чуть отстранился, заглядывая в лицо Вескера. В его глазах плескалось что-то опасное, но почти нежное. — Просишь меня, Альберт? Как мило.       Он перехватил его удобнее — заломил руки за голову, раздвинул ноги ещё шире, вошёл под новым углом, и Вескера выгнуло дугой от ощущений. Крик вырвался сам собой — низкий, протяжный, полный боли и наслаждения. — Пусть твоя маленькая подружка посмотрит, — прошептал Калеб, и его губы коснулись уха Альберта. — Пусть увидит, какой ты на самом деле. Не главный злодей. Не монстр. А маленькая сучка на поводке. — Кто… Что ты… — Фотография у тебя на столе, — перебил Стрелок, и в его голосе звучало железо. — Я видел. И знал, что она здесь. Знал с самого начала.       Альберт повернул голову — медленно, преодолевая ватную слабость в шее.       Из-за угла контейнера, прикрывая рот ладонью, чтобы не закричать, на них смотрела Ребекка Чемберс.       Короткие русые волосы. Большие глаза, полные ужаса и непонимания. Знакомая одежда измазанная грязью и копотью. Та самая девчонка, которую он не смог убить тогда, в особняке. Та, чьё лицо снилось ему в кошмарах — не потому, что она была сильной, а потому, что она была свидетелем. Она видела, как он падал. Как горел. Как был слабым. И теперь она видит это. — Нет… — выдохнул Вескер, и это было самое тихое, самое страшное слово в его жизни.       Он забился. Реальность разлетелась на осколки, и сквозь них прорывался только ужас: унижение, стыд, ярость, паника. Он дёргался так, что Калебу пришлось прижать его к стене всем телом, вдавить в бетон, пригвоздить. — Тш-ш-ш, — Стрелок погладил его по щеке тёплой ладонью. — Тш-ш, солнышко. Не убежит она. Не сейчас. — Отпусти… отпусти меня, Калеб. Не при ней… — Именно при ней, — ответил Стрелок, и в его голосе чувствовалось удовлетворение.       Он вошёл — один раз, максимально глубоко, так, что Вескер почувствовал, как член касается чего-то внутри, о существовании чего он даже не подозревал. Альберт закричал — не вскрикнул, не застонал, а именно закричал, громко, отчаянно, и этот крик разбился о ржавые стены ангара. — Смотри на неё, — притворно-ласково проговорил Калеб, хватая его за подбородок и заставляя повернуть голову. — Смотри, Альберт. Пусть запомнит, кем ты стал.       И Вескер смотрел. Сквозь пелену слёз он видел, как расширяются глаза Ребекки. Как она сжимает кулаки, будто хочет броситься на помощь — но не может. Потому что он не жертва. Потому что он убийца. Потому что она смотрит на монстра, которого поймал другой монстр. — Хочешь кончить? — прошептал Калеб, двигаясь внутри него ритмично, глубоко, невыносимо медленно. — Да, — выдохнул Альберт, и это слово вырвалось не из горла — из самой глубины души, из того тёмного места, где он прятал все свои желания. — Громче. — Я хочу кончить, Калеб. — коротно вскрикнул Вескер, и слёзы покатились по щекам с новой силой. — Пожалуйста, дай мне кончить. — Хорошая девочка.       Стрелок излился первым. Он вошёл до предела, прижался бёдрами вплотную, и Альберт почувствовал, как горячая густая жидкость разливается внутри — глубоко, обильно, почти до боли. Уроборос мгновенно начал заживлять микротравмы, но ощущение осталось — цепкое, унизительное, знакомое.       От этого Вескера накрыло. Оргазм ударил наотмашь, выжимая из него хриплый, жалобный, скулящий стон. Он кончил, не касаясь себя — просто от наполнения, от унижения, от взгляда Ребекки. Брызги попали на живот, на рубашку Калеба.       И в последнюю секунду, прежде чем сознание заволокло белой пеленой, он увидел, как Ребекка разворачивается и бежит. Прочь из ангара. Прочь из этого кошмара. Навсегда.       Когда дыхание выровнялось, когда мир перестал вращаться и снова встал на место, Вескер сидел на холодной земле, прислонившись спиной к бетонной стене. Штаны спущены на одну ногу, вторая босая. Рубашка расстёгнута до середины груди, на бледной коже — красные следы от пальцев Калеба. Лицо мокрое. Слёзы текут по щекам, смешиваясь с потом и пылью, и Альберт даже не пытается их скрыть.       Он плачет. От унижения. От злости. От стыда. От той страшной, невыносимой правды, которая теперь лежит на поверхности, как вскрытый абсцесс.       Рядом щёлкает пряжка ремня. Калеб стоит над ним, неторопливо застёгивая ширинку — бледная кожа рук, крупные пальцы, которые только что оставляли синяки. Потом Стрелок достаёт сигарету, прикуривает, и густой дым расползается в сыром воздухе. — Ты знал, — голос Вескера звучит как битое стекло — остро, больно, с кровью. — Ты знал, что она там. Ты видел её. — Видел, — Калеб выпускает дым колечком и наблюдает, как оно расплывается в сером сумраке ангара. — И знал, кто она. У тебя на столе её фотография. Рядом с твоими отчётами. Ты на неё смотрел перед каждым нашим разом, думал, я не замечал?       Вескер медленно поднимает взгляд — красные глаза, опухшие веки, полосы от слёз на щеках. В его взгляде столько ярости, что хватило бы сжечь дотла целый город. — Это было специально, — шепчет он, и в этом шёпоте — обвинение.       Калеб усмехается. Спускается на корточки перед ним, берёт за подбородок — мягко, почти нежно, заставляя смотреть в глаза. Выпускает струю дыма в его бледное лицо. — А ты думал, я просто так тебя сегодня трахнул? Нет, сладкий. Я подарил тебе маленькое представление. Ты думаешь, эта девочка смогла бы доставить тебе такое удовольствие? — он проводит большим пальцем по разбитым губам Альберта. — Она вообще не знает, чего ты хочешь на самом деле. — Отпусти. — Отпущу, — Калеб не отпускает. — Но сначала ты меня выслушаешь. Тебе нужен контроль, Альберт. Иначе ты начинаешь скучать. Командовать хочешь, но и подчиняться хочешь. Только в правильной последовательности. Иначе не интересно.       Он встаёт, разминает шею, делает ещё одну долгую затяжку. — Так что да, я знал. Я видел её ещё до того, как прижал тебя к стене. И я знал, что она не убежит сразу — смотреть будет. Как заворожённая. Потому что даже она, твоя маленькая святая Ребекка, не может отвести взгляд от подобного.       Альберт сжимает кулаки. Ногти впиваются в ладони до розовых полос, но ранки тут же затягивается, оставляя только тупую, ничем не утолимую боль. — Я ненавижу тебя, — говорит он, и это не клятва — это констатация факта. — Знаю, — Калеб поворачивается к нему, и на его лице — та самая усмешка: снисходительная, собственническая, почти ласковая. — Именно поэтому ты истечёшь на моём члене снова. Сегодня же вечером. После следующего забега.       Он затушивает сигарету о стену, поворачивается и идёт прочь, туда, где в конце ангара брезжит свет и слышны далёкие крики выживших.       Альберт остаётся сидеть на холодной земле. Один. Грязный. Опустошённый. Он подтягивает штаны дрожащими руками, проводит ладонью по лицу, стирая слёзы, и закрывает глаза. Где-то в глубине ангара хлопает дверь, напоминая о том, как убегала Ребекка. Она всё видела. Каждую секунду. Каждое движение. Каждый стон.       И самая страшная правда заключается в том, что Вескер до сих пор не уверен — хочет ли он, чтобы она забыла. Или хочет, чтобы она запомнила навсегда — какой он на самом деле.

Не монстр. Не бог.

Просто чей-то.