Sonnet

Густой аромат роз наполнял веранду, на которой стоял круглый стол, покрытый вышитой цветами скатертью, и несколько плетеных кресел, на которые предусмотрительно положили мягкие подушки, тоже вышитые замысловатым восточным орнаментом. Когда в саду поднимался летний ветерок, он приносил с собой то пьянящий запах сирени, то нежное благоухание алых цветов боярышника. Идиллическую картину сопровождал аккомпанемент игры на фортепиано, который доносился из дома, — и довольно дурной игры на фортепиано, как ещë в самом начале заметил Изуру. В любой другой ситуации чужая плохая игра на любом музыкальном инструменте раздражала бы его, но тогда вместо подмечания каждой неверно сыгранной ноты и неправильно прочтенного ритмического рисунка у него было занятие поинтереснее: последние двадцать минут он внимательно разглядывал лицо Нагито, который увлеченно рассказывал о последней постановке, на которую он сходил. Пока он рассказывал, Изуру уже успел забыть, что это была за постановка, кто ее написал и кем она была сыграна; давно уже он потерял нить сюжета, да и это было совсем для него неважно — намного важнее было то, как едва заметный румянец оживил щеки разгоряченного Нагито, как его губы сложились в лукавую полуулыбку, как он иногда поглядывал в свое отражение а окне дома, которое выходило в сад, чтобы удостовериться, что даже настолько увлеченный чем-то, он все еще выглядит красиво. Раз в иногда, чтобы Комаэда не обижался на то, что его совсем не слушают, Камукура говорил ему в ответ "Правда?" или "Неужели?" или с удивленно-вопросительной интонацией повторял последние его слова, чтобы Нагито радостно пустился в дополнительные объяснения, помешивая серебряной ложечкой остывший чай в фарфоровой чашечке. — Нагито, а вы верите в Бога? — внезапно вырвалось у Изуру, когда он совсем потерял нить повествования, и быстрая речь Комаэды начала звучать для него как будто на незнакомом языке. — Верю ли я? — недоумевающе переспросил он, удивленный такой резкой сменой темы. — Да, я думаю, что верю. Конечно, верю. Я даже хожу каждое воскресенье на службу. Изуру вопросительно приподнял бровь, — он знал, чем весь день был занят Комаэда в прошлое воскресенье, и посещением воскресной службы это назвать было никак нельзя. — Ну, — смутился Нагито под чужим взглядом, — Почти каждое воскресенье. Большинство воскресений. Изуру захотелось рассмеяться, но вместо этого он сдержанно кашлянул себе в кулак. — Просто, знаете, некоторые люди считают, что не верить — это модно, — он умолчал, что этим человеком был и он: он и думал в молодости, что не верить всяко лучше чем верить, но с годами все же пришел к выводу, что Бог скорее есть, чем его нет. — Ой, нет, я не из таких людей, — отмахнулся Нагито, еще раз украдкой взглянув на свое отражение. — Я пробовал читать какого-то немецкого философа, который что-то на эту тему писал, и я не понял ни слова. Моих мозгов не хватит на то, чтобы понять, почему Бога нет, поэтому я буду считать, что он есть. Просто, правда? Уголки губ Изуру предательски поползли вверх, отчего ему пришлось прикрыть рот рукой; почему-то чего-то такого он и ожидал от Комаэды, особенно того, что его набожность никак не мешает ему вести разного рода отношения с разного рода мужчинами. — А почему вы так внезапно это спросили? — Мне заказали мессу, — еще кашлянул Изуру, чтобы убрать последние следы своей улыбки. — Не заупокойную, на чью-то смерть, а просто мессу. Кто-то очень захотел услышать еë от меня. Я бы отказался, но мне заплатили слишком хорошо, а скоро мне надо будет показать свои инструменты мастеру... Изуру пожал плечами под неприкрытый смешок Комаэды. — А вам самим как давно приходилось чинить свою скрипку? — Недавно, — вздохнул Нагито, вспомнив, во сколько это ему обошлось. — Не представляю, во сколько вам обходится обслуживание вашего оркестра. — Вот, и я согласился. Как вы знаете, любая месса состоит из ряда молитв. Я писал мессы и раньше, но теперь я задумался — могу ли я все еще писать молитвы и возносить хвалу Господу? — А почему не можете? — искренне удивился Комаэда, — Может, у меня не хватает ума, чтобы понять, но... Плохой фортепианный аккомпанемент запнулся о какой-то особенно замысловатый ритмический рисунок и прекратился совсем. — Изуру, помогите пожалуйста! — послышался из дома отчаянный возглас человека, проигравшего в неравной битве с роялем и нотными листами. — Если вы меня извините, — Камукура взялся за свою трость и откланялся Нагито, чтобы идти помогать страждущему. Это был друг Комаэды, который пригласил Изуру и самого Нагито на выходные к себе в загородный дом под предлогом, что ему ужасно хочется, чтобы Изуру научил его играть на фортепиано. Обычно Камукура терпеть не мог, когда ему напрашиваются в ученики (особенно часто это происходило, когда он только заявил о себе, как об исполнителе, и каждый раз по приходе домой ему приходилось выгонять из своей квартиры пару-тройку навязчивых "учеников"), но здесь он решил сделать исключение только потому, что Нагито его попросил, и потому, что его друг, страстно желающий овладеть инструментом, никак не претендовал на Комаэду. Для Изуру это почему-то было особенно важно, так как было и так слишком много людей, претендовавших на Комаэду, отчего в последнее время у Камукуры совсем ухудшились настроение и сон; однако как бы дурно он себя ни чувствовал, одного взгляда на Нагито ему хватало, чтобы снова развеселиться. — Ну-ка, с чем у вас проблемы? Изуру вошел в дом; в гостиной в углу стоял блестящий черный рояль, за которым сидел смешной человечек и ломал руки о самую простую сонату Бетховена, которую Камукура только у себя нашел в нотном шкафу. — Здесь, — друг Нагито, имя которого Изуру даже не потрудился запомнить, жалобно пролепетал, что он решительно ничего не понимает, и ткнул пальцем в такт, который вызвал у него такое затруднение. Изуру прислонил трость к стенке и наклонился над роялем, чтобы показать, как играется этот кусочек; когда незадачливый исполнитель услышал, как на самом деле просто это должно звучать, он не смог сдержать удивленного возгласа: "Так вот оно что!" — Да, так вот оно что, — согласился Изуру, выпрямляясь. — С чем-то еще у вас есть проблемы? — Нет, до этого момента все было хорошо. Скажите, — его собеседник замялся, — У меня же хорошо получается? Первым желанием Камукуры было сказать: "Нет, у вас получается полный вздор", но так как он в гостях у друга Нагито (будь это любые другие обстоятельства, он так бы и сказал), ему пришлось выдавить: — У вас получается... Приемлемо. "Приемлемо для человека, который впервые увидел фортепиано десять минут назад", он так и не озвучил. В конце концов, этот человек навряд ли потом планирует давать концерты, поэтому Изуру не чувствовал себя в ответе за это, и, увидев, как довольная улыбка расцветает на чужом лице, он взял свою трость и вернулся на веранду. Он застал, как Нагито задумчиво смотрел в сторону сада, где цвели сирень, боярышник и жасмин. Изуру захотелось навсегда запечатлеть где-то у себя под сердцем этот непринужденный поворот и наклон головы, завешенные пеленой меланхолии зеленые глаза, полуприкрытые белесыми ресницами, точеный носик и губы, которым мог бы позавидовать Антиной; запомнить это в таких же мельчайших подробностях, в каких он видел его тогда сейчас. Он знал, что из-за изменчивой памяти через несколько дней он не сможет вспомнить и половины, поэтому ему оставалось только искать новой встречи, снова и снова, чтобы оживить в памяти милые черты. — Успели без меня загрустить и заскучать? — Изуру сел обратно в свое плетеное кресло и положил одну ногу на другую, откинувшись на спинку и подперев щеку кулаком. Нагито встрепенулся, когда понял, что он больше не один, и одарил Камукуру лучезарной улыбкой, от которой в груди у него что-то затрепетало. — Все в порядке, я просто задумался кое о чем, — Комаэда мотнул головой, прогоняя остатки того "кое-чего", о чем он задумался. — Расскажите о своей мессе! Вы, наверное, уже придумали темы хотя бы нескольких молитв? — Пока не придумал, в этом то и дело. Но я решил писать мессу на cantus firmus. — Cantus firmus? — переспросил его Нагито. — Извините, в латыни не силен. И в музыкальных терминах тоже. Когда мой педагог по скрипке давал мне задание выучить термины, мне было это так неинтересно, что перед уроком я просто пролистывал словарь и отвечал первое, что мне взбредет в голову. Изуру снова чуть едва не усмехнулся, но вовремя сдержался. — Это определенная тема, на основе которой будет строиться все остальное произведение. Мне остается только найти мой cantus firmus. Нагито многозначительно покивал, и они замолчали, каждый думая о своем. Из головы Изуру все никак не лезла навязчивая мысль, обсессия, как бы он прямо тогда встал и опустился перед Нагито на колени и обнял бы его ноги, пока Комаэда гладил бы его по голове, и ничего большего ему бы в жизни больше никогда не понадобилось. Естественно, в реальности Изуру не сделал ничего подобного и в жизни не смог бы, поэтому просто продолжил сидеть на плетеном кресле с мягкой подушкой, разглядывая Нагито под все тот же ужасный фортепианный аккомпанемент. — Почему, — Комаэда так внезапно обернулся к нему, что Камукура не успел вовремя отвести взгляд, — Вы так смотрите на меня? Я вам нравлюсь? Сердце у Изуру ушло куда-то в пятки, когда Нагито задал этот вопрос и прищуренно-лукаво посмотрел на него, — и правда, это дьявол во плоти, — но прежде чем Камукура стал панически придумывать, как ему отвертеться, на веранду ворвался ужасный фортепианный аккомпаниатор. — От Бетховена у меня голова кругом, он сущий дьявол. Господа, идемте обедать. У Изуру было свое мнение насчет Бетховена, но он с радостью ухватился за возможность уйти от неудобного разговора и поспешил в дом, стараясь не обращать внимания на то, как Нагито тогда на него смотрел. *** За обедом они обсуждали совершенно не стоящие обсуждения по мнению Изуру вещи: погоду, еду и чужую личную жизнь. Хозяин дома увлеченно рассказывал что-то про свою невесту, которую он просто страсть как любит, пока Камукура делал вид, что ничего не занимает его больше, чем тарелка с жарким перед ним. И хотя он практически не поднимал с неë глаз, все равно чувствовал, как Комаэда пожирает его взглядом. Пока он слушал про чужую любимую девушку, ему на ум невольно пришла мысль — а не настанет ли когда-нибудь время, что придет черед уже Нагито рассказывать ему про свою невесту? Изуру лучше умрет, чем будет действительно слушать про это. Пока его успокаивало то, что Нагито в сторону своих ровесниц даже не глядел, и если женщинами он и интересовался, то только сильно старше его. Он искал их одобрения так же, как ребенок искал бы одобрения матери. — Камукура, — насмешливо начал Комаэда тоном голоса, который не сулил ему ничего хорошего, — А почему бы вам самим не обзавестись невестой? Разве вы не хотите как-то скрасить вашу великовозрастную холостяцкую жизнь? Изуру от неожиданности вздрогнул и невольно поднял взгляд с тарелки. Даже ведя себя, как маленький невоспитанный чертенок, Нагито выглядел прекрасно. — Нет, помилуйте. Я уже связывал себя узами брака, и я не рвусь сделать это еще раз просто для того, чтобы сделать. В ответ Нагито звонко рассмеялся, и Изуру снова захотелось улыбнуться. — Может, вы пока еще встретили ту самую, — Комаэда наигранно вздохнул. — Если вы вдруг решите стать примерным семьянином, то скорее всего у вас больше не будет времени на то, чтобы приходить ко мне и играть вместе музыку... Мне без вас будет так скучно, — голос Нагито заметно погрустнел. Камукура искренне не понимал, что от него требуется сказать, — Нагито сам начал говорить о несуществующей невесте и сам расстроился, что она может появиться. Изуру так ничего и не ответил, чем, видимо, только больше раздосадовал Нагито, поэтому тот внезапно переменил тему: — Камукура, расскажите нам, над чем вы сейчас работаете. Он вздохнул, но сухо объяснил ещë раз, что работает над мессой и что такое cantus firmus; он не любил, когда его допрашивают, над чем он работает сейчас, но и отказать Комаэде не мог, чем тот постоянно пользовался. Его собеседники пообещали, что будут с нетерпением ждать его мессы, и заговорили о чем-то другом, во что Изуру уже не стал вслушиваться, продолжив имитировать бурную деятельность над своей тарелкой. Он не стал дополнительно разъяснять, почему он взял именно cantus firmus, который активно использовался в 13-16 веках, и не стал рассказывать, что планировал написать мессу с хором без оркестра, вопреки тому, что было принято ещë с эпохи барокко — он намеренно захотел архаизировать свою мессу. Как композитор, он не мог не чувствовать предстоящего кризиса, что то, что можно было бы сказать в музыке, постепенно исчерпывается и превращается в пародию на себя, и совсем скоро это будет чувствоваться особенно остро, если не чувствовалось уже тогда. Даже если он сам уже не сможет разрешить это, то все равно может попытаться поискать какие-то новые пути, и намеренное архаизирование своей музыки может быть одним из них. После обеда они (а точнее только Нагито и его друг) еще немного обсудили не стоящие обсуждения вещи, и Нагито впился в него с новой силой, на этот раз уговаривая его сыграть им что-то на рояле, раз уж он тут имеется. Ради приличия и чтобы польстить своей гордости Изуру поломал из себя неприступную деву и неохотно согласился сыграть свои последние вальсы для фортепиано, так как они были достаточно короткие, а чем раньше это закончится, тем скорее от него отвяжутся. Эти вальсы он написал отчасти для того, чтобы отработать в них новые неконвенциональные ритмические рисунки и гармонии, которые пока было бы слишком рано использовать в крупной форме; для каждого вальса он постарался подобрать свой характер и свой оттенок чувства, который доминировал бы, но чуткий слушатель заметил бы, что все эти пьесы иллюстрируют по сути одно и то же, но в разных красках. А что было тем самым, что они и иллюстрировали, было самым невыразимым, самым страшным и одновременно самым прекрасным, что случалось с Изуру в последнее время, — это было тем, что одновременно давало ему силы каждый день жить дальше, но в то же время было источником наибольшего беспокойства в его жизни. И, так уж совпало, что все эти чувства, все тревоги и облегчения, все печали и радости вели к одному человеку так же, как все дороги ведут в Рим, — к Нагито. И Нагито, кажется, начал о чем-то догадываться и что-то подозревать. Что же, Камукура сам накликал себе эту беду: это он был недоволен, что ему не о чем писать и его жизнь стала слишком скучна. Теперь скучать ему совсем не приходится. И музыка была единственной вещью, где бы он мог наиболее свободно и наиболее безопасно выразить всю лавину эмоций, которую он испытывает при одном взгляде на Комаэду. Музыка одновременно и наиболее абстрактный, и наиболее конкретный вид искусства, когда знаешь, что именно стоит за теми или иными нотами, за которыми так любил прятаться Изуру. Когда он доиграл последние ноты и по привычке положил руки себе на колени, то взглянул на лица тех, перед кем он играл — Нагито выглядел в лучшем смысле удивленным, и Камукура подумал, что жил он в общем-то не зря, именно ради этого момента, именно чтобы увидеть это выражение лица человека, который внезапно стал ему так дорог. — Я недавно слышал исполнение этих же вальсов, но он другого человека, — начал Комаэда, — И вот, то исполнение и гроша ломаного не стоит! Изуру едва заметно усмехнулся, — сам он начинал зарабатывать себе на хлеб как исполнитель (а теперь же если он и выходит на сцену, то чаще всего как дирижер), и ему было лестно, что он все еще не растерял своей хватки; вдвое было ему лестно слышать это от Комаэды. — Если то исполнение и гроша ломаного не стоит, то чего же стоио моя игра... — обреченно вздохнул друг Нагито, до этого все утро мучивший рояль. Камукура хмыкнул и, чтобы от него не требовалось как-то утешить горе-пианиста, начал играть другое произведение из тех, что пободрее. Играя, он не мог отделаться от ощущения, как в спину его сверлит насмешливый взгляд Нагито, словно он разгадал его замысел и читает его, как открытую книгу. И он пока не понял, что должен чувствовать по этому поводу. *** Через несколько дней после того, как они покинули загородный дом друга Нагито, он послал Изуру письмо, где приглашал его на премьеру комедии одного английского автора, которая должна была бы произвести в Вене настоящий фурор судя по тому, как еë приняли на родине; к письму был приложен билет на место в партере. Изуру мог бы купить себе место в партере и сам, но этот жест дружеской заботы заставил его сердце болеть на какой-то новый лад. Он всегда с большим трепетом относился к посланиям, письмам и запискам, которые шлет ему Комаэда, даже если они состояли из пары строчек. Даже если бы Комаэда послал ему простое "Приходите", Изуру бы пришел во что бы то ни стало и только потом уже стал бы задумываться, а зачем ему, собственно, и надо было приходить. Если его чувства его совсем не обманывали, то и писал Нагито на какой-то особенной бумаге, слегка окрашенной в персиковый цвет, за которой еще долго тянулся шлейф сладких цветочных духов. Изуру не знал, всем ли он пишет так же, но так как сама мысль о том, что все, с кем он только общается, могут слышать эти же цветочные духи, причиняла ему невыносимые страдания, он решил думать, что этой чести удостоен только он, как бы ни было неправильно так думать. В день премьеры Изуру даже встал раньше обычного, чтобы как следует собраться и привести себя в порядок, — с таким же тщанием, как он тогда, собираются наверное только невесты перед венцом. Пока он перебирал платяной шкаф, он с явным неудовольствием отметил, что треть одежды теперь совсем никуда не годилась, другая треть не подходит для выхода в свет от слова совсем, и только оставшаяся треть выглядела хоть сколько-нибудь прилично; Нагито это говорил ему уже давно, но тогда он и сам понял, что затягивать с визитом к портному ему уже нельзя, может, ему даже стоило заказать пару вещей, которые можно было бы счесть "модными". Подобные переживания ему были несвойственны, так как ему было безразлично, как он выглядит и что о нем будут думать другие люди, однако ему было совсем не все равно, что о нем будет думать Нагито. Ради Нагито он даже все утро пытался расчесывать колтуны, — у него в последнее время ужасно отросли волосы, но что-то сделать с ними он постоянно забывал за работой, — но, сдавшись на полпути, он просто заплел себе пышную косу, завязав еë белой ленточкой. Надев самое приличное, что у него только было, он завершил приготовления, даже выбрав более нарядные очки и трость с фигурным набалдашником, все, чтобы Комаэда сказал: — Так вы умеете и прилично одеться! — А когда это я одевался неприлично, — смущенно пробурчал Изуру, сжав в руке набалдашник трости. — Пойдемте внутрь, пока мы на улице будем ноги бить, прозвенит третий звонок. Нагито звонко рассмеялся и повел его внутрь театра. Пока они шли, Камукура не мог отвести взгляд от своего спутника: как всегда, он был одет по последней моде и в петлице у него был самый свежий цветок, и его замысловатую прическу даже венчало какое-то изысканное украшение, которое, может, уместнее смотрелось бы на девушке, чем на юноше, но от этого оно выглядело не менее красивым. Щеки у него тогда были как-то даже слишком румяны, губы слишком свежи, а взгляд слишком ясен, что у Изуру мелькнула мысль — а заслужил ли он того, чтобы иметь возможность смотреть на эту красоту просто так, по факту их дружбы? Он перестал откровенно пялиться только тогда, когда свет погас в зале и зажегся на сцене; Камукура изо всех сил постарался сосредоточиться на постановке, чтобы потом иметь возможность обсудить еë с Комаэдой, который точно захочет это сделать. Однако несмотря на все его лучшие старания, как только со сцены начали сыпаться шутки и по всему залу стали прокатываться волны смеха, для Изуру не было интереснее занятия, чем наблюдать за тем, как Нагито улыбается и смеется вместе со всеми остальными. Из-за этого из пьесы он вынес ужасно мало, — только, пожалуй, что-то про бенберирование из начала, что-то про важность того, чтобы зваться Эрнестом и про то, что высший свет в Лондоне и в Вене не так уж и отличается, несмотря на довольно большое географическое расстояние. Логично, что они сидели тогда в партере рядом, логично, что Комаэда купил им места рядом, но как же трудно это тогда давалось Изуру, потому что ему постоянно хотелось как-то коснуться этого ангела на соседнем месте; из головы у него не выходила мысль, а какими бы были руки Нагито на ощупь? Скорее всего, мягкими и ухоженными, как и он сам. Во время антракта они вышли прогуляться по театру, и Нагито стал рассказывать ему скандальные факты из биографии автора этой комедии, до чего Изуру не было никакого дела, так как тогда его настигла настоящая эпифания: ему показалось, что милые черты сами начали складываться в нотный ряд, мелодию, тот самый cantus firmus, который он столько времени искал. Теперь у него совсем другой бог, которого он может хвалить и которому может возносить молитвы; да не откроются ему больше врата Рая, куда он попадет за грехи, в которых даже не раскаялся. После антракта Изуру наконец удалось сосредоточиться на комедии, и даже неизбежный кашель в зале, который сопровождает все без исключения постановки, его больше не раздражал, так интересно было наблюдать за тем, что происходило на сцене. В самом же конце, когда все сюжетные линии очень красиво подошли к логическому завершению, он испытал настоящее удовлетворение от того, насколько остроумно это было сделано; даже если первая половина пьесы у него безнадежно смазалась и превратилась у него в памяти в отпечаток силуэта одного тонкого профиля, он все равно чувствовал, что провел время не зря, и не только потому, что он был там с Комаэдой. — Ах, а та идея завести больного друга Бенбери не так уж и плоха, — шутливо отозвался Нагито, когда они вышли из толпы у выхода из театра на улицу. — Что-то я пока не припоминаю, что мешало вам беспрепятственно пропадать из города в деревню и из деревни в город, — пытаясь сдержать улыбку, пробурчал Изуру, вспоминая каждый раз, когда Нагито очень внезапно и без предупреждения решал, что город ему надоел, и лучшим решением будет уехать, не послав и весточки об этом. — И то верно, — рассмеялся его светлый ангел. — Кстати, я нашел мой cantus firmus, и в скором времени его услышите. А теперь я должен откланяться, мне нужно записать его на лист как можно скорее, пока он не вылетел у меня из головы. — Буду с нетерпением ждать! — Комаэда улыбнулся так, что у Изуру заболело сердце. *** За то время, сколько они уже были знакомы, у них сложилась негласная традиция: по вечерам пятницы Изуру приходит к Нагито, чтобы они играли вместе музыку. Чаще всего Изуру играл на фортепиано, а Нагито — на скрипке, но иногда первый мог принести и виолончель, и что-то из его духового арсенала. Тот день не был одним из этих, так как Комаэда пообещал разучить его новую скрипичную сонату, где нужно аккомпанировать на фортепиано. Комаэда встретил его как всегда радушно, — Камукура невольно задумался, а всех ли своих гостей он встречает так же, и от этой мысли у него немного испортилось настроение, — и прежде чем играть, повел его пробовать свежие пирожные из булочной напротив его дома. Изуру всего лишь единожды сказал ему, что ему нравится сладкое, и с тех пор его угощали этим при каждом удобном случае; впрочем, жаловаться он был не в праве. — Ну что, вы готовы показать мне ваш cantus firmus? — спросил первым делом его Нагито, как только усадил за стол; если он и был в чем-то грешен, то в отсутствии всякого терпения. — Погодите, вы еще его услышите. Мне нужно над ним немного... Поработать. Комаэда вздохнул, но поняв, что от него он такими темпами ничего не добьется, отступил, начав говорить, как обычно, о всякой ерунде, в которую Камукура мог без зазрения совести ни капельки не вслушиваться, любуясь лицом истинной сирены напротив и слушая, как мелодично переливается чужой голос. За свою длинную жизнь он играл музыку с различного рода людьми, но больше всего ему это нравилось делать именно с Нагито: его недюжинное мастерство позволяло не останавливаться на технических моментах и полностью сосредоточиться на художественной составляющей, что тоже давалось ему с необычайной легкостью. Изуру писал свои скрипичные сонаты таким образом, что фортепиано больше выходило из подчиненного положения и играло не менее художественно насыщенную партию, чем скрипка, и Нагито очень тонко чувствовал моменты, когда ему стоит убавить пыл и дать роялю тоже петь, а когда он снова может щеголять своей виртуозностью. Изуру не знал, мог ли быть на свете опыт более интимный и сближающий, чем эти совместные занятия музыкой, где он наконец мог сбросить все, что его все время сдерживало, и наконец дать волю тому, что он чувствует, дать волю тому, кто он есть на самом деле. Если Нагито действительно настолько прозорливый, то он не мог не заметить, с какой нежностью Изуру выводил те или иные пассажи, сколько любви он вкладывал в разрешения неустойчивых гармоний. В таком случае, недолго оставалось бы ему притворяться, что его сердце не радуется каждый раз только от мысли, что где-то там, в этом же городе живет Комаэда. Однако тогда он об этом не думал или предпочитал не задумываться. — Сегодня вы играли проникновеннее, чем обычно, — сдержанно заметил Камукура; и Нагито тогда действительно как будто вкладывал больше чувства, чем в прошлый раз. — Я старался, — Изуру со спины практически физически почувствовал чужую самодовольную ухмылку. — Рад, что вы оценили. Пусть и довольно скупо. — Уверен, что у вас достаточно людей в жизни, которые могут "не скупо" наговорить вам столько комплиментов, сколько вы пожелаете. — А вы ревнуете? — вкрадчиво спросил Нагито таким голосом, от которого Камукура почувствовал слабость в коленях. — Обернитесь, посмотрите на меня. Изуру ужасно не хотелось этого делать, так как он сомневался, что сможет теперь контролировать себя так, как нужно, но и ослушаться он тоже не мог. Когда он повернулся в сторону Комаэды на банкетке перед роялем, то увидел, как последний складывает скрипку и смычок на стол рядом и зачем-то становится перед Изуру на колени. Зачем? — Знаете, Изуру, — Нагито благоговейно улыбнулся и потянулся за его рукой, чтобы положить еë себе на щеку, прильнув к прикосновению, — Вы мне нравитесь. В тот момент он почувствовал неподдельный ужас. — Я вам нравлюсь. Вы мне нравитесь. Разве это не замечательно? Изуру должен был чувствовать счастье, что то, что он испытывал, взаимно, но тогда он испытывал что угодно, кроме этого. — Извините, — чуть не задыхаясь, начал он; Комаэда заметил весь спектр эмоций, написанный у него на лице, и встал с колен с непроницаемым выражением лица, за которое Камукура себя тогда просто возненавидел. Он сбежал. На бумаге все казалось так просто — если два человека любят друг друга, то почему бы им просто не жить вместе долго и счастливо? Проблемы начинались уже тогда, когда эти два человека нечаянно оказываются одного пола, и несмотря ни на что жить "долго и счастливо" им уже проблематично, но даже не беря в расчет это, Изуру просто боялся. До недавнего времени он вообще думал, что совсем не нужен Нагито так же, как он был нужен ему. В его жизни было много, много людей, которые ему нравились, которых он любил и кому посвящал произведения, и очень мало из этих историй заканчивались хорошо. С Нагито он боялся ранить его, так как был сам в известной степени неповоротлив и неуклюж, когда дело касалось межличностных отношений, боялся испортить его, боялся не оправдать ожиданий и подвести. Нагито был самым совершенным существом, которое он только встречал, и, имея счастье общаться с ним просто так, надо платить определенную цену. Самым простым способом до недавнего времени казалось молча писать одно произведение за другим, где он на разных ладах декларировал свои чувства и желания, но его маленькую игру раскрыли. А что делать дальше, он не совсем понимал. Как только он доехал до дома, то, еле добравшись до кровати, он уронил трость куда-то на пол и свернулся на чистом покрывале в уличной одежде. Оставшуюся ночь и весь следующий день он провел в каком-то лихорадочном делирии, — просыпаться ему не хотелось, но во сне на него нападало странное состояние и ум заполоняли различные видения, где главным героем каждого был Нагито. Он виделся ему в знакомых местах — театр, его съемная квартира, чей-то светский прием; Изуру все пытался приблизиться к нему, но сколько бы он ни старался, он никак не мог достигнуть Комаэды. В другого рода видениях по его телу разливалось цепенящее тепло, и ему чудилось, будто он смог наконец докоснуться до самого чудесного человека в его жизни, взять его за руку, обнять, почувствовать чужое тепло, и, и... Когда Камукура ненадолго просыпался, услужливая память тут же напоминала ему, как он позорно сбежал от его же ангела, главной эпифании всей его жизни, и ему тут же хотелось уснуть обратно и желательно больше не просыпаться. Вечером уже следующего дня после того, как он слег, из делирия его разбудил стук в дверь. Скорее всего это был Нагито. Совершенно точно, это был Нагито, — больше некому было так настойчиво к нему стучаться. Ему не хотелось открывать, ему не хотелось больше ничего, но если он будет заставлять ждать под дверью того, кого он так сильно любит, то возненавидит себя еще больше. — Боже правый, — вместо "Здравствуйте" сказали ему, когда Изуру с виновато-понурым видом открыл ему дверь. — Неужели вы со вчерашнего вечера просто валялись в кровати и так и не привели себя в порядок? Камукура решил промолчать. — Возьмите себя в руки, вы выглядите ужасно, — в любой другой ситуации Изуру не поверил бы, что Нагито будет именно тем, кто его теперь будет отчитывать, но тогда он понимал, что заслужил это. Комаэда взял его под локоть и повел на кухню; когда Изуру дохромал дотуда, его усадили на стул. — У вас нет горничной, чтобы заварить чай? — Я не держу прислугу... — Очень жаль, вам это пошло бы на пользу. Пока Нагито пытался понять, как ему поставить чайник греться, Изуру мечтательно подумал, что он был бы не против видеть его на своей кухне каждый день вплоть до того времени, как смерть унесет их обоих вместе, но он вовремя одернул себя, потому что он, между прочим, виноват. — И что это тогда было, смешной вы человек? — Я... — его голос дрогнул, — Мне... Было страшно. — И чего же вы боялись? — так и не разобравшись, что ему делать с чайником, обернулся к нему Нагито. — Я не фарфоровая кукла. Я такой же человек из плоти и крови. Я не сломаюсь, даже если вы сделаете что-то не так. То, что Изуру уже сделал что-то не так, осталось невысказанным, но до этого было очень просто догадаться. А Комаэда оказался даже проницательнее, чем Камукура думал. — Я... Люблю вас, — эти вымученные, выстраданные слова невольно вырвались у него. Оказалось, сказать их было так просто. — Я знаю, — Комаэда невозмутимо скрестил руки на груди, будто это было самой очевидной вещью, которую он только слышал. Может, в каком-то смысле это было так. Изуру умолк; ему больше нечего было сказать. — Если сейчас вам страшно, — начал Нагито, взяв тон голоса помягче, — То я могу подождать. Пока страх пройдет. Изуру бездумно теребил кожу на ладонях и щипал еë, блуждая беспокойным взглядом по своей узкой, заставленной кухне. Ему действительно не помешало бы завести горничную или хотя бы действительно взять себя в руки и прибраться, — почему-то ему было стыдно видеть своего светлого ангела посреди его ужасного беспорядка. — А теперь пойдемте приведем вас в порядок. Я не уйду, пока вы снова не будете выглядеть, как человек. Камукура наконец поднял взгляд на него и впервые за все их время вместе позволил себе улыбнуться ему. — Спасибо.