Счастливый конец

Чанбин обычно над фильмами не плачет, но в этот раз что-то прорвало. На экране главный герой под драматичную музыку держит за руку свою умирающую возлюбленную, которая смотрит на него со слезами на глазах и почти мертвенно бледной улыбкой. Всё было так печально-романтично: они прощались с горечью, с огромной болью утраты, смотрели друг на друга так, словно были самым важным в жизни. Им вместе бы ещё так много лет прожить, так много слов сказать, вот только её время пришло так несправедливо скоро, разбивая сердца на осколки. Если бы Со знал, что конец будет таким грустным, то ни за что бы не включил этот фильм. Он всхлипывает так громко, несдержанно, стирая с щёк очередной поток солёной влаги, что застилает глаза, мешая чётко видеть лица героев на экране. Нос уже давно забит, мешая нормально дышать, а на диване рядом валяется штук пять скомканных бумажных салфеток, которые кажутся абсолютно бесполезными при таком эмоциональном наплыве. Чанбин чувствует себя немного жалким даже, потому что так сильно расчувствовался над фильмом — глупо даже, словно по-девчачьи — но ничего не может с собой поделать, кривая губы от того, насколько болезненно ощущается всё происходящее. Это продолжается уже какое-то время — Со не уверен, как давно слёзы начали катиться по его лицу — но парень не замечает ничего: ни скипевшего на кухне чайника, ни звука стиральной машины, которая минут десять назад пропищала о том, что бельё можно вытащить, ни мурчания кота, который ходит вокруг дивана, словно пытаясь понять, почему человек плачет. Чанбин даже не тянется, чтобы погладить его — его пальцы влажные от слёз, а ещё постоянно заняты стиранием влаги с лица. Он даже не слышит, как открывается дверь квартиры, а пришедшего Минхо замечает только тогда, когда тот уже заходит в гостиную, на ходу нагибаясь, чтобы почесать кота за ухом. — Чем же таким занят мой парень, что даже не встречает меня? — с наигранной обидой говорит Ли, подходя ближе к дивану. И, что ж… Наверное, он меньше всего ожидает увидеть заплаканное лицо Чанбина, когда тот повернётся к нему. Минхо выглядит действительно озадаченным, немного напуганным даже, когда лишь в свете экрана телевизора рассматривает чужие припухшие глаза, мокрые щёки и дрожание губы. Со только всхлипывает снова громко, спешно пытаясь стереть влагу с лица, словно следы преступления скрывает, но с дивана так и не поднимается, потому что Ли сам подходит ближе, опускаясь перед ним на колени. Его тело почти полностью перекрывает экран, и Чанбин больше не может видеть сцену прощания. Вместо нее сейчас перед ним лицо самого дорогого и любимого человека, которое выражает искреннее беспокойство. Минхо немного хмурится, словно по лицу младшего пытается прочитать причину внезапных слёз. Под его красивыми кошачьими глазами залегли тёмные тени, скулы стали немного острее, потому что в последние недели парень немного сбросил в весе, а кожа кажется слишком бледной, болезненной даже, отчего хочется провести по ней, согревая тёплом. — Что случилось, малыш? — спрашивает тихо Минхо и берёт чужие влажные ладони в свои, поглаживая костяшки — к чему слёзы? — Там просто… — Чанбин немного морщится, усиленно пытаясь сдержать новый поток слёз — фильм грустный. Всё так хорошо было, а потом она умерла… — О, Бини… Ты у меня такой чувствительный. Минхо не может сдержать мягкую улыбку, слыша очередной чужой всхлип. За его спиной герои фильма что-то говорят, всё ещё тихо играет фоновая музыка, делая момент более драматичным, но Чанбин всё равно уже потерял нить сюжета, сейчас смотря лишь в родные глаза, что блестят насмешливым прищуром. Ли чуть сильнее сжимает его ладони, переплетая пальцы в замки́, и укладывается головой на колени, щекой прижимаясь к ткани домашних штанов. Сам он всё ещё в уличной одежде, даже не переоделся как пришёл, но кажется, ему не важно это прямо сейчас, когда Со мягко освобождает из захвата одну ладонь, чтобы погладить старшего по волосам, пальцами зарывшись в мягкие прядки. — Как прошла химия? — спрашивает Со почти шёпотом, ощущая, как Минхо от его прикосновений расслабляется. — Как обычно — лишь отзывается тот, чуть пожимая плечами — почитал журнал, да сыграл в карты с парочкой таких же больных. Выиграл две игры из трёх, кстати. — Ты тот ещё жулик — усмехается Со, накручивая на палец прядку чужих волос — удивлён, как они всё ещё не прознали твои схемы. — Эй, я всегда честно играю! — Ну конечно, рассказывай. — Не суди по своим навыкам, Бини. Возможно, проблема в них. Со лишь фыркает шумно заложенным носом, чуть сильнее оттягивая чужие волосы. Минхо тихо шикает на него, ладонью шлёпая по бедру, но всё же затихает после, прикрывая уставшие глаза. Чанбин бросает взгляд на телевизор, где после окончания фильма идут длинные строки титров, потом на часы смотрит, показывающие почти семь вечера, и мысленно бьёт себя по лбу, потому что к возвращению Ли собирался приготовить ужин. Старший в последнее время не очень хорошо ест, вообще-то, поэтому Чанбин хотел приготовить его любимую говядину на гриле и лёгкий овощной салат. Дурацкий фильм затянул настолько, что парень напрочь забыл об этом. — Не против доставки сегодня? — спрашивает он немного виновато, чуть поджимая губы — дурацкий фильм сбил мне все планы по готовке. — Конечно — коротко отзывается Минхо, улыбаясь уголками губ — ты выплакал всю свою влагу, поэтому явно неспособен готовить. — Да, давай, стеби меня за то, что я разрыдался над фильмом… — Я не стебу. Мне кажется это милым, вообще-то. — Серьёзно? — Да. Ты такой трогательный, такой чувствительный. Я люблю эту сторону в тебе, малыш. — Ты кажешься подозрительно любезным… Случайно ничего лишнего в больнице не вкололи? — Абсолютно точно. Я три часа слушал байки господина Чо о его молодости, пока на фоне играли старые баллады. Поверь, я молился, чтоб мне вкололи хотя бы снотворное. Чанбин тихо смеётся, ощущая, как стягивает лицо от высыхающих слёз. Он легко ерошит чужие волосы, облизывая сухие солёные губы, и поглаживает чужую ладонь, которую всё ещё сжимает в своей. Минхо, кажется, тоже коротко усмехается собственным словам и чужой реакции, а после снова затихает, потому что после химиотерапии обычно чувствует усталость и лёгкую сонливость. Со правда не хочет тревожить его, однако всё равно заставляет перебраться на диван, приняв более удобное положение в своих объятиях, и целует в лохматую макушку, накидывая на чужие ноги плед. Ли в его руках расслабляется совсем, становясь приятно тяжёлым. Его голова устраивается на широкой груди, пальцы переплетаются с ладонями младшего, что обнимают его поперёк живота, а глаза медленно закрываются сами собой, пока чужое дыхание щекотно касается виска. Узкий диван для них двоих совсем не кажется неудобным или маленьким, а тёплый плед согревает всегда холодные лодыжки, на которое немного позже запрыгивает кот, пристраивать рядышком. — В следующий раз я с тобой пойду — шепчет Чанбин в чужую макушку, обнимая немного крепче. — Не стоит, ты ведь больницы не любишь — отзывается Минхо как-то устало, поглаживая его ладони. — Зато тебя люблю. И хочу быть рядом. — Как знаешь, Бини. — Для меня… это важно, пойми. Я хочу держать тебя за руку, хочу быть рядом каждую минуту, пока ты сидишь в том кресле с иголкой в вене. Мне просто необходимо знать, что ты… Живой. Чанбин не говорит этого вслух, но Минхо понимает. — Хорошо. Хорошо, малыш. Для меня это тоже важно. Но будь готов слушать ужасные анекдоты и подпевать баллады на протяжении трёх часов. — Я вытерплю всё, пока ты будешь держать мою руку. К тому же, я хорошо пою. — Конечно, рассказывай. Чанбин в отместку щипает старшего за бок, отчего тот вздрагивает удивлённо и тихо шипит, словно кот, которому на хвост наступили. Со усмехается коротко и чмокает его в висок мягко, после в щёку и шею ещё, словно восполняя недостаток прикосновений за день. Минхо только глаза закатывает, бормоча что-то о том, чтоб Со ни подлизывался, однако всё равно жмётся к нему немного ближе, словно собирая тепло. Они оба молчат, потому что разговоры сейчас правда не нужны: это просто минуты уютной тишины, которая хранит в себе тепло их не озвученных, но и так ясных чувств. Чанбин не может перестать обнимать Ли, прогоняя болезненные мысли, что так навязчиво лезут в голову. Минхо тихо греется в руках любимого человека, собирая каждую крупицу его ласки, пока на это есть возможность. Титры на экране заканчиваются, а в середине чёрной плазмы появляется значок паузы. — Мин? — М? — А у нас… у нас будет счастливый конец? — шёпотом спрашивает Чанбин, звуча с пустой, но такой искренней верой. — Я не знаю, Бини — честно отзывается Ли, немного ёжась в чужих руках — правда не знаю. — Можешь пообещать? — Боюсь, что не сдержу… — Плевать. Мне так легче будет. Минхо прикладывает немного усилий, чтоб повернуться в объятиях младшего так, чтобы быть лицом к лицу. Глаза Чанбина снова мокрые: слёзы блестят в уголках, вот-вот намереваясь сорваться на щёки, и Ли осторожно стирает их большими пальцами, так и не дав упасть. Чанбин немного двигается, садясь так, чтобы старший смог забраться ему на бёдра, прижавшись грудью к груди почти вплотную, и обнять за шею, пальцы зарыв в волосы на затылке. В его глазах столько тихой печали, перемешанной с глубокой нежностью, которая появляется на глубине зрачков всегда, когда он смотрит на Со, что Чанбин просто не может вытерпеть эту смесь — прижимается к чужому лбу в немом отчаянии, прикрывая глаза, пока пальцы сжимают талию чуть сильнее. — Обещай, Минхо. Прошу, обещай мне… Ли не плачет. Он давно уже не плачет, вообще-то. Только смотрит с молчаливой горечью на глубине красивых глаз, в очередной раз стирая слёзы с чужих щёк. Потому что у Чанбина они не заканчиваются, и он чувствует себя до ужаса глупо, словно тряпка, потому что должен быть сильным, должен быть опорой, должен быть… Вот только в очередной раз не может сдержать солёные капли. А Ли утешает, тихо шепча о том, что всё ещё рядом. Словно это не он грозится уйти в любой день. — Я обещаю, Бини… — шепчет Минхо сломленно, губами поймав чужую слезинки, что скатилась к уголку губ — я обещаю, обещаю, слышишь? Он невесомо целует младшего в щёку, в уголок губ, в кончик носа, в скулу, и эти поцелуи кажутся такими мягкими, тёплыми, немного сухими, но самыми ценными. Чанбин тяжело, рвано вздыхает, чувствуя в горле непроходимый ком, и снова тихо всхлипывает, прижимая старшего ещё ближе. Вдруг кажется таким необходимы почувствовать его близость, его тепло, его безграничную любовь, и Со просто покрывает хаотичными чмоками чужое лицо в ответ, превращая это в нечто хаотичное, но очень трогательное. — Я обещаю нам счастливый конец, малыш. Чанбин ловит губы Минхо прямо после этих слов, и этот поцелуй кажется самым горько-сладким. Со почти ощущает, как в чужой груди бьётся неспокойное сердце, и обнимает ещё сильнее, прижимаясь вплотную, до боли в рёбрах от хватки, но главное, что рядом. Ли чувствует, как от слёз кривятся его губу, и собирает своими все солёные капли, проглатывая вместе со страхом потери. Потому что сейчас они рядом, близко-близко, под кожей почти. Они друг у друга в мыслях, в сердцах, в душах, и это кажется намного больше, чем любая болезнь. — Я тебе верю… Я верю, Мин. Ли только снова целует, солёные губы накрывая своим, и гладит мокрые щёки, пока Со сжимает его в объятиях до боли. Его ладони ползут по спине, нащупывая хорошо ощутимые косточки позвоночника, опускаются чуть ниже, а потом снова вверх — к лопаткам — и в конце концов снова замирают на талии, пальцами немного щекотно пересчитывая рёбра. Где-то внутри, в сердце кажется, ощущается что-то отвратительно горькое и ноющее, что не даёт покоя уже так долго, будто вросло, но Чанбин просто игнорирует это, пытаясь поспевать за чужими губами. — Говорю же — чувствительный — тихо усмехается Минхо, заглядывая в чужие покрасневшие глаза с мокрыми ресницами. — Я как девчонка себя веду… — закатывает глаза Со немного раздражённо, хлюпая носом — развёл тут сырость, прости… — Эй, я люблю тебя — лишь улыбается Минхо с нежностью, обхватывая его лицо ладонями — любого тебя люблю. Ты будто за нас двоих отдуваешься, это мило даже. Как подвиг. — Ты более серьёзных подвигов достоин. — Тогда соверши их для меня, прекрасный принц. Чанбин смеётся — устало, как-то блекло, но искренне. — У меня, конечно, белого коня нет, зато огромное желание украсть тебя завтра с работы на белом кабриолете. В нём лошадок побольше будет, гарантирую. Минхо хохочет так звонко и заливисто, что Чанбин не может перестать смотреть. Этот звук — самое прекрасное, что он слышал за долгое время. — Ну укради, прекрасный принц. Только смотри, придётся сразиться с драконом-начальником, который охраняет меня. — Я очень смело дождусь шести часов, когда он засыпает. — О, ваша смелость просто не знает границ… Ли хохочет снова, а потом шепчет мягкое: «Буду ждать», и снова лезет целоваться. Со обнимает Минхо так, словно тот — его жизнь. Словно самое ценное, словно воздух. Ли только голову на его плече устраивает, прикрывая глаза, и слушает тихое сердцебиение в чужой груди, лениво перебирая кудряшки на затылке. — Я тебя люблю, Минхо. До самого счастливого конца. Тем вечером они так и засыпают на диване в обнимку. Чанбин, почему-то, вспоминает его чаще, чем остальные. Возможно, из-за обещания, которое Минхо нарушает через четыре месяца. А возможно потому, что Ли тогда смеялся как-то по особенному, не так, как обычно, словно в объятиях любимого на секунду действительно став самым счастливым. Чанбин вспоминает этот смех каждый день до самого конца. Который без Минхо уже никогда не будет счастливым.