Круиз-контроль

      В машине Эдди пахнет кофе с заправки, «Доритос» и кислыми мармеладками.              Это безопасный запах.              Запах лучших друзей в дорожном путешествии.              И Бак прямо сейчас загрязняет его неоново-голубым свечением уведомления из Гриндера.              Playboy:       привет, здоровяк              Румянец, горячий и непроизвольный, заливает шею Бака.              Это павловская реакция — трепет от того, что его заметили, даже если это незнакомец в приложении.              Он инстинктивно поворачивает экран телефона к пассажирской двери — быстрое, резкое движение, о котором он тут же жалеет, потому что это выглядит так, словно он прячет что-то постыдное.              Эдди в двух футах от него, его силуэт — резкая, надёжная линия на фоне размытого межштатного шоссе. Он не смотрит, но его хватка на руле меняется.              Он — воплощение стабильности — полная противоположность хаотичному жару, разливающемуся в животе у Бака.              Бак смотрит на сообщение в Гриндер.              Здоровяк.              Это не должно так хорошо срабатывать, но в животе всё равно разгорается огонь, и улыбка трогает губы — непрошеная, которую невозможно подавить.              — Чего ты такой довольный?              Бак не поднимает глаз:              — Думаю, не сделать ли чёлку.              Эдди выдыхает через нос.              — Даже не думай, — его голос небрежен, но когда Бак смотрит на него, то замечает лёгкую складку между бровей, то, как его челюсть сжата чуть сильнее обычного.              — Может, и сделаю.              — Но не сделаешь. Так что выкладывай.              В голове Бака проносится вихрь мыслей.              Он би, и его это устраивает, но... Эдди — это совсем другая история.              Эдди живёт в мире прямых линий и чётких границ.              Испытывать эти границы со своим лучшим другом — игра, в которую Бак часто играет, но ставки кажутся выше, когда тема настолько... откровенная.              И Эдди — союзник, это совершенно ясно, что Эдди — союзник, но... даже если он союзник, реально ли он хочет слышать о сексуальных похождениях Бака?              Скорее всего, нет.              — Ничего, — отвечает Бак, его большие пальцы летают по экрану, пока он отвечает Playboy.       

Firehose:

откуда ты узнал, что мне нравится, когда меня называют здоровяком

             Эдди молчит секунду. Щелчок поворотника резкий и механический в тишине, когда он обгоняет минивэн с наклейкой семьи из палочек на заднем стекле.              Затем…              — Не похоже на «ничего».              Бак выгибает бровь, глядя на него и блокируя телефон.              — Ревнуешь? — поддразнивает он, старая, надёжная маска встаёт на место.              Эдди щёлкает поворотником чуть резче, чем нужно, снова перестраиваясь:              — Если бы я ревновал, ты бы знал.              Бак ухмыляется:              — Это не «нет».              Эдди вздыхает и закатывает глаза к обшивке крыши.              — Я не ревную, — говорит он. Его голос ровный — уверенный — но Бак знает трещины в этой броне как свои пять пальцев. В плечах Эдди есть скованность, его ноздри раздуты, что говорит о том, что он не так уж невозмутим, как хочет казаться.              — Хм, — мычит Бак, наклоняясь в пространство между сиденьями. — Уверен? Потому что ты выглядишь ревнующим.              — Нет, — твёрдо повторяет Эдди. — Просто любопытно.              Телефон снова вибрирует в руке Бака.              И снова.              И снова.              Бак опускает глаза.              Playboy:       назовем это чутьем       Playboy:       у меня есть еще одно чутье, что тебе будет скучно и одиноко позже       Playboy:       я прав?              Сердце Бака пропускает удар в груди, он уже представляет свой вечер в одиночестве в гостиничном номере, когда они с Эдди доберутся до первой остановки в Оклахоме: свежие белые простыни, приглушённый свет лампы у кровати, обнажённая кожа, только что вымытая и горячая после душа.       Может быть, они с Playboy обменяются несколькими фотографиями — может быть, даже видео, если повезёт — и Бак доведёт себя до разрядки с помощью нескольких удачно составленных, хорошо продуманных секс-сообщений и гипертрофированной фантазии в своей голове.       Это одинокое веселье, но оно лучше, чем тишина в собственной голове, и Бак быстро отправляет ответ:

Firehose:

точно прав

      — Да ладно, — подгоняет его Эдди, его глаза мечутся от дороги к усиливающемуся румянцу Бака. — Выкладывай.              Бак моргает, вздрогнув, всё ещё потерянный в иллюзии гостиничного номера. Он почти забыл, что Эдди вообще здесь.              Почти, потому что пока Эдди существует на этой планете, он — Полярная звезда Бака, и даже неоновая вывеска вроде Playboy не могла бы заставить Бака забыть свою Полярную звезду.       — Это мой другой лучший друг, — говорит ему Бак, придавая голосу серьёзный, притворно-защищающийся тон. — Он очень весёлый. Отличная причёска. Смеётся над всеми моими шутками.              Эдди смотрит на шоссе, не впечатлённый, и ждёт ответа — настоящего ответа.              Бак фыркает, когда тишина затягивается:              — Ты зануда.              Эдди продолжает смотреть, выгибая бровь:              — Кто это? Серьёзно.              — Почему тебе так хочется знать?              Эдди пожимает плечами — очевидно пытаясь изобразить небрежность, но его версия небрежности включает в себя многовато напряжённых мышц.              — Просто любопытно, — говорит он. — Я заперт с тобой в машине на следующие три дня, так что я... поддерживаю разговор.              — Если тебе так уж надо знать, — вздыхает Бак, театрально откидываясь на сиденье, — это Playboy.              Эдди моргает.              — Типа... журнал?              — Нет. Playboy — это очень милый, очень привлекательный мужчина в Гриндере, — сообщает Бак Эдди деловым тоном.              — Его зовут Playboy? — Эдди озадачен. Его глаза перемещаются с дороги на Бака и обратно. — Не повезло.              — Это не его настоящее имя, Эдди, — Бак с нежностью качает головой. — Никто не использует своё настоящее имя.              Он осознаёт свою ошибку на мгновение позже, но слова уже вылетели, и он не может забрать их назад.              — О? — Лицо Эдди озаряется. — Тогда какое у тебя имя?              Сердце Бака спотыкается в груди.              — Э-э. Хех, — он потирает затылок и нервно усмехается. — А-а... нет. Мы не... нам не обязательно об этом говорить...              Эдди корчит лицо — удивлённое, шокированное, любопытное.              — Теперь нам точно нужно об этом поговорить. — он ёрзает на сиденье от возбуждения. — Скажи мне.              — Пжрныйшлнг, — бормочет Бак себе под нос.              Эдди приставляет ладонь к уху, наклоняясь в сторону Бака, как истинный нахальный придурок:              — Что, прости?              — Пожарный шланг! — громко выкрикивает Бак, вскидывая руки от досады. — Вот. Доволен? Моё имя в Гриндере — Пожарный шланг.              Эдди замолкает, и когда Бак смотрит на него, то видит, что тот закусил нижнюю губу, изо всех сил пытаясь подавить смех.              Бак стонет, откидывая голову на спинку сидения и закрывая глаза.              — Не надо... — начинает он, но уже поздно.              — Немного в лоб, тебе не кажется? — выдавливает Эдди, его щёки краснеют, пока он продолжает сдерживать приступы смеха.              — Зато точно, — ноет Бак, но он чувствует, как в груди становится немного легче, когда видит, как улыбка Эдди вырывается на свободу.              — О, правда? — Эдди смотрит на него, кожа раскраснелась, янтарные глаза сияют смехом.              — Да. — Бак выпячивает грудь, жестом указывая на свой пах. — У меня есть... длина. Толщина. Чрезмерное... — он обрывает себя.              Не-а. Стоп.              Не туда.              Но Эдди...              Эдди идёт туда.              — Чрезмерное что? — спрашивает он.              — Ничего, — немедленно отвечает Бак.              — Чрезмерное что? — Эдди сужает глаза.              — Ну, знаешь... — Бак неопределённо жестикулирует, потом бормочет: — …количество жидкости.              Эдди моргает, замолкая.              — Гиперспермия! — снова выкрикивает Бак, нарушая тишину, униженный, но всё ещё чувствующий необходимость объясниться по какой-то неведомой, богопротивной причине.              Эдди смотрит прямо перед собой.              — Я тебя умоляю перестать произносить подобные слова, пока я управляю автомобилем.              — Ты спросил...              — Да... нет, я понял, Бак, — Эдди машет рукой вслепую, всё ещё сосредоточенный на дороге. — Я знаю, что спросил. Я просто... эм, — он делает паузу, — не знал этого.              — Ну, теперь знаешь, — слабо бормочет Бак, уничтоженный.              Его телефон снова вибрирует, и Бак опускает глаза, благодарный за отвлечение.              Playboy:       я свободен сегодня около 10              Эдди смотрит на телефон Бака, когда тот его разблокирует, чтобы прочитать сообщение.              — Это он?              Бак кивает, показывая ему фото профиля — лица нет, только очень рельефный торс.              — У него шесть кубиков, — гордо говорит Бак. Он щурится на картинку. — А нет, прости... вообще-то восемь кубиков.              Он краем глаза наблюдает за Эдди, видя, как тот слегка напрягается на водительском сиденье, его плечи приподнимаются всего на долю дюйма, и Бак усмехается.              — У тебя есть... ещё один друг с восемью кубиками? — тихо спрашивает он. В его голосе звучит странная нотка... чего-то. Не совсем гнев, но озадаченный дискомфорт.              — Это тебя волнует? А не то, что я сейчас переписываюсь в Гриндере в двух футах от тебя?              Эдди пренебрежительно машет рукой.              — Это для тебя в порядке вещей. А вот другой лучший друг — это... нет.              Фырканье срывается с губ Бака:              — Значит, ты ревнуешь.              — Нет! — восклицает Эдди, убирая одну руку с руля и поднимая её в знак капитуляции. — Я просто...              — …ревнуешь, — заканчивает за него Бак, кивая с поднятыми бровями, мол, да-да, я знаю.              Эдди цокает языком, затем тянется через центральную консоль и отпихивает лицо Бака в сторону, его ладонь вжимается в щёку Бака.              — Заткнись.              Движение игривое — даже нежное — и Бак уворачивается от его прикосновения, всё ещё сияя, даже когда его кожа горит от контакта.              Эдди возвращает руку на руль.              — Откуда Playboy?              — Ты спрашиваешь, чтобы найти его и убить за то, что у него тоже восемь кубиков?       — Нет...              — Выживет только один... — насмехается Бак, подражая голосу диктора ММА.              — Заткнись, ты, — фыркает Эдди, обрывая его. — Я просто... он из Теннесси?              Бак проверяет профиль.              — Да, — кивает он, плечи опускаются, когда реальность дорожного путешествия бьёт его прямо в грудь. Playboy позади них, а гостиничный номер впереди — пустой и тихий. — Да, из Теннесси.              — О. Жаль, что мы уже уехали, — говорит Эдди, звуча неподобающе радостно.              — Очень жаль, — Бак не в силах остановить скулёж, пробирающийся в его голос, и он едва успевает поймать себя прежде, чем капризно топнуть ногой. — У меня не было секса...  очень давно.              Брови Эдди хмурятся:              — Прошло, типа, три недели.              — Как я и сказал. Очень давно.              Эдди смеётся, мягко и с придыханием, и качает головой.              — Не знаю, как ты это делаешь, чувак.              Бак хмурится:              — Что делаю?              — Просто... — Эдди неопределённо жестикулирует в сторону телефона в руке Бака, где всё ещё открыт чат с Playboy, — трахаешься со случайными людьми.       — Они не случайные, — Бак закатывает глаза. — У них есть имена.              — Прозвища, — поправляет Эдди.              Бак игнорирует его:              — И... иногда мы сначала ужинаем.              — Иногда, — повторяет Эдди, выгибая бровь. — Но... не всегда?              Бак пожимает плечами.              — Нет. Не всегда. Иногда это просто перепих в туалете бара, или типа того.              Эдди давится. Машина слегка виляет на полосе, прежде чем он выравнивает её.              — Секс? В... в туалете бара? — он переводит взгляд с Бака на дорогу и обратно так быстро и часто, что Бак боится, не заработал бы он хлыстовую травму. — Как это... какая там логистика?              Рот Бака изгибается в кривой усмешке:              — О, Эдди. Мой милый, милый наивняк.              — Ну, ты... я имею в виду... — Эдди всё ещё коротит, и на мгновение Бак думает предложить ему съехать на обочину, чтобы он мог выйти из-за руля. — Секс — это так... сложно, — рационализирует он. — Там... писсуары в туалетах. И унитазы. И... грязные поверхности. Что, если кому-то понадобится раковина? — продолжает Эдди, всё больше напрягаясь. — Ты просто... ты просто делаешь это там? С парнем?              Бак с нежностью склоняет голову.              — В смысле... иногда, да, — говорит он. — В другие разы это просто минет или дрочка.              Он знает, что давит — знает, что сдержанная натура Эдди сейчас кричит — но выражение лица у Эдди слишком прекрасное, чтобы прерывать этот момент.              Каким-то образом глаза Эдди расширяются ещё больше. Его щёки теперь ярко-красные, и Бак наблюдает, как у него бьётся пульс на шее, и чувствует прилив уверенности.       Это его территория.              Эдди смотрит на него на несколько секунд дольше, чем нужно, недоверчиво, прежде чем вспомнить, что он должен следить за дорогой.              — Ты... ты позволяешь незнакомцам делать тебе минет в общественном туалете? — спрашивает он лобовое стекло, в ужасе.              — Ах, — Бак теперь чувствует другой жар, но его улыбка только ширится. — Нет.              От этого Эдди замирает. Его руки сжимаются на руле, кожа скрипит под ладонями.       — Что?              — Я не позволяю незнакомцам делать мне минет, — повторяет Бак, его голос падает на октаву. — Я делаю минет им.              — Ах! — Эдди убирает одну руку с руля, чтобы прикрыть ухо, ближайшее к Баку. — О, Боже. Ах...              — Ты спросил! — Бак смеётся и поднимает руки в знак капитуляции, глядя в окно, как мимо проносится знак Добро пожаловать в Оклахому. Он смотрит на карту на экране и видит, что у них ещё почти три часа до отеля на ночь.              — Да, — бормочет Эдди, его тон полон сожаления, рука остаётся возле лица. — Я ведь спросил, да? — он снова смотрит на Бака, его выражение — смесь недоверия и любопытства. — Так ты... тебе это на самом деле, типа... нравится?              — Нравится... — Бак замолкает, лоб морщится.              — Ну, знаешь, — Эдди неопределённо жестикулирует. — Минеты. В смысле... я знаю, что я всегда был только на... принимающей стороне, но для человека, эм, — он кашляет, — того, кто делает всю работу, они всегда казались такими интенсивными. Как... — он неловко проводит рукой по щетине. — Как-то... инвазивно.              Бак смотрит на профиль Эдди — резкую линию его носа, изгиб его губ — и думает о власти, о интимности быть тем, кто дарит такую разрядку.              Он кивает.              — О, да. Могут быть, определённо. Но... не знаю, — он пожимает плечами. — Мне это нравится. Быть... вынужденным принимать это, понимаешь? В смысле... у меня ещё и рвотного рефлекса нет, так что это облегчает...              Эдди давится собственной слюной:              — Бак!              Бак снова поднимает руки:              — Ты спросил! Опять!              — Я не спрашивал, есть ли у тебя рвотный рефлекс...              — Ты спросил, нравится ли мне это! — восклицает Бак. — Отсутствие рвотного рефлекса — одна из главных причин, почему мне это нравится!              Тяжёлая тишина наполняет машину. Эдди неловко ёрзает за рулём. Он прочищает горло, перестраиваясь, чтобы обогнать ещё одного медленного водителя.       Бак чувствует исходящее от него напряжение — смесь слишком большого количества информации и чего-то ещё, чему не может подобрать название.              Тишина затягивается.              Бак гадает, не зашёл ли он слишком далеко.              Эдди — его лучший друг. Это должно быть шуткой — лёгкая пикировка, чтобы скоротать время — но воздух в машине теперь другой. Тяжёлый.              Эдди сглатывает. Громко.              Он проводит рукой по волосам, глаза прикованы к задним фарам грузовика впереди них. Его рот открывается, затем закрывается, затем снова открывается.       Наконец…              — У тебя... у тебя правда нет рвотного рефлекса? — его голос тихий. Любопытный.       Ухмылка Бака возвращается, превращаясь теперь в нечто дикое.              — Не-а.              Ещё одна пауза, пока Эдди обдумывает этот новый факт, касающийся его лучшего друга — человека, о котором он якобы знал всё. За две минуты Эдди узнал не один, а два забавных факта об Эване Бакли.              — О, — бормочет он.              Бак делает паузу, глядя на него.              — Не знаю, почему именно этот факт тебя добил.              — Со всем остальным я знал, чего ожидать, — бормочет Эдди. — А это ощущается как... новая информация. Это... интересно, — заключает он.              — Это удобно, — поправляет его Бак, чувствуя странную гордость — потребность быть увиденным как умелый, желанный. — Делает меня очень хорошим в минетах.              Сдавленный смех прорывается из горла Эдди, легко разрезая напряжение:              — Ты очень высокого мнения о себе.              Бак пожимает плечами.              — Ага. Никто не жаловался.              — Никто и никогда не пожалуется на то, что кто-то сосёт ему член, — замечает Эдди, слегка расслабляясь и пытаясь вернуть дружескую пикировку их разговора, но его руки всё ещё до белизны сжимают руль. — Даже хреновый минет лучше, чем никакого.              Бак выгибает бровь. Вызов прямо здесь, повисает в воздухе между ними, горячий и наэлектризованный, как оголённый провод.              — Ты намекаешь, что я делаю хреновые минеты?              Эдди жуёт щёку изнутри, его взгляд на долю секунды падает на губы Бака, прежде чем вернуться к дороге.              — Не знаю, Бак. Ты мне минет никогда не делал.              Тишина, которая следует за этим, оглушительна.              Бак смотрит на свой телефон, на сообщение Playboy о том, что ему будет скучно и одиноко.              Ему не скучно. И, глядя на Эдди, он не чувствует себя одиноким.              Он в основном просто чувствует, что стоит на краю обрыва.              Бак закусывает нижнюю губу, обдумывая свои следующие слова, прежде чем нарушить тишину.              — А ты... хочешь, чтобы я сделал?              Эдди вздрагивает. Это маленькое движение, просто подёргивание плеч, сжатие челюстных мышц, но оно есть.              — Хочу, чтобы ты... что?              — Сделал тебе минет.              Эдди давится:              — Что?              Слово острое, эхом отдаётся от стёкол салона.              Сердце Бака колотится о рёбра, так громко и так быстро, что он почти уверен, Эдди его слышит. Он смотрит на приборную панель, внезапно испугавшись взглянуть на лицо Эдди.       Он зашёл слишком далеко.              Он наконец пересёк черту, и осознание того, что он, возможно, только что уничтожил свои самые важные отношения бравады ради, заставляет его живот ухнуть, а пальцы — дрожать.              Бак внутренне смеётся.              Вот так он и умрёт.              В машине Эдди.              В Оклахоме.              — В смысле... — начинает Бак, его голос срывается. Он пытается отыграть назад. — Я просто говорю. Ты так уверен, что никто не пожалуется, но... откуда тебе знать? Я просто... указываю на изъян в твоей логике.              Эдди ничего не говорит. Не отшучивается. Не говорит Баку, что он извращенец. Он просто продолжает вести, его глаза смотрят на дорогу так пристально, что Бак думает, лобовое стекло может треснуть.              Костяшки его правой руки всё ещё белеют там, где он сжимает руль, но его левая рука упала на бедро, кончики пальцев впиваются в мышцу через джинсы.              Бак тяжело сглатывает, в горле пересохло.              Скажи что-нибудь.              Пошути.              Скажи ему, что ты шутишь.              Но сказать «я шучу» не получается, потому что Бак с ужасающей ясностью осознаёт, что не шутит. Ни в малейшей степени.              — Бак, — наконец произносит Эдди. Его голос теперь ниже. Грубее. — Ты не можешь просто...  говорить такие вещи.              — Почему нет? — бравада Бака делает ещё одну жалкую, фальшивую попытку. — Мы же лучшие друзья, да? Мы говорим обо всём. Это ты спросил об этом.              — Это другое, — бормочет Эдди. Он ёрзает на сиденье, мышцы его бёдер ещё сильнее напрягаются под джинсами. — Это всё было... гипотетически.              — А может, и нет. — Бак наконец рискует бросить взгляд.              Эдди раскраснелся — не только щёки, но и вся шея, румянец исчезает под воротником его футболки. Он выглядит потрясённым, определённо, но не закрывается и не съезжает на обочину, чтобы вышвырнуть Бака из машины.              — Ты серьёзно, — говорит Эдди. Это не вопрос.              Бак обдумывает это.              Серьёзно ли он?              Он бы солгал, если бы сказал, что никогда... не думал об этом.              Бак знает много вещей об Эдди.              Знает, что Эдди делает крюк в десять миль, чтобы заехать в единственный продуктовый в их районе, где продаётся Zote, потому что «это лучшее мыло, Бак».              Знает, что Эдди говорит, что любит чёрный кофе, потому что это вдалбливали ему в армии — простота, удобство, единственный вариант, неважно — но на самом деле он тайно обожает убийственно сладкие, десятидолларовые тематические напитки, которые появляются каждое Рождество.              Знает, что каждый дождливый день Эдди беспокоит плечо, но он никогда ничего об этом не говорит и никогда не жалуется.       И знает, что Эдди ненавидит крайние куски лазаньи, но Крис и Бак любят серединку, поэтому он всегда берёт уголок без всяких возражений.              Но из всего того, что Бак знает о своём лучшем друге, единственное, чего он не знает, это… Как он выглядит, когда теряет контроль.              Он видел, как Эдди смеётся. Он видел, как Эдди плачет. Он видел, как Эдди истекает кровью.              Но он никогда не видел, как Эдди отпускает.              И эгоистично, но Бак хочет это увидеть.              Хочет увидеть все тихие, интимные части Эдди, которые лишь очень немногие люди когда-либо видели. Люди, с которыми Эдди спал — они знают об Эдди вещи, которых не знает Бак, и этот факт лежит свинцовым камнем у него в животе.              Это нечестно.              Бак хочет знать, какие звуки издаёт Эдди, когда его член у кого-то во рту.              Хочет видеть его лицо, смотреть ему в глаза, когда тот переваливается через край.              Хочет попробовать его на вкус, почувствовать, как дрожат бёдра Эдди от желания, от потребности, под его пальцами.              Бак представляет, что Эдди будет тихим. Стоическим.              Ругательство здесь, сдавленное ворчание там.              Тяжёлые, страстные выдохи и прерывистые стоны, когда он толкается вперёд, когда берёт то, что хочет, и получает то, что ему нужно.              Он будет толкаться бёдрами в рот Бака, пока его член не погрузится глубоко ему в горло. Он скажет Баку, что он такой хороший, такой идеальный. Его пальцы сожмутся в кулаки в волосах Бака.              Бак уверен в этом.              Да, Бак очень, очень серьёзно.              Бак следовал за своей Полярной звездой через всё — хорошее и плохое. Через кровь, и сирены, и пронизывающий до костей ужас видеть, как Эдди истекает перед ним кровью.              Желать его кажется безрассудством, которое Бак понимает слишком хорошо, которому Бак не смог бы противостоять, даже если бы захотел.              — Я... да. Я серьёзно, — сердцебиение Бака грохочет в ушах. — В смысле, мы застряли в этой машине, и... вождение отнимает у тебя силы, а я... ну, очевидно, я возбуждён. Это могло бы быть просто... услугой. Между друзьями.              Бак точно знает, насколько это хлипкое оправдание.              Знает, что друзья такого не делают — особенно такие друзья, как они.              Но также он видит, как грудь Эдди вздымается и опускается быстрыми, поверхностными вдохами, и часть его задаётся вопросом... а что, если?              Что, если Эдди скажет «да»?              Что, если Эдди понравится?              Что, если мысли и мечты, которые беспорядочно метались в мозгу Бака с тех пор, как он встретил Эдди в 2018 году, сбудутся?              Взгляд Эдди падает на центральную консоль, затем метается к паху Бака, затем обратно на дорогу, и Бак видит, как он обдумывает прыжок, который не уверен, что сможет совершить.              — Я никогда... у меня были только женщины, Бак, — он произносит это так, словно это недостаток, за который он пытается извиниться. Будто он виновен в преступлении, которое ни один из них не может определить. — Ты знаешь.              — Я знаю, — тихо говорит Бак, дразнящий тон исчез, и волна желания защитить накрывает его, потому что Бак всегда это делает. Видит напряжение до того, как оно лопнет. Вмешивается до того, как кто-то сломается. — Это не должно быть большим делом, Эдди. Никаких обязательств. Никакого кризиса идентичности. Просто... ты расслабляешься, а я... позабочусь об остальном.              Эдди издаёт дрожащий выдох. Тянется, потирая затылок, его пальцы напряжены.              — И ты... ты сказал, тебе это нравится? Делать это?              — Да, — шепчет Бак. — Понравится. Особенно для тебя.              Признание тяжело повисает в воздухе.              Особенно для тебя.              Это слишком честно. Выдаёт слишком много тех чувств к Полярной звезде, которые Бак пытается прятать.       Челюсть Эдди двигается, пока он размышляет. Он смотрит на GPS, затем обратно на дорогу, шоссе теперь окружено лишь тёмными деревьями и ночью Среднего Запада.              — Хорошо, — шепчет Эдди. Его голос едва ли призрак звука, но он наконец поворачивает голову, чтобы посмотреть на Бака. Его глаза тёмные и наполнены сырой, нервной энергией, от которой у Бака кружится голова. Он выглядит напуганным, но при этом... голодным. — Я тебе доверяю, Бак. Если ты серьёзно. Если ты... если ты правда не против.       Бак кивает, во рту слишком пересохло, чтобы говорить.              Он тянется, его пальцы зависают всего в дюйме над коленом Эдди, прежде чем он находит смелость положить их туда.              Эдди не уклоняется.              Вместо этого он наклоняется к прикосновению, маленькая, непроизвольная дрожь пробегает по нему.              Бак тоже дрожит.              Трудно не дрожать, когда его рука на ноге Эдди так, не платонически, не клинически, не случайно.              — Да, — обещает Бак, находя голос только потому, что видит отчаяние, борющееся с неуверенностью в глазах Эдди, и потребность успокоить его становится непреодолимой.       Эдди кивает один раз — резкое, решительное движение. Переводит внимание обратно на дорогу, его нога нажимает на педаль газа чуть сильнее. Вокруг больше нет других машин, только бесконечная полоса шоссе и стены деревьев по обе стороны.              — Хорошо, — шепчет Эдди лобовому стеклу. — Хорошо. Когда, эм... когда мы доберёмся до отеля?              Рука Бака всё ещё на колене Эдди, его большой палец поглаживает грубую джинсовую ткань.              — Мы можем подождать, — соглашается он. — Или...              Эдди смотрит на него.              — Или?              Бак пожимает плечами:              — Или... мы могли бы сделать это прямо сейчас.              Хватка Эдди на руле усиливается.              — Я не... мы не можем просто, типа, съехать на следующей зоне отдыха, Бак. Я не могу пойти в общественный туалет и сделать это. Я... я не ты.              — Я знаю, — говорит Бак, его голос падает до низкого, успокаивающего тона. Он чувствует сдвиг в воздухе — момент, когда а что, если превращается в прямо сейчас. — Нам не обязательно выходить из машины. Тебе даже не нужно ставить её на парковку.              Эдди сглатывает так громко, что Бак слышит щелчок в его горле.              — Здесь? Пока я... пока я веду?              Совесть Бака орёт.              Часть его в ужасе, что он пользуется ситуацией, но другая часть — та, что наблюдала за Эдди со стороны как лучший друг годами — воспаряет.              Он смотрит на профиль Эдди, на то, как свет приборной панели ловит резкую линию его челюсти и бешеный пульс на шее.              Бак не принуждает его.              Эдди любопытен, и это дремлющее, очень подавленное любопытство, кажется, наконец нашло выход.              — У тебя же есть круиз-контроль, да? — спрашивает Бак, его голос едва громче шёпота.       Эдди не отвечает словами. Он тянется и нажимает кнопку на руле.              Двигатель успокаивается, и машина начинает сама поддерживать скорость в семьдесят миль в час , фары легко разрезают темноту.              — Бак, — предупреждает Эдди, но это звучит скорее как мольба.              Бак отстёгивает свой ремень безопасности, резкий щелчок разъединяемого металла заставляет их обоих вздрогнуть.       Он двигается медленно, но каждый звук смещающейся ткани и скрипящей кожи десятикратно отдаётся эхом в салоне. Его рука всё ещё на колене Эдди, но глаза прикованы к его лицу, выискивая любой признак отступления.       Эдди остаётся неподвижным, глядя прямо перед собой, но его ноги слегка раздвигаются, бессознательное приглашение, от которого у Бака пересыхает во рту.              — Просто следи за дорогой, — бормочет Бак. — Я позабочусь об остальном.              Дрочка, минеты, минеты за рулём — всё это для Бака вторая натура.              Ему должно быть легко провести рукой по шву джинсов Эдди. Ему должно быть легко расстегнуть пуговицу, потянуть вниз молнию, скользнуть ладонью под пояс боксеров.              Должно быть, но это не так.              Потому что это не какой-то незнакомец, прячущийся за пошлым юзернеймом в Гриндере.              Это Эдди.              Эдди Диас. Его лучший друг. Отец. Мужчина, с которым он истекал кровью, мужчина, с которым он плакал, мужчина, который перезапустил его сердце после того, как оно замолчало на три мучительные минуты.              Когда ладонь Бака скользит выше по бедру Эдди — маленький пробный жест — медленный, тяжёлый вздох срывается с губ обоих, громкий в тишине кабины.       Мышца на ноге Эдди дёргается там, где кончики пальцев Бака впиваются в деним его джинсов. Он, однако, ничего не говорит. До тех пор, пока рука Бака не движется выше, скользя по его колену и вверх по мускулистой внутренней стороне бедра.       Пальцы Бака сжимаются, приближаясь к шву джинсов.              — Бак, — бормочет Эдди.              Рука Бака зависает у внутренней стороны его ноги.              — Эдди, — отвечает он, такой же низкий голос, такой же задыхающийся.              Он двигается снова, пальцы скользят к паху Эдди и обводят растущую твёрдость там.              И ох.              Эдди твёрдый.              Эдди... очень твёрдый.              Он втягивает воздух, нарушая тяжёлую тишину в машине.              Бак смещается, наклоняясь дальше через центральную консоль, и смотрит вверх.              Под этим углом Эдди выглядит как статуя, его лицо застыло в маске интенсивной концентрации.              Он поглаживает головку члена Эдди через джинсы, слыша резкий вдох, который следует почти сразу после. Рука Бака скользит выше, кончики пальцев касаются металлических зубцов молнии, и он бросает ещё один взгляд вверх.              — Ты в порядке? — спрашивает Бак.              — Просто... — голос Эдди напряжён. Его глаза отрываются от дороги достаточно надолго, чтобы взгляд упал на Бака. Он так близко. Бак никогда раньше не был к нему так близко. Достаточно близко, чтобы сосчитать каждую ресничку Эдди. Достаточно близко, чтобы увидеть зелёные и золотые крапинки в его радужках в свете приборной панели. — Просто сделай это, пока я не передумал.              Бак облизывает губы, сглатывая, даже когда во рту пересыхает.              Он тянется к пуговице джинсов Эдди.              Его пальцы дрожат, что нелепо, учитывая, сколько раз он делал это с людьми, которые ему даже не нравились, но это Эдди. Это мужчина, который каждый день держит его жизнь в своих руках. И Бак не может всё испортить.              Эдди всё ещё упрямо смотрит вперёд. Челюсть сжата. Глаза прикованы к шоссе. Руки с побелевшими костяшками обхватывают руль.              Когда молния с шорохом открывается, Эдди издаёт долгий, дрожащий выдох, его голова откидывается на подголовник.              — Смотри на дорогу, — нежно поддразнивает Бак, хотя его собственное сердце готово выпрыгнуть из груди.              Пальцы Эдди сгибаются на руле, но он ничего не говорит.              Бак спускает его ширинку, и Эдди приподнимает бёдра, давая Баку ровно столько пространства, чтобы стянуть его джинсы и боксеры и освободить член.       Когда он наконец выскальзывает из-под ткани, это зрелище заставляет дыхание Бака сбиться.              Эдди не просто слегка твёрдый. Он каменный — красный, ноющий и тяжёлый — и это последнее подтверждение, нужное Баку.              Эдди хотел этого. Он думал об этом.              И доказательство прямо здесь, в дюймах от губ Бака.              Бак наклоняется. Запах Эдди — пьянящий, мускусный, откровенно опьяняющий — наполняет его чувства, и это, в сочетании с жаром, исходящим от кожи Эдди, заставляет его вздрогнуть.              Бак размыкает губы, головка члена Эдди менее чем в сантиметре от его языка.       Он дышит вокруг неё, его дыхание горячее и влажное, но не сокращает дистанцию.       Он хочет насладиться этим моментом — ужасом, трепетом, той самой секундой, когда мир меняется.              Он собирается взять член Эдди Диаса в рот в первый и, возможно, последний раз.       Что бы ни случилось — разрушит ли это дружбу, превратится ли в нечто большее, заговорят ли они об этом когда-нибудь снова — следующие несколько минут будут лучшими в жизни Бака.              Он имел в виду то, что сказал о своём отсутствии рвотного рефлекса, и вспоминает чувство, сопровождавшее это признание — браваду, дикую гордость.       Бак решает, прямо сейчас, доказать каждое своё слово.              Машина кренится влево, когда самообладание и концентрация Эдди дают сбой.       Он возвращает её в центр с ругательством, член всё ещё гордо стоит по стойке смирно, нетронутый.              — Чёрт, — бормочет он. Голос напряжён от нетерпения. — Бак...              Бак не ждёт, пока он закончит.              Он начинает медленно, пропуская лишь самую головку между губ, обводя языком так, как он знает, заставит пальцы на ногах Эдди поджаться.              Эдди большой. Чертовски больше всех, к кому Бак привык, особенно под этим углом, растянувшись поперёк консоли с его членом, запихнутым в рот Бака, но Бак живёт ради этого.              И Бак был прав.              Это лучший момент в его жизни.              Это не хорошо. Даже не великолепно.              Это идеально.              Это умопомрачительно.              Это всё, о чём Бак думал, и даже больше.              Гладкий, твёрдый, горячий.              Солёный, сладкий, пьянящий.              Над ним Эдди издаёт звук, который наполовину всхлип, наполовину рычание. Его левая рука остаётся на руле, но правая находит путь к волосам Бака, пальцы впиваются в его кудри отчаянной, сильной хваткой.              — О, Боже, — шипит Эдди. — Бак... тише. Тише...              Бак игнорирует его слабый протест, скользя вниз до конца одним движением и подтверждая своё слово — с пылом принимая вызов. Он чувствует растяжение — знакомое давление, опускающееся в горло — принимая всего Эдди без единого рвотного позыва, и он наслаждается этим.              Он хочет, чтобы это было инвазивно.              Он хочет, чтобы Эдди почувствовал каждый сантиметр контакта, чтобы потерял эту сдержанную, солдатскую выдержку, пока не останется ничего, кроме этого.              Этой бесстыдной, похотливой, раскованной версии его.              Машина слегка виляет вправо, пересекая виброполосу с сотрясающей вибрацией, которая дребезжит внутри салона.              Это сигнал к пробуждению, но он не останавливает никого из них. Если уж на то пошло, это, кажется, толкает Эдди дальше за край. Его дыхание теперь рваное, неровное, звук человека, проигрывающего битву с собственной сдержанностью.              Бак поднимается, скользя ртом по длине Эдди, и отпускает его с тугим маленьким  чпок. Слюна тянется от его нижней губы к головке члена, блестя в свете приборной панели.       — Расслабься, — бормочет Бак напротив него.              Он высовывает язык, лижет кончик члена крошечными, мягкими движениями, пока тихий скулёж не вырывается из груди Эдди. Его бёдра дёргаются. Он вцепляется в руль так сильно, что кожа начинает скрипеть.              — Я... я пытаюсь, — задыхается Эдди. Его бёдра снова толкаются вверх, инстинктивное движение навстречу рту Бака, и рука в волосах Бака тянет сильнее, направляя его, призывая снова прижаться губами и найти ритм, немая мольба о большем, наконец, громче, чем страх пересечь черту.              Бак делает паузу, борясь с нежным давлением Эдди. Он дышит у головки набухшего члена и обхватывает основание кулаком, чтобы держать его ровно, прямо перед своим языком.              Эдди снова ругается, отчаянно и тщетно пытаясь толкнуться в рот Бака. Предэякулят выступает на кончике его члена и капает на верхнюю часть кулака Бака.              — Старайся лучше, — говорит Бак, его голос низкий от вызова.              Эдди ворчит — раздражённый, возбуждённый или, возможно, и то, и другое — и толкает бёдра вперёд с чуть большим отчаянием на этот раз.              Бак позволяет, проводя ещё одну полоску языком вверх по стволу.              Эдди стонет в ответ, и Бак улыбается ему в кожу, с нажимом обводя языком головку, слизывая беспорядок и снова впускает его между губ. Заглатывает его в один приём, удерживая у основания горла несколько долгих, затяжных секунд.              — Тише, — задыхается Эдди, член пульсирует между щёк Бака. — Тише, малыш... тише.              Бак замирает, член Эдди всё ещё глубоко в его горле.              Малыш.              Это срывается так легко, так греховно, что Бак не уверен, знает ли Эдди, что вообще сказал. Но затем его пальцы ослабевают на волосах Бака, а живот напрягается.              — Я... — начинает он, выворачиваясь из-под рта Бака. — Прости, не знаю, откуда это взялось...              Бак игнорирует его — подпитываемый ласковым обращением, тем фактом, что Эдди так далеко зашёл, так потерян в море удовольствия, что даже не может контролировать свои слова — и втягивает щёки.              Он принимает Эдди так глубоко, как может, до самого основания, пока его губы не касаются паха. Его горло горит, и член Эдди пульсирует у него во рту, горячий и толстый, и бархатисто-мягкий.       Он такой большой.              Он слишком большой.              Он слишком, блять, большой для этого трюка, но Бак полон решимости.              Бак закрывает глаза, полностью сосредоточившись на ощущениях и звуках, которые издаёт Эдди — беспорядочные, нескоординированные вздохи человека, который никогда не позволял так о себе заботиться.              Это лучше, чем быть одному в гостиничном номере.              Это лучше, чем говорить с незнакомцем, прячущимся за экраном.              Это самое опасное, самое прекрасное, что Бак когда-либо делал.              Одна из рук Эдди слетает с руля. Бак слышит, как она ударяется о стекло.              — Блять, — стонет он. — Чёрт... возьми. Ты, блять... так хорош. Медленно. Блять... малыш, медленнее.              Бак ухмыляется, но на этот раз слушается и замедляется.              В основном потому, что ему нравится мучить его, но также потому, что у них ещё два часа до Оклахома-Сити, и Бак считает, что Эдди может пострадать ещё немного подольше.              Он поднимается, голова лениво двигается, и он держит Эдди в задней части горла, тихо мыча и игнорируя то, как его собственный член болезненно упирается в молнию джинсов.              Дыхание Эдди выравнивается, совсем чуть-чуть, и Бак может сказать, когда Эдди отрывает взгляд от дороги, чтобы посмотреть на него, обхватившего губами его член, потому что машина опасно кренится к разделительной полосе.              Наверное, он выруливает с края пропасти раз пятый за пять минут.              — Бак, это... опасно, — выдавливает он. — Мы тут... блять, малыш... убьёмся нахер.              Бак отрывает рот от члена Эдди, глядя с ухмылкой, как глаза Эдди отрываются от дороги и закатываются к небу.              — Я могу остановиться, — предлагает Бак.              Резкое ворчание. Бёдра Эдди ловят рот Бака.              — Думаю, я лучше умру, — твёрдо говорит Эдди, замолкая со стоном, когда Бак снова берёт его в рот.              Баку нравится некоторое время держать его на грани, но затем он чувствует, как машина замедляется до того, что, как Бак предполагает, является минимальной скоростью, и слышит, как пальцы Эдди стучат, стучат по рулю.              — Коп, — бормочет он. — Не поднимай голову.              Бака разрывает смех.              Он пытается отстраниться — отдёрнуть голову, вернуться на своё сиденье — но рука в его волосах сжимается крепче, грациозно балансируя на грани удовольствия и боли. Хватка Эдди жёсткая, бескомпромиссная, удерживает голову Бака на месте, так что его рот остаётся плотно сомкнутым вокруг его члена.       — Что я только что сказал? — цедит Эдди.              — Ты придурок, — пытается нежно пробормотать Бак, но с членом Эдди во рту выходит сдавленное хммф.              Рука Эдди ослабевает в его волосах, собственнически сжимая его затылок и заставляя его рот двигаться вниз, затем вверх, затем снова вниз.              Пульс Бака учащается, член напрягается и ноет между ног. Он наполовину ожидает услышать вой сирен, увидеть вспышку синего и красного, каждый неглубокий толчок бёдер Эдди в его рот ощущается как авантюра.       Бак полностью осознаёт свою власть в этот момент.              Он чувствует, как прыгают квадрицепсы Эдди под его руками, как его пальцы практически оставляют синяки на коже головы Бака.              Это Эдди Диас, который обычно держит всё в аккуратной, упорядоченной коробке — солдат, отец, пожарный.              Но здесь, внизу, уткнувшись головой в пах Эдди, Бак тот, кто задаёт тон.              — Так хорошо, малыш, — невнятно произносит Эдди. Его взгляд устремлён на лобовое стекло, на дорогу. — Такой прекрасный рот.              Бак кивает или пытается. Это довольно бесполезно, когда рука Эдди ограничивает его движения.       Коп, должно быть, проезжает мимо, потому что Эдди выдыхает с облегчением, и машина снова набирает скорость. Его рука ложится плашмя на голову Бака, уютно устроившись в его кудрях.              — Он уехал, — говорит он так буднично, что у Бака подкашиваются ноги.              Он решает, что небольшая расплата никому не повредит, скользя глубоко на член Эдди и оставаясь там, поддерживая ровное, карающее давление.              Голова Эдди мечется на подголовнике:              — Бак... подожди, я...              Бак не ждёт.              Он мычит, низкой вибрацией, которую, как он знает, Эдди чувствует до мозга костей, и смотрит вверх. Зрелище перед ним опьяняет.       Глаза Эдди плотно зажмурены, его лицо искажено чистым, неподдельным удовольствием. Левая рука до белизны сжимает руль, но машина снова начинает дрейфовать.              — Смотри на дорогу, Эдди, — бормочет Бак, отстраняясь ровно настолько, чтобы говорить, его голос густой и тёмный.              — Я не могу, — задыхается Эдди, даже когда заставляет себя открыть глаза, слова ломаются в его горле. — Я не могу... сосредоточиться. Ты... ты слишком хорош в этом.       — Я же говорил, — говорит Бак, с дикой искрой в глазах. Он тянется вверх, его большой палец цепляет каплю влаги на кончике члена Эдди, прежде чем он снова берёт его в рот.              Он увеличивает темп, используя одну руку, чтобы удерживать бёдра Эдди, пока ритм становится бешеным.              Эдди полностью во власти Бака, издавая теперь маленькие, хныкающие звуки — звуки, которые Бак никогда не слышал от него за все годы их знакомства, полная и абсолютная капитуляция перед удовольствием.              — Бак, стоп. Нет... нет, подожди, не останавливайся, — умоляет Эдди, его бёдра начинают толкаться вверх в отчаянном, нескоординированном поиске трения. — Я сейчас... я уже близко. Я... очень близко.              Бак знает.              Он чувствует, как напряжение в теле Эдди достигает точки, и его дыхание учащается. Бак сжимает свой член через джинсы свободной рукой, толкаясь навстречу боли, отчаянно желая подарить Эдди самый сногсшибательный, самый умопомрачительный оргазм, который тот когда-либо испытывал.              Он хочет, чтобы Эдди полностью потерял контроль.              Он хочет, чтобы Эдди запомнил эту поездку на всю оставшуюся жизнь.              Рука Эдди в волосах Бака внезапно обмякает, падает на бок, когда он сдаётся в попытках направлять ритм. Он просто принимает это теперь, его тело дрожит от усилия оставаться в вертикальном положении на водительском сиденье, пока Бак энергично кивает головой вперёд-назад.              Влажные звуки члена Эдди, скользящего в горле, клок клок клок, когда Бак заглатывает его с лёгкостью, наполняют салон, непристойные и вульгарные.               — Бак... пожалуйста...              Бак использует язык, чтобы пройтись по чувствительной нижней стороне, и это последняя капля.              Эдди тяжело дышит. Изломанный стон срывается с его губ.              Затем всё его тело каменеет.              Он издаёт громкий, сдавленный крик… звук чистого освобождения, который эхом отдаётся от стёкол. Его бёдра толкаются вверх в последний раз, и Бак принимает каждую каплю спермы, что проливается мимо его губ, отказываясь отпускать, отказываясь позволить Эдди отстраниться, жадный и отчаянный поглотить каждую последнюю каплю.              Машина виляет — не ленивый дрейф на этот раз, а настоящий, опасный рывок вправо.              Рука Эдди слепо шарит по рулю, его пальцы дрожат так сильно, что он едва может ухватить кожу. Ему удаётся выровнять машину как раз в тот момент, когда афтершоки его кульминации начинают затихать.              Он тяжело дышит, грудь вздымается, голова безвольно склоняется набок, пока он смотрит в лобовое стекло на проносящиеся мимо деревья. Его рука, однако, остаётся твёрдо прижатой к затылку Бака, удерживая его. Держа его там.              Бак слегка отстраняется, но не поднимается. Он остаётся растянувшимся на консоли, голова на коленях Эдди, рот полон его спермы. Немного вытекает по его подбородку, и это грязно — это абсолютно грязно — но Бак не думает дважды.       Он просто делает это — держит её во рту, позволяя капать с подбородка — потому что этого хочет Эдди. Потому что этого хочет Бак.              Наконец, хватка Эдди ослабевает, и Бак выскальзывает с его коленей, откидываясь обратно на своё сиденье и сглатывая.       Эдди выглядит разгромленным. Его волосы в беспорядке, футболка помята, а глаза затуманены смесью шока и неверия. Он выглядит так, словно только что пережил аварию, но он отрывает взгляд от дороги достаточно надолго, чтобы посмотреть, как Бак сглатывает.              Эдди убирает одну руку с руля и тянется, проводя большим пальцем по беспорядку на подбородке Бака.              Бак краснеет.              — Что думаешь? — невнятно произносит он, голос хриплый. — Это был... хреновый минет?              — Нет, — немедленно выдыхает Эдди. — Блять. Нет. Господи, Бак.              — Хм, — мычит Бак, довольный и гордый. — Ты... в порядке? — спрашивает он, уже мягче, дикая энергия уступает место искреннему беспокойству.              Эдди долго не отвечает. Он просто смотрит на дорогу, руки всё ещё держат руль. Наконец он долго, медленный выдыхает.              — Я думаю... — начинает Эдди, затем останавливается, морщась, будто слова царапают ему горло. Но всё равно выплёвывает их: — Это ощущается как то, что я уже должен был понять, — признаёт он. — И я ненавижу, что не понял. Но... кажется, я гей.              Он больше ничего не говорит.              Он не смотрит на Бака.              Он просто ведёт, круиз-контроль всё ещё гудит, ночь Оклахомы всё ещё бесконечно простирается перед ними.              И Бак хотел бы отметить, что удивлён.              

***

             Два часа спустя Бак стоит у стойки регистрации, руки глубоко засунуты в карманы, чтобы скрыть то, как его пальцы всё ещё подрагивают.              Рядом с ним Эдди — откровение.              Он был относительно тихим всю оставшуюся часть пути, но это не было неловко или с сожалением.              Он просто... размышлял. Его рука нашла руку Бака почти сразу после... инцидента, и он держал её, пока ему не понадобилось переключить передачу на парковку, когда они добрались до отеля, хватка крепкая и непоколебимая, как будто Бак был его единственным спасательным кругом.              А потом они припарковались, и Эдди сидел там секунду, руки всё ещё на руле.              — Ладно, — сказал он, наконец нарушая тишину. — Итак. Да. Я очень гей. И... — он неопределённо жестикулирует между ними, — это случилось.              И Бак просто кивнул.              — Ты гей. И это случилось, — пауза, а затем он добавил: — Мне кажется, нам нужно выпить.              А теперь...              Теперь Эдди сияет. Сдержанный солдат исчез, сменившись человеком, который выглядит так, будто только что проснулся от лучшего сна в своей жизни.              Его глаза яркие, с лёгким стеклянным блеском, который, как Бак знает, является чистым дофамином, и румянец всё ещё не полностью сошёл с его щёк.              Портье, уставшая женщина в выцветшем жилете, стучит по клавиатуре, не поднимая глаз.       — Бронь на...              — Диас и Бакли, — говорит Бак, его голос слишком громкий в тихом лобби.              — Хорошо, — бубнит она, вытаскивая две ключ-карты из ящика. — Два стандартных кинг-сайза, смежные номера, как просили. И предоставьте пожалуйста удостоверение личности и кредитную карту для...              — Вообще-то, — прерывает Эдди.              Бак замирает. Его сердце, которое только начало успокаиваться, снова пускается в бешеный галоп. Он смотрит на Эдди и видит, что Эдди уже смотрит на него.              Его глаза манящие, игривая, дерзкая ухмылка трогает уголки рта. Это самое Баковское выражение, которое он когда-либо видел на лице Эдди — открытое, безрассудное и совершенно уверенное — и Бак не может отвести взгляд.              — Думаю, нам нужен только один, — говорит Эдди.              Портье делает паузу, её палец зависает над клавишей «Ввод». Она переводит взгляд между ними, затем на две ключ-карты, затем обратно на Эдди.              — Один номер? Вы уверены? В брони два.              — Да, один — то, что нужно, — подтверждает Эдди, его голос ровный и тёплый. Он не смотрит на портье. Он держит взгляд на Баке, его зрачки расширены.              Рот Бака слегка приоткрывается.              Он тот, кто обычно давит. Он тот, кто флиртует, и подкалывает, и испытывает границы.              Но вот Эдди Диас, мужчина, который зависал над логистикой секса в туалете бара два часа назад, захлопывает дверь для любой возможности вернуться к норме.              — Один номер, — бормочет портье, проводя одну ключ-карту и передавая её им. — Кровать кинг-сайз. Номер 305. Лифты вниз по коридору налево.              Бак тянется за ключ-картой, засовывая её в карман, и когда они отворачиваются от стойки, рука Эдди ложится на его поясницу — не случайное прикосновение, а собственническое, заземляющее.              Тут Бак понимает, что он не единственный, кому понравилась динамика власти в машине.              Эдди, возможно, на мгновение потерял контроль, но он явно решил, что ему нравится  именно то, куда его вёл Бак.              — Ты вдруг очень уверен в себе, — бормочет Бак, когда они подходят к лифту.       Он знает, что Эдди никогда не принимает решения легкомысленно — не в том, что может иметь последствия.              Не в том, что может изменить форму его жизни.              Эдди нажимает кнопку, звонок эхом раздаётся в пустом коридоре.              Они заходят внутрь, когда двери открываются, сумки в руках, и Эдди поворачивается к Баку, прижимая его к стене лифта ещё до того, как двери закрываются.              — У меня было два часа, чтобы подумать об этом, — говорит он, его голос вибрирует у уха Бака. — И я думаю, тебе ещё многое нужно мне доказать, Бакли.