Мой маленький полицейский)

Такемичи Ханагаки был рождён слишком маленьким. В школе его дразнили «Хана-куколка» – за рост сто шестьдесят три, за тонкие запястья, за лицо, которое в двадцать шесть всё ещё путали с лицом старшеклассницы. Даже форма сидела на нём мешковато, хотя брали самый маленький размер. Чифую, его напарник, однажды сказал: «Тебя ветром сдует, если не держаться за перила». Хината, его бывшая (или не бывшая? они так и не поняли), любила обнимать его сзади и класть подбородок на макушку. – Ты удобный, как плюшевый, – говорила она. Такемичи не обижался. Он знал, что хрупок. Знал, что в драке ему не выстоять, что пистолет он носит с отвращением, что его главное оружие – голос, который просит, уговаривает, увещевает. «Пожалуйста, сдайтесь, я не хочу никому делать больно». И это работало – на мелких воришках и пьяных дебоширах. Но не на Манджиро Сано. --- Флешбек: пятнадцать лет Тот переулок пах мочой и ржавчиной. Такемичи возвращался из школы, нёс молоко для бабушки. Увидел троих здоровых мужиков, избивающих подростка. Светлые волосы в грязи, разбитая губа, но главное – глаза. Пустые. Мёртвые. И вдруг – искра, когда мальчишка заметил Такемичи. – Смотрите, – прошептал тот, не обращаясь к мужикам. – Ангел пришёл. Голос – низкий, взрослый, с хрипотцой. Такемичи замер. Ему захотелось убежать, но ноги не слушались. Потому что в этом взгляде было не отчаяние – было любопытство. Любопытство хищника, который внезапно нашёл новую игрушку. Такемичи выкрикнул что-то про полицию, ударил пакетом молока ближайшего мужика, побежал. И на бегу краем глаза увидел, как мальчишка с разбитым лицом улыбается. Широко. Счастливо. Страшно. Он запомнил эту улыбку на всю жизнь. --- Настоящее: двадцать шесть Всё началось с мелочей. Такемичи возвращался домой и чувствовал на затылке чей-то взгляд. В его шкафчике в раздевалке пропадали носки – только носки, ничего ценного. Потом нашли в кармане его куртки чужой платок, надушенный вишнёвым табаком. – У тебя враг или поклонник? – спросил Чифую. – Не знаю. Он врал. Он знал. Просто не хотел верить. Потом появились они. Трое. Первого Такемичи заметил в кофейне, куда заходил каждое утро. Высокий, с длинными розовыми волосами и шрамами на губе. Он сидел в углу, не пил кофе, просто смотрел. Когда Такемичи обернулся, парень поднял руку и помахал ему – медленно, пальцами, как кошке. Санзу Харучиё. Такемичи потом узнал его по ориентировке. Шестёрка Бонтена. Правая рука Сано. Второй появился у участка на закате. Короткие фиолетовые волосы, резкие черты лица, опасная улыбка. Ран Хайтани. Он прислонился к стене, сунул руки в карманы и просто стоял, глядя, как Такемичи запирает дверь. – Домой? – спросил вдруг Ран. – Проводить? – Н-нет, спасибо. – Хозяин расстроится, если с тобой что-то случится. Ран ушёл, усмехнувшись. Такемичи бежал домой, спотыкаясь, и всю дорогу чувствовал спиной, что за ним следят. Третий, Риндо, был самым незаметным – и самым пугающим. Потому что Такемичи понимал: если видит двоих, третий где-то рядом, скрытый. Он просыпался ночью от ощущения чужого присутствия. Выходил на балкон – никого. Возвращался в постель – и подушка пахла чужим табаком. Однажды он нашёл на столе фотографию. Свою. Сделанную через окно его спальни. Он спал, поджав колени к груди, как ребёнок. На обороте было написано: «Ты такой милый, когда спишь. М». Такемичи не спал три ночи. Потом позвонил Чифую. – Я хочу перевод. – Из-за сталкера? – Да. – Ты знаешь, кто это? Такемичи молчал. Потом сказал: – Манджиро Сано. Чифую долго молчал в трубку. Потом выдохнул: – Мы не можем его арестовать. У него всё куплено. Ты… ты просто прячься. Я попробую нанять охрану. Охрана не помогла. На третью ночь они исчезли – просто перестали выходить на связь. Утром Такемичи нашёл их удостоверения в своём почтовом ящике. Все до одного. Он понял, что бежать некуда. --- Это случилось в четверг. Такемичи возвращался из прачечной, нёс корзину с бельём. Внезапно – чёрный фургон, визг тормозов, двое в масках. Он не успел закричать. Очнулся в незнакомой комнате. Огромная кровать, шёлковые простыни, приглушённый свет. Его запястья были привязаны к изголовью мягкими лентами – не больно, но надёжно. Форму с него сняли, оставив в одной тонкой майке и трусах. Комната пахла вишнёвым табаком. – Проснулся? – Голос из темноты. Низкий, мурлыкающий. Майки вышел из тени. Он был красив – болезненно, неправильно красив. Длинные светлые волосы распущены, чёрный халат на голое тело, на груди – татуировка дракона, которая шевелилась при каждом вдохе. Глаза – пустые, холодные, и в них – та самая искра. Пятнадцать лет спустя. – Ты… – прошептал Такемичи. Голос сел от страха. – Отпусти. – Не отпущу, – Майки сел на край кровати, медленно, плавно, как хищник перед прыжком. – Я ждал этого момента пятнадцать лет, Такемичи. Ты даже не представляешь, как я ждал. Он протянул руку и коснулся щеки Такемичи. Пальцы были прохладными, но сам жест – почти нежным. Такемичи дёрнулся, но ленты держали крепко. – Не трогай. – А я буду трогать. – Майки провёл пальцем по скуле, спустился к шее, к ключице, выглядывающей из широкого ворота майки. – Ты такой маленький. Такой хрупкий. Когда я увидел тебя тогда в переулке, я подумал: «Его можно раздавить одной рукой». Но ты не сломался. Ты ударил того мужика пакетом молока. Ты был смешным и прекрасным. – Он наклонился ближе, дыша в губы. – Я захотел тебя сразу. По-плохому. По-настоящему. Такемичи закрыл глаза. Он чувствовал запах – вишня, табак, что-то острое, мужское. Чувствовал тепло тела Майки через тонкую простыню. И, к своему ужасу, чувствовал, как его собственное тело предаёт его – сердце колотится не только от страха. – Ты болен, – выдохнул он. – Да, – счастливо согласился Майки. – Тобой. Он поцеловал Такемичи. Грубо, жадно, впиваясь в губы, почти кусая. Такемичи замер, не отвечая, не дыша. А когда Майки отстранился, на его губе осталась капелька крови – прикусил. – Вкусный, – констатировал Майки, облизываясь. – Как и думал. Он откинулся на подушки, продолжая рассматривать Такемичи. Тот лежал связанный, в одной майке, дрожащий – и знал, что выглядит жалко. Нежный, маленький, беззащитный. Игрушка в руках психопата. – Твои подчинённые… – прошептал Такемичи, пытаясь отвлечь. – Санзу, Ран, Риндо… Они знают, что ты… – Что я сплю с куклой? – Майки усмехнулся. – Они знают, что я хочу с тобой делать. Иногда я позволяю им смотреть. Они завидуют, Такемичи. Ты даже не представляешь, как сильно они завидуют. Такемичи передёрнуло. – Не смей. – Не смею? – Майки наклонился, прижался всем телом, вжимая Такемичи в матрас. Одно движение бёдер – и тот почувствовал, насколько Майки возбуждён. – Сейчас я смею всё. Ты мой. Ты всегда был моим, просто не знал этого. Он спустил лямку майки с плеча Такемичи, обнажая бледную кожу. Провёл носом по ключице, вдохнул. Потом лизнул – длинно, влажно, от шеи до ямочки между ключицами. – Остановись… – голос Такемичи сорвался на всхлип. Не от боли. От странного, пугающего удовольствия, которое разливалось по телу. Он ненавидел себя за это. – Не остановлюсь, – прошептал Майки в кожу. – Я только начал. Он стянул майку полностью. Такемичи остался в одних трусах – худой, почти прозрачный в темноте, с острыми ключицами и впалым животом. Майки замер, рассматривая его. Взгляд – голодный, безумный, одержимый. – Боже, – прошептал он. – Ты прекрасен. Как фарфоровая кукла. Я боюсь тебя сломать. Но, наверное, сломаю. Такемичи не ответил. Он смотрел в потолок, чувствуя, как пальцы Майки блуждают по его телу – по рёбрам, по животу, ниже, по краю трусов. Он не мог сопротивляться. Он хотел сопротивляться. Но внутри, где-то глубоко, шевелилось что-то тёмное – и ему становилось всё труднее не застонать. – Ты уже мокрый, – констатировал Майки, коснувшись ткани между ног. – Мой маленький полицейский, который всё время говорит «нет», а тело говорит «да». – Он улыбнулся – той самой страшной улыбкой, что Такемичи запомнил навсегда. – Я сделаю тебя своим. И ты будешь благодарить меня. Он развязал ленты – внезапно, легко. Такемичи мог бы ударить, убежать, позвать на помощь. Но он лежал, глядя в пустые глаза, и не шевелился. Потому что знал: бежать некуда. Потому что часть его не хотела бежать. – Я ненавижу тебя, – сказал он тихо. – Ложь, – ответил Майки, беря его за подбородок. – Ты боишься, что любишь. Но это пройдёт. Я научу тебя правильно любить. Майки раздел его медленно, почти ритуально. Снял трусы, раздвинул колени, лёг сверху. Кожа к коже – прохладная и горячая одновременно. Такемичи зажмурился, когда почувствовал чужую эрекцию у своего бедра. – Открой глаза, – приказал Майки. – Ты будешь смотреть на меня. Всё время смотреть. Такемичи открыл. В тёмных глазах отражался его страх – и его желание. И он понял, что уже не сможет притворяться. – Пожалуйста, – прошептал он. Но что именно просил – остановиться или продолжать – он не знал сам. Майки поцеловал его снова, мягче, почти нежно. И прошептал в губы: – Не бойся. Я буду бережным. Я не хочу ломать свою игрушку слишком быстро. У нас впереди целая жизнь. Он вошёл в него медленно, давая привыкнуть. Такемичи вскрикнул – от боли, от неожиданности, от того, как полно и правильно вдруг стало внутри. Бёдра Майки двигались плавно, задавая ритм. Он смотрел на Такемичи не отрываясь – и в этом взгляде было всё: власть, нежность, безумие и одержимость. Такемичи, маленький и хрупкий, цеплялся за простыни и чувствовал, как мир рушится. Он больше не полицейский. Он не знает, кто он. Может быть, кукла. Может быть, любовь. Может быть, просто игрушка в руках психопата, который ждал его пятнадцать лет. Он кончил первым – без прикосновения к себе, от одних толчков внутри. И в этот момент Майки улыбнулся – широко, счастливо, страшно – и прошептал: – Теперь ты мой. Навсегда. --- Утром Такемичи проснулся в той же постели. Один. Чистый, в новой пижаме, без следов насилия, кроме сладкой боли внизу живота. На тумбочке стоял маття-латте, тёплый, и записка: «Я отпускаю тебя, мой маленький полицейский. Но ты вернёшься. Ты всегда возвращаешься». Ниже – адрес. И приписка: «Жду через три дня. Приходи голодным. И не бери оружие – я всё равно отниму». Такемичи сидел на кровати, прижимая стакан к груди, и плакал. Не от страха – от опустошения и странного облегчения. Он знал, что пойдёт. Знал, что не сможет не пойти. Потому что Майки сломал в нём что-то – или, может быть, собрал то, что было сломано всегда. Чифую нашёл его на пороге участка через два часа. Потухшие глаза, застывшее лицо. – Такемичи? – напарник схватил его за плечи. – Что с тобой? Где ты был? – Нигде, – ответил Такемичи. – Ничего не случилось. Он солгал. И Чифую это понял. Но Такемичи больше не хотел спасаться. Потому что то, от чего бежишь, догоняет всегда. А Манджиро Сано умеет ждать. Через три дня в участок пришла коробка. Внутри – форма Такемичи, выглаженная, на вешалке. И записка от руки: «Ты опоздал на два часа. Я не сержусь. Сегодня в семь. Тот же адрес. Не заставляй меня посылать за тобой Риндо. Он может быть груб». Такемичи убрал записку в карман. Взял маття-латте. Вышел на улицу – и увидел на другой стороне дороги чёрный автомобиль без номеров. Из тонированного стекла на него смотрели трое: Санзу, Ран, Риндо. Ран помахал рукой – медленно, пальцами, как кошке. Такемичи не побежал. Он просто стоял и смотрел, как разбивается его жизнь. А внутри, где-то глубоко, шевелилось тёмное, запретное: он ждал этого с того самого переулка. Просто не хотел признаваться. Он пересёк дорогу. Открыл дверцу автомобиля. Сел внутрь. – Привет, – сказал он. – Привет, – ответил Майки с заднего сиденья. И улыбнулся. Дверь захлопнулась. Машина уехала. Чифую, стоявший у окна участка, выронил кружку.