С новосельем!

      Холодный ветер пробирает до самых костей, когда Самаэль вставляет ключ в замочную скважину.       Пальцы дрожат, слегка побаливают. На улице стоит ноябрь, но по ощущениям — ледниковый период во плоти, разве что без снега.       А ещё в сердце закралось какое-то дурное предчувствие. Ну, и бред. Из-за чего ещё «дурное предчувствие»? Радоваться должен — новый дом, и, кажется, новая жизнь. Для бедного студента из художественного вуза, лишённого поддержки богатых родителей, подобное не то, что везение, а целый джекпот.       Дверь наконец поддаётся с тяжёлым и неохотным скрипом.       Самаэль морщится: честное слово, будто сама квартира не хочет его впускать, и намекает ему уйти по добру, по здорову. Ага, сейчас.       Будто ему теперь есть, куда идти.       Парень толкает плечом, и дверь наконец открывается. В нос сразу ударяет запах.       Морнингстар с трудом удерживается от того, чтобы не зажать нос ладонями: сырость, пыль — это ещё ладно, можно как-то пережить. В студенческом общежитии и не такое видели.       Но к ним примешивается что-то сладковатое, тошнотворное, как в комнате, где слишком долго простояли увядшие цветы. Или гнили трупы.       Самаэль кривится, но всё равно переступает порог. Ну, пахнет неприятно, и что? Не съедет же он обратно в общагу из-за какого-то там запаха? Проветрить хорошенько, и красота!       Внутри оказывается темно. Хоть глаза закрывай, хоть открывай — парень впервые встречается с такой темнотой. По позвоночнику скользит лёгкий ветер, словно чьё-то мимолётное касание, и кожа покрывается мурашками.       Ну, и жуть.       Окна занавешены старыми плотными шторами. Самаэль щёлкает выключателем, и лампочка под потолком загорается не сразу — сначала мигает, снова гаснет, потом опять мигает, будто раздумывая, стоит ли вообще работать. Парень задерживает дыхание, сам не зная почему. Наконец свет загорается — тусклый, желтоватый, но живой.       М-да, с проводкой надо будет разобраться...       Квартира досталась ему от бабушки, которую он никогда даже в лицо не видел. Какая-то дальняя родственница по материнской линии — Самаэль даже не сразу вспомнил её имя, когда ему позвонили из нотариальной конторы.       Старуха просто исчезла год назад. Вышла из дома, пошла, кажется, в магазин за хлебом — и не вернулась. Ни тела, ни следов, ничего. Её объявили пропавшей без вести, а квартиру — единственную ценность, которая у неё была — передали ему.       Почему не старшим Морнингстарам, спросите вы? А Самаэль сам понятия не имеет. Кажется, из-за того, что старушка в завещании указала именно внуков, и не важно, каких именно. Наверняка, если бы знала, какой её единственный внучок раздолбай, но не стала бы спешить с такими решениями.       «Ну хоть какое-то везение, — думает Самаэль, оглядываясь по сторонам. — Хоть раз в жизни повезло».       Жить всё равно негде. Руководство общежития то и дело старалось выпереть из своих чертогов студентов, особенно если те достигли старших курсов. Но и Самаэлю общество вечного шума, соседей пьяниц и барабанщиков и тонких стен тоже надоело до чёртиков.       Денег на съём нормальной квартиры, естественно, не было: либо устраиваться на работу посерьёзнее, и забивать на учёбу, либо обходиться разными подработками и общежитием — третий вариант в виде полного перегорания Самаэль в расчёт не брал. Было дело, проходили — тогда он частенько начал заглядываться то на петлю, то на колюще-режущие предметы. В общем, словил такую депрессию и перегорание, что на восстановление потребовалось года два-три, не меньше.       И то, полностью от этой хрени избавиться не получилось — иногда непрошенные мысли и апатия находили такой волной, что просто хотелось забиться в уголок и уснуть на лет эдак сотню-тысячу.       В общем, либо терпи, либо вешайся, либо ещё что. Поэтому, когда на днях поступил злосчастный телефонный звонок от юриста, Самаэль поначалу даже поверить не мог в свою удачу.       Целая жилплощадь! Своя. Пусть старая, пусть пропахшая, пусть в богом забытом районе — зато никакой арендной платы и никаких соседей по комнате. Да и в целом, оказывается, в доме жили одни пенсионеры и затворники (по словам юриста), поэтому шума никакого. Практически.       Правда, юрист ему показался каким-то странным, но не стоит паранойе давать управлять своей жизнью, не так ли?       Он проходит на кухню, и первое, что бросается ему в глаза — лист бумаги на столе. Пожелтевший, с потрёпанными загнутыми краями, листок лежит ровно посередине пустой столешницы, будто его положили специально.       Что за? От прежней владелицы записка? Или юрист бумажки свои забыл?       Старомодным шрифтом на бумаге значилось: «Памятка жильца». А ещё ниже выцветший штамп: «К.О.Н.Т.У.Р».       Будь Морнингстар в более добром настроении, менее голодным и более выспавшимся, наверное, восхитился бы исполнением брошюрки — бумага будто бы лет сто хранилась где-то в военных архивах. Исполнение прямо на высоте.       Самаэль хмыкнул.       — Вот же шутники.       Соседи? Или это бабушка решила шуткануть внука? Или своеобразное посвящение от юристов? Да нет, по телефонному звонку, юрист показался вполне приличным, и даже чересчур серьёзным дядькой.       Но как бы он не вертел листок в руках — бумага в самом деле казалась старой. И печать немного выцвела, словно бы в самом деле несколько десятилетий в архивах лежала. Да ну, бред.       По спине пробежал неприятный холодок, Самаэль невольно поёжился. И с трудом пересилил желание скомкать лист и выбросить в мусорное ведро к чертям собачьим.       Так... ладно. И что там написали эти приколисты?       Правило 1: При шуме из кладовки после 2:00 не отзываться. Сохранять молчание 3 минуты. Если через 3 минуты вы всё ещё слышите шум — закрыться на кухне и 13 раз постучать по кухонной деревянной столешнице. Что бы вы ни услышали — не оглядывайтесь.       «Что за бред», — проносится в голове. Так называемое «правило» звучит настолько нелепо, что в пору бы расхохотаться. Но ему почему-то совсем не смешно.       Правило 2: Не смотреть в зеркало в прихожей дольше 7 секунд. Если ваше отражение моргнуло — немедленно покинуть помещение, запереться в одной из комнат и не открывать дверь 15 минут. Если кто-то будет скрестись и ломиться в дверь вашей комнаты — молчите и не впускайте.       Пальцы, сжимающие лист, холодеют. Какая... интересная и продуманная страшилка, ха-ха.       Правило 3: Если на полке в шкафу гостиной появится чашка с абрикосами — запритесь на кухне на 45 минут. С яблоками — покиньте дом на два часа. Если хрустальный сервис — немедленно уходите из дома и не возвращайтесь сутки.       Становится по-настоящему неуютно. Не от содержания, скорее от детальности. Слишком конкретные инструкции. И слишком странные. Тот, кто это писал, либо страдал редкой формой шизофрении, либо...       Нет. Нет-нет-нет, никаких «либо» тут быть не может.       Правило 4: Возвращаясь ночью, не смотрите по сторонам. Наверх — ни в коем случае. Если вы замечаете, что с вами хотят поговорить соседи — не отвечайте им! Быстро идите в свою квартиру. Это не соседи.       Правило 5: Ни при каких условиях, никогда не выходите ночью из квартиры.       Внизу, под правилами — короткая приписка от руки:       «С новосельем, и желаем вам удачи!»       Самаэль отбрасывает лист и трясёт рукой, словно бы стараясь смахнуть грязь.       Ну, нихрена себе «желаем удачи»!       Что за дурацкий розыгрыш? Кому-то настолько скучно, что решил напугать новичка-соседа? Соседям-пенсионерам захотелось тряхнуть стариной и устроить обряд посвящения новому другу? Да ну нахер таких соседей, даже для творческого факультета раздолбаев подобные шутки были за гранью!       Но несмотря на все логические предположения и мысли, парень, почему-то, всё равно наклоняется, поднимает бумагу с пола и аккуратно кладёт обратно на стол. Ну, ладно. Интересная же бумажка. Текст, конечно, банальный и тупой, но у оформления, стоит признать, есть вкус.       Разумеется, он только из-за учебного интереса не скомкал и не выкинул эту злосчастную брошюрку в мусорку. Да, только по этой причине. Но руки, в противовес мыслям, мелко дрожат.       «Просто устал. Высплюсь, и завтра буду смеяться над этой ерундой».       Он выпрямляется — и замирает. На полке над столом стояла тарелка. Наполненная спелыми, ярко-оранжевыми, с бархатистой кожицей, абрикосами. На фруктах, таких румяных и аппетитных, даже капельки влаги виднелись — словно их только что сорвали с дерева и вымыли. Они лежали аккуратной горкой, и от них исходил лёгкий фруктовый запах — слишком свежий для этой пыльной, пропахшей гнилью квартиры.       Но, самое стрёмное, Самаэль был готов поклясться: минуту назад, когда он читал, этой чёртовой тарелки с чёртовыми абрикосами там не было. Он бы заметил.       Ха-ха-ха-ха... нет. Нет-нет-нет-нет.       Губы растягиваются в нервной улыбке, в то время как внутри всё обрывается. Холодная липкая волна поднимается от живота, сковывает горло. В висках стучит.       Квартира пустовала год. Год. Эти долбанные абрикосы не могут лежать здесь и выглядеть так. Они должны были сгнить, высохнуть, покрыться плесенью... что угодно! Только не сиять спелостью.       — Какие нынче продуманные розыгрыши делают, — парень глупо хихикает, но собственный голос звучит неубедительно. Крайне не убедительно. — Кто-то, видимо, знал, что я приеду, и подготовился. Заранее проник в квартиру, разложил фрукты — и ждал моей реакции. Может, здесь камеры. Может, прямо сейчас на меня смотрят и ржут.       Проникли в квартиру, чтобы положить в тарелку абрикосов? Таких свежих и пумяных? Это посреди ноября? В то время, как дверь была заперта, а ключи ему выдали в нотариальной конторе, в единственном экземпляре? В то время, как он не заметил никаких следов взлома? А ещё этот тошнотворный запах — квартира провоняла сладкой гнилью, а теперь к этому запаху ещё и примешивался аромат фруктовой свежести. Которого до этого абсолютно точно не было.       Хрень. Всё это — полная хрень. Не может такого быть. Не может.       «Правило 3: Если на полке в шкафу гостиной появится чашка с абрикосами — запритесь на кухне на 45 минут. С яблоками — покиньте дом на два часа. Если хрустальный сервис — немедленно уходите из дома и не возвращайтесь сутки.»       — Я не собираюсь следовать дурацкой инструкции, — говорит он вслух. Словно бы показывая зрителям, чёртовым шутникам, что с ним подобные глупые трюки не сработают. — Это тупо. Я же не настолько идиот, чтобы повестись на эту чушь?       Но ноги уже несут его к двери кухни. Он захлопывает её, задвигает щеколду. Сердце колотится где-то в горле.       — Я просто проверяю замки! — словно оправдываясь, говорит он невидимым зрителям. Или убеждает сам себя. — Надо же понять, в каком состоянии двери. Это обычная разумная предосторожность в незнакомой квартире. К абрикосам это не имеет никакого отношения!       Щеколда поддаётся туго, и Самаэль начинает психовать и материться себе под нос. Однако, спустя минуту-две щеколда так-и срабатывает, и парень выдыхая, приваливается спиной к двери уже с обратной от гостиной стороны.       — Ну вот. Я на кухне. Можно осмотреться. Всё равно планировал изучить шкафы.       Морнингстар открывает навесной шкафчик над раковиной — и застывает. Бутылки.       Просто чёртова гора бутылок.       Стеклянные, прозрачные, с аккуратными этикетками: «Уксус столовый. 9%». Вторая — такая же. Третья. Четвёртая. Пятая. Он открывает следующий шкаф — опять ряды бутылок, плотно, до самого верха. Уксус.       Десятки, может, сотни бутылок, заполняющих все полки, все свободные пространства. Как будто старая женщина готовилась к чему-то. Или от чего-то пыталась защититься.       Зачем ей столько уксуса? Что она собиралась с ним делать? Мариновать километры огурцов? Или вместо водки его по-тихоньку бухала? Самаэль нервно усмехается — но смех выходит сухим, безрадостным.       «Да ладно... может бабушка просто очень любила мариновать овощи...»       «Или была сумасшедшей. Обычное дело! Одинокая, больная — вот и запаслась уксусом. Мало ли».       — Не смешно. Чёрт, это уже совсем не смешно!       Объяснения не успокаивают. И понятно: уксуса здесь столько, что хватило бы на годы вперёд. Никакой грядки не хватит, чтобы всё потратить. Даже если пить уксус вместо воды, и кипятить в чайнике, заваривая вместо чая, не страшась заработать язву желудка — его по-прежнему как-то слишком дохрена.        А в сочетании с чёртовыми абрикосами посреди ноября, и со странными правилами, с этим запахом гнили — всё это складывалось в картину, которая ему очень, очень не нравилась.       Самаэль закрывает шкафы и садится на пол, прижавшись спиной к двери.       К чёрту логику. К чёрту возможных зрителей. Он не выйдет отсюда ровно сорок пять минут. Если всё это — действительно чей-то розыгрыш, то пусть подавятся своим смехом. Если Самаэль узнает, он этих приколистов самолично на уксусные бутылки посадит, благо, здесь таковых предостаточно.       «Просто перестрахуюсь. На всякий случай. Это не значит, что я верю в эту чушь».       Настенные часы мерно тикали где-то над головой. С каждой минутой тишина в квартире становась глубже. Будто дом ждал чего-то.       Или кого-то.       За окном медленно, неотвратимо опускалась ночь.