Оставайся безымянным

      Две недели летних сборов в Америке стали для Ильи медленным падением в безумие, совершенно нетипичное для него. Он, тот кто достигает недостижимых высот и бьет все рекорды, вдруг обнаружил себя в роли охотника, который не понимает, кто же его жертва. И не сам ли он?       Тот русский. Петр вроде бы. Илья даже не был уверен, как именно его зовут, лишь раз слышал украдкой от Арутюняна, когда тот обсуждал его негромко с другим тренером штаба. Тихий, саркастичный, с тяжелым взглядом исподлобья и каким-то одухотворенным лицом, он появлялся на льду как тень, вопреки всему притягивая взгляд, его. И смотрел в ответ.       Илья заметил это не сразу, наверное на третий или четвертый день. Сначала он просто чувствовал на себе чужое внимание, что жгло спину меж лопаток, или затылок. Однако стоило повернуть голову в его направлении, Петр уже смотрел в пол или поправлял шнурок ботинок, делая вид, что Илья значит не больше, чем грязь на подошве. Но уголок губ все равно едва заметно взлетал. Издевательски, явно испытывая чужое терпение.       Еще в самый первый день Илья попробовал подойти, просто потому что новое лицо на катке вызывало интерес, как и накатываемая им пятиквадка в произвольной. Тогда он подъехал к нему ближе, прямо во время тренировки, и протянул руку, включив свою ослепительную улыбку, представившись и сказав что-то банально дружелюбное, без особой смысловой нагрузки, просто чтобы начать диалог. Ах, и спросил имя, конечно.       Русский пожал ладонь автоматически, поднял глаза, холодные, делано равнодушные, и бросил лишь несколько слов.       — Я знаю тебя, Илья.       А потом он уехал, стремительно удаляясь. Его ответ был конечно бесспорным, кто ж не знал Малинина? Но что-то в его тоне зацепило Илью, или может то пренебрежение во взгляде. Как и то, что сам он имени так и не назвал.       Гордость душила его тогда, скреблась под кожей, просила поставить Петра на место. Она же не позволила подойти еще раз.       Но он думал о нем. Каждую ночь, ворочаясь в кровати общежития при арене и прокручивая в голове тот короткий разговор, взгляд, голос. И это раздражало тем, что образ отстраненного фигуриста цеплял, заставлял искать его высокий силуэт взглядом каждый раз.       Он не мог забыть, выкинуть из головы. Особенно потому, что заметил, что Петр тоже смотрит, исподтишка, пока никто не видит. В раздевалке, когда Илья спорил с ребятами о хоккее, этот парень как будто случайно оказывался рядом, вешал куртку, опускал взгляд. Илья чувствовал его на себе, жесткий, оценивающий, какой-то... голодный, что ли. Но стоило Илье повернуть голову, то русский уже смотрел в другую сторону, а на лице была какая-то блаженная расслабленность.       Илья бесился, до сжатых в кулаки пальцев и сведеных бровей. В нем боролись два чувства: унижение от того, что его дружелюбие отвергли, и раздражающее, запретное любопытство. Он хотел подойти снова, спросить прямо, но гордость, которой он так дорожил, противно шипела, заставляя его просто раздражаться, вымещая всю злость на льду.       А русский смотрел и тогда, будто понимая, в чем причина. Илья чувствовал этот взгляд как физическое прикосновение, жгучее, липкое, мерзко-притягательное. Все дни он ощущал, как подобные касания облепливают его с головы до пят. И где-то внутри он торжествовал от того, что Петр следил, неотрывно и пытливо.       Все случилось в последний день. Тренировка закончилась немногим раньше, а тренера разрешили отлучиться по своим делам перед завтрашним ранним отъездом. Все разбежались на прощальный ужин, кто-то сразу в общежитие. Илья задержался на льду, наблюдая за тем, как каток пустеет. Почти никого, кроме того самого русского, что резал лед дорожкой шагов. А Илья резал чужую фигуру взглядом, наконец-то надевая чехлы и удаляясь. В спину ему летел ответный взгляд. Уже привычно, даже жаль, что в последний раз.       Раздевалка была уже пуста, пахло хлоркой, жаром чужих тел, мокрыми полотенцами. Он сидел на скамейке, стащив коньки, что лежали неподалеку, поставив босые ступни на холодный кафель. Тишина приятно давила на уши. Вот бы и в голове была.       Однако даже в этом молчании, он все равно мыслями возвращался к вечно хмурому парню, который словно специально появлялся там, где Илья его ждал меньше всего. Он и не хотел его ждать. Он вообще не хотел о нем и думать. Но мозг предательски фиксировал и запоминал каждую деталь: как темные волосы падают на лоб, когда тот наклоняет голову перед прыжком, как длинные пальцы поправляют выбившийся шнурок, как он стоит у бортика, ни с кем не разговаривая, и в его глазах холодная, вымораживающая пустота.       Он, погруженный в думы, не слышал, как вошел Петр. Просто вдруг почувствовал его присутствие, что заполнило комнату, а воздух стал другим, плотнее, тяжелее. С физически ощущающимся напряжением. Илья поднял голову, русский стоял в проходе, перекрывая выход. В руках бутылка воды, на плече небрежно весит кофта. И он смотрел прямо, открыто и не скрываясь, впервые за две недели.       — What? — спросил Илья, стараясь, чтобы голос звучал взбешенно, а не взволнованно.       Петр не ответил, только лишь один уголок губы подлетел вверх, явно удовлетворяясь чужому раздражению. Прошел мимо, слишком близко, едва ощутимо задев плечом, к своему шкафчику и сумке, лежавшей рядом. Илья проводил его взглядом, чувствуя, как по позвоночнику бежит холодок, разрядом прокатываясь по телу. Он хочет спустить все на нервы, не желая признавать то, что к Петру тянет.       Отмерев, Илья спешно начал собирать свои вещи, запихивая в сумку без разбора, краем глаза наблюдая за абсолютно расслабленным оппонентом, в этом их безмолвном противостоянии. Свет моргнул один раз, а затем и второй, Илья уже застегивал молнию.       А потом и вовсе, погас. Темнота упала мгновенно густая, влажная, непроглядная, заставшая Малинина на подходе к двери. Он замер, моргая, но глаза не привыкали, окон в раздевалке не было, была лишь абсолютная чернота, и обострившееся ощущение присутствия.       — Excellent. Just fucking excellent, — негромко слетело с губ, а ручка двери не поддавалась, что неудивительно. Замок был электронный.       Молчание. Такое плотное, что Илья слышал собственное сердцебиение. Где-то в коридоре отключался вентилятор, шумя лопастями при этом. Второго дыхания он не слышал, как бы не напрягал слух.       — Where are you? — сказал он уже резче, стараясь, чтобы голос звучал отстраненно.       Илья не любил темноту. В ней была неизвестность, отсутствие контроля, а такое ему не нравилось. Он сделал пару шагов вглубь помещения.       Ответа вновь не было, и Илья почувствовал, как внутри поднимается злость, двухнедельная, накопленная за все тренировки и краткие пересечения в коридорах арены. Напряжение, возведенное в абсолют.       — Are you going to answer? — он все больше раздражался, а темнота распаляла его, как и то, что он знал, что этот Петр вероятнее всего сейчас ухмыляется, наслаждаясь тем, что его не видно.       — Конечно.       Илья вздрогнул. Потому что вдруг понял, что дыхание у него за спиной, а голос шептал прямо в ухо, на упрямом русском, будто бы не желая снисходить до привычного английского. Это тоже бесило. Выдох прошел в миллиметре от его шеи, теплый, ровный, слегка шекочащий кожу. Как он там оказался? Илья не слышал ни шага, ни шороха, просто ощутил присутствие позади себя.       — What you…— начал он и запнулся от неожиданности.       Сильная ладонь сдавила его плечо, не больно, но надежно, демонстрируя превосходство. Вторая рука скользнула по талии, притягивая назад, к чужой груди. Илья почувствовал спиной его тело, распаленное даже сквозь футболку.       — What the hell are you doing?, — прошипел Илья, пытаясь отдалиться, потому что потеря контроля была близка, как никогда.       — То, чего хотим мы оба, — губы коснулись его уха, влажные, горячие, мягкие. Он искушал, властно звуча и прижимая к себе все сильнее.       — Are you crazy? — вырвалось у Ильи, но тело отреагировало в противовес словам.       Член дернулся в штанах, наливаясь кровью, и Петр это почувствовал, вновь опаляя чужую шею дыханием. Он провел бедром по его ягодицам, прижимаясь плотнее, и Илья не сдержал короткого, сдавленного выдоха, что выдавал с головой.       Петр развернул его лицом к себе. В темноте Илья ничего не видел, но чувствовал чужое дыхание совсем близко, на губах, на щеках. А потом тот вцепился в его губы. Он впутался одной рукой в затылок Ильи, сжал светлые кудри, запрокидывая его голову, и углубил поцелуй. Язык мазнул по нижней губе, и в нетерпении скользнул внутрь.       Замерев на секунду, Илья осознавал сюреалистичность происходящего, этот молчаливый русский, который две недели делал вид, что его не существует, сейчас целует его в пустой раздевалке в полной темноте. А потом нахлынула злость, унизительная, больная, ударила в голову обухом.       Илья не оттолкнул, вовсе нет. Он вцепился в чужие плечи, сжал пальцами твердые мышцы, впился в губы в ответ. Укусил нижнюю, до крови, выбивая довольный стон, заставляя сильнее вдавливать себя в шкафчики.       Языки сталкивались, не желая уступать, зубы царапали в попытке сделать больнее, дыхание перемешивалось. Илья чувствовал вкус металла, кажется, укусил слишком сильно, и ему это нравилось. Жадный, неправильный, злой поцелуй.       Руки скользили по его телу, заползая под футболку, по голой спине, сжимая лопатки, спускаясь к пояснице, к ягодицам. Илья отвечал, царапал затылок, тянул за длинные волосы, прижимался всем телом, чувствуя, как чужой член трется о его бедро.       — You… — прохрипел Илья, отрываясь от чужих губ, задыхаясь от нехватки кислорода. — You ignored me, and now you're pestering me?       — А ты хотел, чтобы я подошел? — голос Пети был таким же хриплым, но в нем сквозила ехидная усмешка.       — Fuck you, — выдохнул Илья, и в этом было столько желания, что внутри узел сжался сильнее.       Петр вжал его плотнее, одной ладонью собирая оба запястья над головой, прислоняя их к холоду металла за спиной. Илья недовольно кривил лицо, хотя в голове все бесновалось, туманило мысли от возбуждения, витавшего вокруг. Чужие пальцы скользили к его штанам, грубо срывая пуговицу на джинсах.       — Hands off, — прошипел Илья, но бедра сами подставлялись на встречу касаниям.       — Твое тело честнее тебя, — сказал Петр, сжимая его член в ладони. Пальцы были шершавыми, с мозолями от шнуровки коньков.       Илья утробно выдохнул, выдавая звук, похожий на рычание, от злости, от желания. Он рванул чужую руку, отбросив ее, и развернул их, прижав уже Петра спиной к шкафчикам. Тот не сопротивлялся, только тяжело дышал.       Одна рука Ильи легла ему на шею, сдавливая, чувствуя, как бьется под пальцами чужая сонная артерия. Вторая рука скользнула вниз, нащупала молнию на чужих штанах, рывком расстегнула, пробираясь внутрь, и сжала член. Твердый, горячий, уже влажный на головке.       — Want? — шептал Илья с издевкой, сжимая сильнее, почти до боли.       — Ты знаешь ответ, — звучало сипло, а рот хватал кислород, но ослабить хватку на шее он не пытался.       Илья рвано выдохнул, отпуская на мгновение, которого хватило для того, чтобы смутно выделявшийся в темноте силуэт опустился ниже. До ушей долетел звук коленей о кафельную плитку, а на одежде уже ощущалась хватка длинных узловатых пальцев.       Он приспустил штаны Ильи одним рывком, нетерпеливо, и тот понял, о чем молчал тихий Петр все эти дни. Обо что разбивалась его гордость, мешаясь с желанием. Что он вкладывал во взгляд, прожигающий его спину на тренировках.       Он прошел губами по всей длине, а Илья выгнулся так, что хрустнул позвоночник. Мир схлопнулся до одного влажного, горячего, невыносимо умелого движения. Язык рисовал узоры на чувствительной головке, губы смыкались у основания, вбирая в рот всю длину, и Илья не понимал, темнеет ли у него перед глазами, или то была просто темнота, царившая в раздевалке.       Петр промычал что-то, и вибрация разлилась по всему телу Ильи электрическим разрядом, заставляя обронить громкий стон. Он не сдерживался, эта темнота раскрепощала и не было места лжи.       Однако когда Илья был уже близко к окончанию, а пальцы путались в чужих длинных волосах, насаживая голову все сильнее и быстрее, Петр отстранился, поднимаясь с колен.       Он толкнул Илью на скамейку, оседлав его бедра, касаясь своим членом чужого. Колени сжали бока, а ладони легли на грудь, прижимая к дереву. Петр наклонился, провел носом по его щеке, почти нежно, в противовес действиям, укусил мочку уха, больно, до едва уловимого хруста.       — Нравится?       — You know the answer.       Петр выпрямился, давя ухмылку от ответа, отсылающий на свой собственный, данный минутами ранее. Илья почувствовал, как чужой член касается его живота, скользит вниз, находит его собственный. Петр сжал их оба в своей ладони, одной рукой, плотно прижимая друг другу.       Трение, мокрое от смазки, грубое. Петр двигал ладонью, стискивая их члены вместе в кулаке, и каждый толчок заставлял головки тереться друг о друга, создавая сухое, острое удовольствие, смешанное с болью. Илья застонал, отчаянно и громко, вцепившись в чужую талию, оставляя на нежной кожи след коротких ногтей, притягивая ближе. Его член скользил по чужому, чувствуя каждую вену, каждый миллиметр, и это было слишком интимно, слишком грязно, слишком правильно.       — Faster, — выдохнул Илья, уже не контролируя голос, который срывался на хрип.       Петр послушался, кажется впервые за все время. Ускорил ритм, сжимая ладонь сильнее, двигаясь резче, почти жестко ударяясь о чужое тело. В темноте слышалось только влажные звуки, тяжелое дыхание и участившиеся, сдавленные стоны. Илья впился в чужие бедра, оставляя следы, рванул его на себя, меняя угол, сам начал двигаться вверх, навстречу, под него, насаживаясь на трение еще больше.       Больная страсть пульсировала в каждом сантиметре тела, и сейчас это не казалось странным или инородным. Это было его, потаенным и искренним, скрываемым все дни. Илья ненавидел его за то, что тот сделал с ним, за унижение, за насмешку, за то, что заставил ждать и хотеть. И он хотел сейчас только одного, закончить. На него. Вместе с ним. Чтобы стереть эту грань между ненавистью и желанием.       Петр сдавил так сильно, что стало почти больно, и провел большим пальцем по головкам одновременно. Илья выгнулся дугой, вцепившись в чужие плечи, прислоняясь вплотную к обмякавшему телу. Он чувствовал, как Петр замер, тяжело дыша, все еще сжимая их обоих в расслабленной уже ладони.       Илья лежал на скамейке, чувствуя, как липкая влага медленно стекает по животу. Своя или чужая? Уже не было этой четкой границы разделения. Тело дрожало, а голове был хаос.       Он попытался сесть, но Петр все еще наваливался на него, тяжелый, расслабленный. Илья столкнул его, грубо отодвинув от себя. Нашарил в темноте свое белье, штаны, начал одеваться, дрожащими руками. Не от стыда вовсе, или сожаления, а потому что хотелось занять руки.       — You... You... Crazy. You used me.       Думал ли он так на самом деле? Нет. Но раздражение опять поднималось из глубин, заставляя резче натягивать одежду на себя, стараясь не выпускать едва различимый силуэт из зоны видимости.       — Не ври себе, Илья, — спокойно ответил Петр из темноты. Илья слышал, как тот одевается, шорох ткани и щелчок пряжки ремня. — Ты этого хотел. Злился, но хотел.       — Shut up, — огрызнулся Илья, но уже беззлобно, устало. Он откинулся на стенку шкафчика, закрыл лицо руками. — Why didn't you introduce yourself then?       Вновь молчание, потом мягкий, почти ласковый шепот у самого уха. Он подошел снова, бесшумно, и опять умудрился застать врасплох, заставляя Илью вздрогнуть, но не отстранится.       — Хочешь узнать?       Он чувствовал тепло чужого дыхания на своей щеке, а потом и губы, что мягко коснулись. Почти нежно, и эта самая нежность удивляла, выбивала из колеи.       — Хочу, — сказал Илья впервые по-русски. Говорить с ним на родном языке — значило быть ближе. Раньше не хотелось, претило лишь от мысли, а сейчас очень даже.       — Хотел остаться безымянным.       И в этот момент где-то за стеной щелкнул рубильник. Свет зашипел, моргнул и загорелся, сначала тускло, потом ярко, заливая раздевалку, вызывая резь в глазах, уже привыкших к темноте.       Илья протер лицо руками, а когда вновь осмотрелся, Петр стоял уже у двери, спиной к нему, в своей серой толстовке. Он повернулся через плечо, и Малинин впервые увидел его лицо столь спокойным. Острые скулы, темные глаза, мягкие, почти ласковые, и лёгкая улыбка в уголках губ. Контраст выдавал ошибку в голове.       Замок поддался, тихо запищав и дверь открылась, выпуская его. Илья остался сидеть на скамейке, липкий, разбитый, с тяжело бьющимся сердцем. Он смотрел в пустоту, где только что стоял он. И чувствовал на губах привкус чужой крови, от укуса и след истерической улыбки.       — Псих, — выдохнул он вновь на русском. — Просто псих.       И уже через час, он будет донимать Рафаэля с вопросами об этом Петре, наплевав на гордость. Она была растоптана в темноте раздевалки. А еще через месяц, когда прочитает первые новости о квалификационном турнире на Олимпиаду в Милане, поймет, что Петр прошел, выбив себе золотой билет. Значит новой встречи быть. Значит больное предвкушение новой встречи уже растет внутри.