Витсена. О том, чего молча ждут

Сокрытый от московского шумного люду, Переславль-Залесский становится новым местом уединений — за несколько месяцев на его земле подальше от центра строят небольшой комплекс зданий темно-синего цвета. Из двух этажей, отгороженные высокими заборами, эти прелестные дома выглядят истинно верно для владельцев. Это осенний домик императорской семьи и необходимые пристройки для слуг и лошадей. Мало кто знает, что теперь этот небольшой, старинный город оказывается так дорог и важен двум сердцам. Теплая, еще не взявшая свое осень позволяет распахнуть окна, и пустынный сад вокруг не издает ни звука. За последние три дня никто из приехавших не покидает территории, а слуги входят в главное здание лишь по часам обедов и после вызовов. Сейчас у Андрея гон — и это причина, по которой он с Велесским покидает Москву только после первых признаков. К началу гона они уже были здесь. И нельзя осуждать их за оставление империи — Антон благостно справляется ныне сам с почтою и ездит на заседания Совета ежедневно, где каждый при упоминании Андрея или Велесского спешит перевести разговор в другое русло от осознания, чем именно они заняты при отлучке. Тем более, помогает Павел Петрович — и Антон медленно и верно на практике сознает государственную сущность. Но это сейчас не волнует никого из находящихся в Переславль-Залесском. — Ох, Боже, Andreas, я люблю тебя!... Его бедра мягко приподнимаются, когда Андрей, лежащий в подушках, сжимает его пояс крепче и направляет вверх. Чужие колени за спиной помогают не обрушиться на взметенную постель, и Велесский стискивает его плечи светлыми пальцами, оставляя алые следы. Затем, когда новая волна удовольствия накрывает его в который раз за вечер, он склоняется к лицу Андрея, просит поцеловать — и распахивает губы, когда чувствует чужой напор. Они целуются, прекратив движение, и только через несколько минут Андрей ведет бедрами, давая ощутить крепкий узел внутри, и Велесский стонет, более не намереваясь подниматься с его обнаженной мокрой груди. Поясницу его пронзает терпкой, знакомой болью удовольствия — и он выгибается, уперевшись коленями в постель. — Ты же любишь, когда я делаю так, милый, — шепчет хрипло Андрей ему в ухо, найдя ладонью его шею и притянув ближе. — Мой. Мой супруг. — Конечно, только твой... — он выдыхает, едва прикусывая губу, чтобы сдержать стон от очередного движения чужих бедер, отдающегося во всем теле. Более всего он не привык оставаться сверху во время закрепления узла. — Mein Mann... Как ты сейчас обворожителен. — Was würdest du für diese Art geben? — Он, закрыв глаза, улыбается и носом касается чужой щетины на подбородке, после которой его собственное лицо всегда выглядит не привычно ровным и светлым, а с понятным раздражением кожи. — Alles. Даже Россию. — Не говори так... — Его лоб, на котором пролегает морщина, сразу дает понять, как он не любит мерить любовные обстоятельства мерилами государства. — Неосмотрительно говорить это, будучи... В уязвимом положении. — И что ты сделаешь? Приоткрыв темные, блестящие глаза, Велесский аккуратно приподнимается на руке и расправляется, откидываясь спиной на чужие, удобно расположенные колени. Вопреки усмешке, тут же возникшей на лице Андрея, тот не делает ничего и позволяет наслаждаться чувством спокойной заполненности. Несмотря на то, что пик гона проходит, они все равно не покидают постели и едва прерываются на сон или обеды, которые им зачастую подают прямо на кофейный столик опочивальни. Благо, в такие дни они никогда не говорят о будущем — оба мечтают о ребенке, но разговор об этом не заводит ни один, даже когда гон заканчивается и они возвращаются к спокойной жизни. Это бы уничтожало их сущности и давило, оттого оба, знающие, к чему должна приводить сцепка, никогда не обсуждают ее и просто проводят время наедине друг с другом, как положено супругам.

***

Уменьшенный каретный состав с императорскими вензелями въезжает на территорию белоснежно-голубого храма с золотыми куполами в поздние часы, когда прихожане давно покинули его после молитв. Лицо приехавшего скрыто накинутым капюшоном алой мантии, и он в сопровождении охранителей движется от главной кареты к высоким дубовым дверям и проходит в них, когда распахивают их пред ним. И церковная темнота помещений тут же поглощает его — он идет вдоль икон, сбросив наконец с головы капюшон, оставив взмахом руки слуг позади себя, и останавливается, только архиепископ Иоанн выходит навстречу из-за высокого иконостаса. И стук каблуков Андрея затихает, лишь эхом отражаясь от сводов храма. — Ваше Величество, доброго вечера Вам и императорскому дому. —Ваше Высокопреосвященство, — он склоняет голову в приветствии. — Что привело Вас ко мне ныне? — Завтра воскресная служба. Я хочу явиться тайно. — Андрей не дает вставить и слова: знает ответ. — Знаю, Вы всегда ждете меня и семью мою на службы. Но я хочу остаться незаметным, я хочу просить вас о допуске в Царские врата, за иконостас. — Вы можете просить об этом меня. Церковь русская всегда допустит венчанного и царствующего императора до Господа. Но я обязан спросить о Ваших причинах такой просьбы. Не из мирского интереса, из уважения к Господу. Мы молимся за люд и государство наше, а Вы тем вечером о чем хотите просить Господа нашего? Андрей молча осматривает его, иссохшегося еще больше с последней встречи, низкого, и сердце его открывается с каждым мгновением. Позволившая брак церковь не будет препятствовать молитве-просьбе о детях, и он мягко пожимает плечами и следом заговаривает, и голос его совсем тихий и спокойный: — О даровании мне и супругу моему детей, о чем мы оба мыслим столько лет и о чем сердца наши горюют. Я явился к вам просить помощи, потому как сердце мое с годами все более открывается Господу и я верю, что он сможет помочь нам, простив грехи и позволив нам стать отцами. — После венчания Вашего, — он кладет руку поверх ладони Андрея, сжимая пальцы, и тот опускает взгляд на их соединенные пальцы, видя, как сильно старится архиепископ, — я молюсь о рождении детей в Вашей семье ежедневно. Каждый день я обращаюсь к Господу Богу, прошу рабам его Божьим дарования счастья, славя ваш союз. Ежели вы хотите обратиться к Богу и просить об этом, я не воспрещу этого никогда и позволю Вам войти за иконостас, чтобы сохранить тайну и не дать чужим глазам увидеть Вас в молитве. Вы явитесь оба? — Нет... Нет, я сам хочу этого и один явлюсь к Богу завтра. Только позвольте мне молиться о зачатии, когда москвичи будут молиться за благостие империи.

***

Говорить Велесскому о таком решении не приходится: он задержится в Кабинете реформаторов, отправив Андрею записку с извинениями. И Андрей считает это Божьей милостью, потому что сложнее всего было бы объясняться пред ним и открыть причины своего единоличного посещения храма. Тогда же он и выезжает из Андреевского дворца на уменьшенном каретном составе, скромно одевшись, сняв украшения и сокрыв голову не богатой накидкой с мантией, а простой черной. Ранее прихожан является он, оттого легко незамеченным входит в высокие дубовые двери и встречает за ними архиепископа Иоанна в белоснежном саккосе и в архиерейской алой мантии. — Сыщите сегодня Господа в себе, Андрей Андреевич. Спустя час начинается вечерняя, но этот час не проходит даром — Андрей молится один сам, стоя перед иконой пресвятой Богородицы, под высокими белыми сводами церкви и дышит ладаном, пропитывающим его скромные одежды. Он закрывает глаза, когда молится, и архиепископ в подготовке к вечерне лишь изредка глядит на него и крестит издалека, прося Господа дать ему просимое. — Да исчезнут грешницы от земли, и беззаконницы, якоже не быти им. Благослови, душе моя, Господа, — завершает сто третий псалом Иоанн, каждением алтаря занятый. И затем для всех закрывают Царские врата как для грешников, изгнанных из Рая. Один Андрей остается в алтаре. Мягкий плавный ход пений хора пробуждает в душе любого православного мир — и Андрей, все это время находящий в алтарной части храма, за иконостасом, чувствует сердцем, как наполняется помещение, которое ему не видно. Он молится и чувствует, как вера наполняет его изнутри, как его поданные просят Господа о благословении и помиловании. Впервые его голова занята исключительно молитвой, никакие чужие и сторонние мысли не посещают его разум, и он проникается происходящим, крестясь вместе с Иоанном. Он слышит шелест чужих губ, эхом раздающихся вместе с чтением Иоанна, и прикрывает глаза. Разрешение находиться в алтаре пробуждает в нем истинно православные чувства, словно нет грехов у него, словно вся жизнь его проведена в молитве. — Яко к Тебе, Господи, Господи, очи мои: на Тя уповах, не отыми душу мою.  Андрей стоит у жертвенника, не касаясь, молится, глядя на запрестольный крест. Ни духоты, ни тяжести он не чувствует, хода времени — тоже. Он слышит чтения Иоанна, чувствует душою просьбы своих подданных, дышит полной грудью, наполняя легкие запахом ладана и проникаясь, и крестится, склоняя голову. Прежде не знакомый процесс теперь привлекает и успокаивает, и Андрей в единении мыслей просит о ребенке, зная, у кого просит и почему делает это. Затем он молится о здравии супруга и своем тоже, но все произносит одними губами, сложив руки вдоль тела. — Услыши меня, венчанного Твоей Властью помазанника Божьего, Милосердный и Всемогущий Боже, да молением моим ниспослана будет благодать Твоя. Будь милостив, Господи, к молитве моей, вспомни Закон Твой об умножении рода человеческаго и буди милостивым Покровителем, да Твоею помощию сохранится Тобою же установленное. Ты властною силою Твоею из ничего все сотворил и положил начало всего в мире существующего – сотворил и человека по образу Своему и высокою тайною освятил союз супружества и предуказание тайны единения Христа с Церковью. Призри, Милосердный, на рабов Твоих, союзом супружеским соединенных и умоляющих о Твоей помощи, да будет на них милость Твоя, да будут плодовиты и да увидят они сына сынов своих даже до третьяго и четвертаго рода и до желаемой старости доживут и войдут в Царство Небесное через Господа нашего Иисуса Христа, Которому всякая слава, честь и поклонение подобает со Святым Духом во веки. Сохрани здравие рабов Твоих Андрея и Алексея, даруй благостию Твоею сына или дочь, и молю я Тебя не так, как помазанник Божий молил бы за страну нашу православную, а так, как обычный мирской человек бы молил о рождении сына или дочери. Аминь. Как знак веры, как принятие собственного бытия и признания за Богом решения окончательного. И забывшийся в молитве Андрей слышит лишь благословение Иоанна народа всего, семьи царствующей и страны. — Благословение Господне на вас Того благодатию и человеколюбием — всегда, ныне и присно, и во веки веков. — Аминь, — выдыхает Андрей сквозь приоткрытые губы, трижды крестясь дрожащей рукой. Его прежде отдаленная от Бога душа горит и наполняется верою в господню силу. И молитва его возносится к Господу, как фимиам из кадила. Все оканчивается отпустом, и Андрей покидает алтарную часть через южные двери, чтобы дождаться, когда все прихожане покинут храм после молитв и уйти самому. Тогда же к нему является архиепископ Иоанн, но не говорит ни слова — крестит его и молится, целуя в лоб склонившего голову к нему Андрея. А следом входит его помощник, склоняющий голову в приветствии и держащий в руках достаточно большую икону. — Это намоленная для Вас и Вашего супруга икона, Андрей Андреевич, — произносит Иоанн, и его сухое старческое лицо меняется. — Это икона пророка Захария и праведной Елисаветы. Они помогают супругам в горе бездетном, оттого дарю Вам ее, оставьте в собственном Андреевском дворце, оба молитесь и просите Господа в дни, когда в ваших сердцах будет сомнение. Молитесь — и услышимы будете. — Благодарю Вас, Ваше Высокопреосвященство.

***

В Андреевский дворец небольшой каретный состав возвращается уже по московской осенней темноте, и Андрей оставляет привычку являться сначала на этаж к Антону и Арсению, чтобы увидеть прекрасного растущего по часам Дмитрия. Сейчас он сразу направляется к опочивальне, на ходу сбрасывая накидку в руки камердинера, и, только войдя, улыбается дожидающемуся его Велесскому, сидящему с ногами на кресле, облаченному в темно-коричневый спальный костюм из рубашки и хлопковых брюк. Он читает французский журнал, поджав под себя одну ногу, и поднимает лишь глаза на вошедшего Андрея. — Где ты был? — интересуется, опустив взор обратно на страницы, Велесский и только, когда Андрей проходит к зеркалу переодеться, встает из кресла. Он разминает плечи, значит достаточно долго ждет его этим вечером. И после того, как он приближается, Андрей заговаривает: — Позже тебе расскажу. — Я долго ждал тебя, — замечает Велесский, касаясь его обнажившейся груди. И сейчас он чувствует знакомый запах ладана и храма от него, когда тянется поцеловать в щеку. — Ах вот в чем дело... — Ничего не говори. Я так решил. — Конечно. — Он кивает, целуя его наконец в уголок губ и ласкаясь. — Но почему не позвал меня? — Не знаю, подумал, ты будешь против... Когда его снова тянутся целовать, Андрей мягко отстраняет его за пояс и сначала намеревается разуться, потому что перед ним стоят без обуви и даже без чулок и он опасается случайно наступить на обнаженные светлые пальцы. Камердинер, помогший сначала переменить одежды, теперь разувает его и подставляет меховые тапочки к стопам. Андрей вступает в них, и они оба отходят от зеркала к открытому окну. — Что пишут? — Андрей указывает бровью на оставленный французский журнал. — Ничего особенного, я отвлекался. — Знаешь... — Он опускает губы к его уху, целуя мочку, но все-таки заговаривает: — Иоанн передал нам икону. Ее уже отнесли в нашу церковь. Он сказал, нам может это помочь. А я хочу использовать все средства, какие мне предоставлены. — Его голос срывается, становится низким, но он не спешит прокашливаться, говорит тихо и вдумчиво, не отстраняясь от уха. — Я тайно был на вечерней сегодня, Господи, знал бы ты, как мне стало легко после. Я хочу верить, что Господь услышал мои просьбы. С того дня, как мы перестали жить во грехе и стали супругами, мне еще никогда не было так легко и свободно... Я готов отдать ради нас все, Alexis. Я молился за нас, когда москвичи стояли и молились за Россию. Это... Это ощущается так странно. Но я точно знаю одно: я люблю тебя абсолютно и навсегда. Оттого и готов на подобные... Подобные странные и несвойственные для меня решения. За камердинером бесшумно закрывается дверь гардеробной. Только через пятнадцать минут им подадут кофе. Теперь получивший объяснения Велесский выглядит спокойным и умиротворенным, когда его целуют в губы и за руки отводят к дивану в углу комнаты. Он снова поднимает ноги к телу, согреваясь: Андрей любит прохладу в опочивальне. И тогда чужие ладони накрывают его стопы, растирая. — Я тоже тебя люблю, mon empereur. Склонивший голову к плечу, пока Андрей гладит его расслабленные стопы, он рассматривает его лицо. Перемена в нем очевидна. Даже темно-зеленые глаза полны спокойствия и душевного мира. Только морщины на лбу выдают, что его еще заботит Россия. Конечно, он абсолютно погружен в государственные дела и является сильнейшим монархом за всю историю Российской империи, но сейчас он выглядит таким спокойным — и скромным, когда приезжает без единого украшения и в темных одеждах. — Чем занимался сегодня? — наглаживая уже не только стопы, но и ноги под хлопковыми брюками, спрашивает Андрей и целует только открывшего губы, чтобы заговорить, Велесского в кончик носа. — Я много думал о тебе. Как хорошо, что ты дождался меня сегодня, не лег спать... — Я еще и не ужинал без тебя. — Хочешь отужинать? Можем выйти в столовую или здесь... — Нет, — он качает головой, и темно-русые волосы падают ему на лоб. — Выпьем кофе с тобою и ляжем. Завтра рано утром в Совет, ты же помнишь? — Конечно. — Антон с нами? — Кажется, он снова уехал по делам университетским куда-то в Подмосковье... Андрей выгибает бровь, словно хочет высказать все недовольство сейчас же, но усмиряется практически мгновенно и только вздыхает полной грудью. Одни только погорячевшие его пальцы выдают осуждение. Но сейчас он верит в благостный ум Антона и надеется, что тому хватит благоразумия не совершать ошибок, о которых уже начинают судачить в высшем обществе. Впрочем, это не то, что Андрей собирается пресекать. — Андрюш... — подбирается Велесский, устраиваясь удобнее, и на него глядят с немым вопросом. — Я давно не говорил этого, и мы старались обходить этот разговор стороной... Но я хочу, чтобы ты знал. Смотрящий на его светлое лицо с темными глазами, сейчас устремленными в ответ, Андрей целует его ладони, взятые в собственные, и улыбается мягко, без единого противоречия во взгляде после того, что было замечено об Антоне минутою ранее. — Я очень, — он понижает голос, что ему совсем несвойственно, и шепчет это почти в губы напротив: — очень хочу ребенка. И мне казалось до этой минуты слабостию обращение к Богу... Но ты... Ты очень сильный. Я бы не смог явиться к Иоанну и потребовать такого. Но знай, если ты снова захочешь явиться на молитву, я хочу ехать с тобой. Мы можем не говорить в храме вовсе, не глядеть друг на друга, но я настаиваю, чтобы мы были там вместе как супруги... — Я знал, что ты это скажешь, — улыбается Андрей и похлопывает свободной ладонью по своим коленям, приглашая. Тогда Велесский перебирается на них без единой мысли, упирается коленями в поверхность темно-зеленого дивана, хлопковая ткань натягивается под их давлением. Андрей с осторожностью подхватывает плед, сложенный на подлокотнике, и набрасывает на Велесского, чтобы согреть холодные ладони и стопы. Он красивый — ему идет темный насыщенный цвет в одежде, а сейчас, без пудры на лице и волосах, без строгости и разумности в лице, вовсе выглядит невероятно. — А если я скажу тебе, — он берет его руку и начинает ногтем вырисовывать узоры на внутренней стороне, — например, «Нет, Алеш, я поеду один»? — Конечно же, не скажешь, — тот хмыкает. — Да, не скажу. — Андрей поднимает его ладонь к своему лицу, прислоняя к щеке. — Потому что люблю. А еще люблю вспоминать, как мы с тобой невероятно проводили время в осеннем доме в Переславль-Залесском. Запрокинувши голову, Велесский смеется с привычным тихим звоном и, когда отпускает подбородок, ловит очередной поцелуй, прикрывая глаза. Но Андрей не настаивает, только гладит его теплые бедра сквозь хлопковые брюки, целует лицо вдумчиво, нежно, ласкается весь и не отвлекается даже тогда, когда им после стука вносят поднос с чайничком кофе, бронзовыми чашками и сладостями.