Чудо

Тишина, последовавшая за введением седативного, не принесла покоя. Она была тяжелой и стерильной. Шейн замер у кровати, слушая, как дыхание Ильи выравнивается, становясь неглубоким, медикаментозным. Лекарственное милосердие успокоило его тело, но не защитило от утреннего обхода. Шейну пришлось с ужасом наблюдать, как Илья становится пассивным участником бесконечного парада унижений. — Сэр, не могли бы вы отойти к стене? — попросила медсестра. — Или можете выйти, если вам так будет спокойнее. — Нет, — быстро ответил Шейн, отступая к стене. Он смотрел, и его желудок буквально сводило от того, как буднично персонал занимался «техническим обслуживанием» разбитого тела. О какой-либо приватности речи уже не шло. Они старались прикрывать его, но больничная рубашка мало что скрывала, а для проверок нужно было оголять огромные участки поврежденной кожи. Сначала был катетер. Медсестра проверила трубки и пакет с бледно-желтой жидкостью, прикрепленный к раме кровати. Она записывала показатели с клиническим безразличием, от которого Шейну хотелось отвернуться, но он не мог. Эта беззащитность, то, как «несокрушимый Илья» превратился в набор пакетов и трубок, ранило сильнее всего. Затем пришел ординатор, толкая перед собой портативный аппарат УЗИ, скрипевший колесами по линолеуму. Он выдавил холодный серый гель на избитый живот Ильи. Шейн смотрел на экран — мерцающий ландшафт органов и треснувших ребер. Врач с силой прижимал датчик, выискивая внутреннее кровотечение, но, к счастью, ничего не нашел. Илья не проснулся, но из его груди вырвался низкий стон. Худшим была проверка бедра. Потребовалось три медсестры: две переворачивали его и удерживали на месте, пока третья проверяла сустав. Поскольку это было закрытое вправление, разрезов не было, но травма мягких тканей была колоссальной. Они залезли под простыню, и Шейн наблюдал, как они начали осторожно, но твердо прощупывать место, где бедренная кость была насильно вбита обратно в сустав. В тот момент, когда они надавили, всё тело Ильи содрогнулось. Его глаза распахнулись от чистого, животного шока. Спина выгнулась дугой над матрасом, и из горла вырвался хриплый, бездыханный крик. Его начало рвать желчью. — Знаю, знаю, прости, милый, — успокаивала медсестра. Они помогли ему снова лечь на наклонную спинку кровати; Илью всё еще колотило от шока, лицо было белым от боли, а на лбу выступил холодный липкий пот. — Сэр, вы пробыли здесь всю ночь. Пожалуйста, сходите за кофе. Нам нужно привести его в порядок. — Шейн не хотел уходить, но Илья едва заметно кивнул. Шейн потянулся к нему, в последний раз сжав руку Ильи и с силой надавив большим пальцем на мозолистые костяшки, словно пытаясь через кожу передать ему собственную силу. Шейн дошел до лифта, но на кнопку нажимать не стал. Он забился в угол и достал телефон, чтобы позвонить домой. Ему нужно было услышать голос матери. — Шейн? О боже, слава богу! — голос матери дрожал от того самого ужаса, который понятен только родителям. — Мы смотрим новости. Он… он правда в порядке? Мы можем его увидеть? — Он жив, мам, — прошептал Шейн. — Но всё плохо. Ему очень больно. Рука в этой металлической раме, он почти не соображает. — Мы пакуем вещи, Шейн, — раздался в динамике голос отца, спокойный, но твердый. — Будем у вас к вечеру. Мы не можем оставить его там одного, под прицелом прессы. Он — семья. Он и наш сын тоже. Шейн не знал, что ответить. Из палаты Ильи донесся влажный всхлип боли. Он не пошел туда. Не смог. Шейн закрыл глаза, прислонившись лбом к прохладному стеклу окна. Мысль о том, что его родители — люди, которые учили Илью играть в кикер и кормили его рождественским ужином, — увидят его таким, лишенным достоинства ради клинической необходимости, была невыносимой. — Нет, пап. Не надо. Не сейчас, — голос Шейна дрогнул. — Если вы приедете, вас даже в холл не пустят. Я поговорю с Фарой и командой. Попробую добиться его перевозки. Либо в Оттаву, либо домой в Монреаль, где мы сможем о нем позаботиться. Пожалуйста, оставайтесь дома. Я привезу его к вам, обещаю. Но сейчас… здесь просто цирк. — Шейн, он не должен быть один, — сказала мать. — Он не один, — пообещал Шейн, чехол телефон заскрипел от силы сжатия. — Я здесь. Я его не оставлю. — Он вздохнул. — Мне пора возвращаться. Скоро позвоню. — Хорошо. Попроси его позвонить нам, когда он сможет. Мне будет спокойнее, если я услышу его голос. — Обязательно, мам. До скорого. Шейн всё-таки спустился в кафетерий и вернулся так быстро, как только смог, с самым горьким кофе, который удалось найти. В палате он застал Илью в гораздо более ясном сознании. Тот смотрел на пластиковый прибор — синее основание, маленький желтый шарик внутри (стимулирующий спирометр), — будто это было личное оскорбление. — Я не могу, — прохрипел Илья. — Такое чувство… будто меня ножами тычут. — Я знаю, что больно, — сказала медсестра (Сара? Кажется, она так представилась). — Но это необходимо. Один вдох ради меня, Илья. Всего один. Шейн подошел ближе и сел на край кровати, стараясь не тревожить бедро Ильи. Тот слабо улыбнулся ему, но взял мундштук левой рукой — правая рука лежала мертвым грузом в своей клетке между ними. Он вдохнул. Желтый шарик подпрыгнул на дюйм и упал. Илья зашелся в тяжелом, влажном кашле, от которого он согнулся пополам. Шейн мгновенно оказался рядом, положив руку ему на спину и чувствуя вибрацию боли через тонкую ткань больничной рубашки. — Вам нужно доводить шарик до отметки 2000 по десять раз каждый час. Нам нужно вывести всю жидкость и обломки, которые вы могли вдохнуть. Если начнется пневмония, мы не сможем прооперировать нервы, когда это потребуется. Она оставила прибор на подносе и перешла к проверке катетера у него на шее, а затем артериальной линии на запястье. Это было постоянное, бесцеремонное зондирование каждого дюйма его тела. Шейну казалось, что Илью разбирают по частям, пока от него не останется ничего, кроме набора симптомов и статистики. Когда они снова остались одни, Илья уставился на спирометр. — Ты делай, — буркнул он Шейну. — У тебя легкие идеальные. — Илья, — вздохнул Шейн, потянувшись к прибору. — Она права. Ты должен. — Я хочу домой, — прошептал Илья. Это были самые беззащитные слова, которые Шейн когда-либо от него слышал. — Хочу в коттедж. Туда, где нет этого белого света и… и имен. Шейн поднял спирометр перед лицом Ильи. — Один вдох. Всего один. Ради меня. А потом я узнаю, достал ли Бенсон список семей, которых уже оповестили. Илья закрыл глаза; одинокая слеза выкатилась из-под опухшего века и исчезла в черных нейлоновых швах на щеке. Он взял мундштук левой рукой. Он вдохнул. Желтый шарик задрожал, дернулся на дне трубки и опал. Илья закашлялся — сухим, надрывным звуком, от которого он скорчился в агонии. Шейн был рядом, гладил его по спине и шептал, пытаясь скрыть собственную панику: — Еще раз. Давай, Илья. Еще раз. Они были на третьем вдохе, когда дверь снова распахнулась. — Шейн, — голос Джима Бенсона прозвучал как резкое предупреждение. Он стоял в дверях, а за его спиной — мужчина в темно-сером костюме и темноволосая женщина. — Фара, о боже, — выдохнул Шейн, увидев её, и крепко обнял. Фара, их общий агент, была лучшим человеком, который мог оказаться здесь сейчас, когда в палату начали стягиваться «пиджаки». — Извините, — сказал Шейн, протягивая руку другому мужчине. Тот крепко пожал её. — Мартин, из Ассоциации игроков. Ну конечно. Прибыл профсоюз. — Шейн, Кроуэлл здесь, — вмешался Джим Бенсон. Из всех людей, которых Шейн меньше всего хотел видеть сейчас, комиссар НХЛ был на первом месте. — Посмотри на меня, — Фара взяла его за подбородок. — Если комиссар найдет тебя здесь, всё станет в сто раз хуже. Уходи. Спрячься. Сейчас же. Шейн бросил быстрый взгляд на Мартина. — Он юрист, Шейн. Представляет интересы Ильи. Связан обязательством о конфиденциальности, — заверила она. Шейн посмотрел на Илью. Желтый шарик спирометра был забыт. Илья выглядел испуганным. Он не хотел, чтобы его видели таким. Таким… выставленным напоказ. Шейн сделал два быстрых шага к кровати. Времени на разговоры не было, поэтому он просто схватил левую руку Ильи и сильно сжал её. — Не дай ему залезть тебе в голову, — прошипел он. — Уходи, — прохрипел Илья. Шейн метнулся в крошечную стерильную ванную, притворив дверь так, что осталась лишь тонкая полоска света. — Джим, — глубокий баритон заполнил комнату. Роджер Кроуэлл, комиссар лиги. — Как поживает наш выживший? — Он в сознании, комиссар, — ответил Джим, и его голос сменился на отработанный корпоративный тон. — Хорошо. Так будет лучше для кадра, — сказал Кроуэлл. Шейн услышал шорох тяжелого шерстяного пальто. — Мир жаждет увидеть знак жизни, Джим. Нам нужно контролировать картинку. Я уже распорядился организовать «Рейс чуда» в Оттаву на завтрашнее утро. Мы возвращаем Капитана домой. В темноте ванной Шейн стиснул зубы. Завтра? Он был рад, что Илья будет ближе к дому, но тот был еще так болен. Такой хрупкий. — Не тебе решать, — прохрипел с кровати голос Ильи, звучащий как битое стекло. Даже через щель в двери Шейн видел вспышку прежнего Ильи. То, как он выставил подбородок и как смотрел на Кроуэлла. — Илья, пожалуйста, я сама, — вмешалась Фара холодным и ровным голосом. — Роджер, посмотри на него. Он не может сдвинуть шарик в этой пластиковой игрушке ни на дюйм, чтобы не потерять сознание. Он не в том состоянии, чтобы лететь. Мартин, скажи ему. Мужчина в сером костюме, Мартин, поднял глаза от планшета. — У Ассоциации есть опасения, Роджер. Если транспортировка усугубит травму бедра или повреждение нерва в руке, оформление долгосрочной инвалидности превратится в кошмар. Нам нужно заключение независимого невролога прежде, чем он коснется взлетной полосы. — Получит заключение в воздухе, — отмахнулся Кроуэлл. — У Лиги есть полномочия решать, кто лечит наших атлетов. И лечить его будут в Оттаве. Вошла медсестра с подносом, на котором лежала прозрачная гибкая трубка и шприц. — Прошу прощения, мне нужно установить желудочный зонд перед следующим приемом лекарств. — Не сейчас, — огрызнулся Кроуэлл, отмахиваясь от неё. — Мы собираемся сделать фото. Этот… шланг… испортит кадр. Дайте нам десять минут. — Я так хочу есть, — сказал Илья медсестре; его голос ожесточился, он смотрел Кроуэллу прямо в глаза, игнорируя его авторитет. — Можно мне… суп? Может быть? — Мне очень жаль, Илья, — мягко сказала медсестра, на секунду проигнорировав Кроуэлла, чтобы посмотреть на пациента. — Вам пока нельзя ничего через рот. Ваш желудок сейчас не работает. Мы должны поставить этот зонд, чтобы вам не стало плохо. — Поест в Оттаве, — перебил Кроуэлл. — Джим, эту металлическую клетку на руке — мы можем её снять для фото? Выглядит как средневековье. — Это аппарат внешней фиксации, Роджер, — голос Фары так и сочился недоверием. — Он привинчен к его костям. Нет, его нельзя снять. — Ладно, ладно. Тогда накройте его простыней, — рявкнул Кроуэлл. — А трубки, которые выходят из шеи, заправьте под воротник. Нам нужен герой! — Он коротко хохотнул, но никто его не поддержал. Шейн глубоко вдохнул, стискивая челюсти до зубного скрежета. Через щель в двери он наблюдал, как Илью буквально «декорируют». Ему хотелось выскочить из ванной и приложить Кроуэлла об стену. Хотелось орать ему в лицо, что Илья — не реквизит. Не манекен. Он человек, сгорающий от лихорадки и горя, которое никто не в силах понять. На Илью натянули белое термоодеяло до самого подбородка, чтобы скрыть «клетку» на руке. — Посмотри в камеру, Илья, — сказал Кроуэлл. — Подумай о фанатах. Подумай о сорока семи семьях, которым нужно тебя увидеть. При упоминании семей лицо Ильи стало болезненно-белым. Его упрямство не исчезло, оно переросло в холодную, тихую ярость. Он просто смотрел в объектив — пустым, мертвым взглядом, пока вспышка фотографа пульсировала на больничных стенах. — Идеально, — заключил Кроуэлл. — То, что нужно. Чисто, трагично, но решительно. Шейн стиснул зубы так сильно, что они едва не треснули. Он ненавидел себя за то, что прячется здесь, пока у Ильи отбирают последнее — его право на частную жизнь. — Вылет в шесть. Сообщи семье. У нас есть два места на борту, если они захотят. — Я передам, — сухо ответил Джим. Свита наконец покинула палату, оставив после себя запах дорогого одеколона Роджера, который висел в воздухе как насмешка. Как только дверь щелкнула, медсестра Сара подошла к кровати. Она не смотрела на дверь. Она смотрела на Илью, и её лицо было маской профессионального сожаления. Шейн ворвался в комнату, всё еще кипя от злости. — Прости, что пришлось ждать, Илья, — прошептала она. — Но нам нужно сделать это сейчас. Будет неприятно, но это важно. Это поможет тебе быстрее съесть тот самый суп. Обещаю. Она подняла длинную прозрачную трубку из полиуретана. У Шейна засосало под ложечкой от одного её вида. Илья выглядел испуганным. — Я его подержу, — хрипло сказал Шейн, становясь сбоку от кровати. Сара кивнула. — Илья, смотри на него. Просто не своди с него глаз. Когда я скажу, постарайся сглотнуть, хорошо? Ощущения будут паршивые, просто сделай это. Она смазала кончик трубки гелем. Шейн взял левую руку Ильи — единственную часть его тела, которая всё еще чувствовала мир, — и сжал. Глаза Ильи, широко открытые, замерли на глазах Шейна, в них вспыхнул острый, внезапный ужас. — Готов? — спросила Сара. Она ввела кончик в правую ноздрю. Голова Ильи инстинктивно дернулась назад, пятка впилась в матрас. — Тише, тише, — зашептал Шейн, наклоняясь над ним. Он положил ладонь на лицо Ильи, обхватывая челюсть, чтобы удержать его на месте. Большим пальцем он нежно поглаживал его щеку, пытаясь успокоить рефлекс. Затем наступил «поворот». Когда трубка достигла задней стенки носоглотки, тело Ильи взбунтовалось. Его начал бить рвотный рефлекс — тяжелые, влажные, раздирающие позывы, от которых его треснувшие ребра буквально кричали. — Глотай, Илья, давай! — скомандовала Сара. Шейн чувствовал, как сухожилия на шее Ильи напрягаются под его ладонями. Каждый раз, когда Илью тошнило, трубка вибрировала. Это было похоже на змею, исчезающую в его голове. Наконец, после последнего мучительного глотка, трубка скользнула внутрь. Сара быстро проверила положение шприцем, откачав немного горькой желтовато-зеленой желчи. — Готово. Илья рухнул на подушки, тяжело дыша; трубка теперь была плотно зафиксирована пластырем на его лице. Он выглядел раздавленным. Он смотрел на Шейна затуманенным, плывущим от изнеможения взглядом. Шейн взял салфетку и бережно вытер гель и слезы под носом Ильи. Он делал это медленно, стараясь стереть любое ощущение «клинической процедуры». Это было безмолвное извинение — за Кроуэлла, за фото, за всё сразу. — Никакого… супа, — прошептал Илья. Из-за трубки его голос звучал еще более глухо и механически. — Пока никакого супа, — подтвердил Шейн. — Но я отвезу тебя домой. Обещаю. — Хочу курить, — выдавил Илья. — В больнице не курят, — ответила Сара. — К тому же, с вашим объемом легких… — Он шутит, — вставил Шейн. — Вовсе нет, — парировал Илья с напускной обидой. Он бросил на Шейна ироничный взгляд. Он всё еще был Ильей.

***

Вторая половина дня прошла в изнурительных, лихорадочных сумерках. К трем часам дня температура у Ильи подскочила до 39°C. Шейн смачивал ткань в прохладной воде и осторожно обтирал те части тела Ильи, которые «чудесные» фото проигнорировали. Он стирал следы от липучек мониторов с его груди, мыл шею и за ушами. — Ты слишком добр ко мне, Холландер, — прошептал Илья. — Заткнись, — выдохнул в ответ Шейн. Он прижался поцелуем к виску Ильи. Долго возился со здоровой рукой, протирая каждый палец по отдельности. — Я просто полирую свой трофей. Вернулась Сара, чтобы проверить руку и все катетеры. — Давление всё еще растет, — шепнула она Шейну, надавливая на ногтевое ложе среднего пальца Ильи. Ноготь оставался белым пугающие пять секунд, прежде чем в него вяло вернулся багровый цвет. Кожа на предплечье блестела, натянутая над мышцами под фиксатором так сильно, что казалось, вот-вот лопнет. — Меня беспокоит лихорадка. Я вызвала врача. — Это инфекция? — дрожащим голосом спросил Шейн. — Может быть. Или это мышцы, — Сара пробежалась пальцами по штифтам фиксатора. — При таких травмах тело начинает разрушать собственные мышечные волокна. Это токсично. Продукты распада забивают почки и поджигают всю систему. — Она проверила катетер. — Почки работают, это хорошо. — Я… будто горю, — прохрипел Илья, его левая рука слепо искала Шейна. Шейн не стал ждать разрешения. Он схватил таз с ледяной водой, который принесла Сара, и начал обмывать шею и грудь Ильи, отчаянно пытаясь вытянуть из него жар. Каждый раз, когда холодная ткань касалась кожи, Илья издавал резкий, болезненный вздох. Следующие четыре часа Шейн был как одержимый, чередуя ледяные компрессы с тихими молитвами. Он следил за монитором, как за табло в последнюю минуту решающего матча. Медленно, мучительно медленно цифры начали отступать. 39.1. 38.8. Сара ушла в конце смены, оставив Шейна с подбадривающими словами: «Ничего неожиданного. Таким ранам нужно время». Когда жар спал, вернулись осколки того дня, просачиваясь сквозь наркотики. Илья плавал в тумане, бормоча что-то на смеси русского и английского, в панике комкая простыни левой рукой. — Застрял… в ловушке, — выдохнул он, глядя в потолок. Шейн не стал звать медсестру. Вместо этого он забрался на кровать, осторожно, чтобы не задеть бедро, и прижался к здоровому боку Ильи. — Я с тобой. Ты не застрял. — Сорок семь, — проскрежетал Илья. Так они пролежали несколько часов — тихий островок в океане пищащих приборов. Но сразу после полуночи дверь открылась. Это была Фара в тяжелом шерстяном пальто. Она поставила на тумбочку небольшой пакет и тонкую черную коробочку. — Команда транспортировки будет здесь через четыре часа, чтобы подготовить его к выезду на аэродром, — сказала она вполголоса. — Шейн, тебе пора уходить. Шейн крепче сжал руку Ильи. — Я не могу. Посмотри на него, Фара. Если он проснется во время перевозки и меня не будет рядом… — Если Кроуэлл найдет тебя здесь в таком виде, речь пойдет не просто о карьере под угрозой, Шейн. Ему нужен Илья. — В глазах Фары была жесткость, но в глубине теплилась жалость. — Но тебя он сожжет. Он запретит тебе вход в больницу. Сделает так, чтобы ты и на милю не подошел к нему всё время реабилитации. Скажет, что это ради «спокойствия пациента», но на самом деле — чтобы избежать прессы. — Какой план? — Я заказала для тебя чартер. Будешь в Оттаве на три часа раньше него. — Она достала тяжелую темно-синюю шелковую пижаму. — На пуговицах. Не раздражает кожу. — Она протянула ему черную коробку. — Новый телефон. Дубликат его облака. Ты в списке экстренных вызовов. Если он сможет пошевелить хотя бы большим пальцем — он наберет тебя. Фара тактично отвернулась, пока Шейн с благоговением переодевал Илью. Синий шелк сделал его кожу чуть менее мертвенной — он стал больше похож на самого себя. Движения Шейна были медленными. Ему пришлось аккуратно продевать шелковый рукав поверх фиксатора, словно он одевал фарфоровую куклу. Когда дело дошло до пуговиц, его руки задрожали. Он застегивал каждую, задерживаясь, чтобы разгладить шелк на груди Ильи. Его ладонь на мгновение замерла над ровным биением сердца. Шейн закончил, убрав телефон в карман пижамы. — Машина внизу, — поторопила Фара. — Мой совет: прими душ, поешь и переоденься, прежде чем ехать в больницу там. Шейн кивнул. Он наклонился, прижавшись лбом ко лбу Ильи. — Я еду за тобой. Проверь карман, когда проснешься. — Он чувствовал жар лихорадки и вибрацию жидкости в легких Ильи. — Я люблю тебя. Илья ничего не ответил, но его пальцы дрогнули в ладони Шейна. Шейн встал, взял сумку у Фары и направился к выходу. — Он очень сильный, Шейн. Он справится. Мы все справимся, — сказала Фара, выводя его к машине. Каждый шаг казался предательством — оставить Илью в этой тихой белой комнате ждать камер и холода.