Чудо

Мир возвращался не сразу. Он проступал вспышками красок и резким госпитальным запахом антисептика. Илья дрейфовал в полузабытьи, когда услышал голоса. Они доносились не из палаты, но тишина утра усиливала каждый слог. — Всё готово. План полета утвержден, кортеж внизу! — Это был Кроуэлл. Его голос источал хищную гладкость. Так звучит человек, привыкший устранять любые препятствия с помощью чековой книжки или угроз. — Он слишком слаб. Мы всё еще следим за его легкими. К тому же ему нельзя двигать бедром еще несколько дней. Вы хотите засунуть его в герметичную кабину и подвергнуть перегрузкам? Ради чего? Ради фотосессии? — Доктор Аррен. Илья готов был его расцеловать. — Ради боевого духа! — огрызнулся Кроуэлл. — Вы хоть представляете, что сейчас творится в Оттаве? Он должен быть дома. Если он останется здесь — это трагедия. Если он доберется до Канады — это чудо! — В таком случае вы забираете его вопреки медицинским рекомендациям, — прошипел Аррен. — И я требую зафиксировать это документально. Если он «сломается» на взлетной полосе, это будет на вашей совести, а не на моей. — Не сломается. Он русский. Они сделаны из железа. Илья лежал неподвижно, слушая, как они торгуются за его жизнь, словно он был излишком активов на складе. «Из железа», — горько подумал он. Он не чувствовал себя железным. Он чувствовал себя так, словно его удерживали от распада лишь тонкие полоски пластыря и хрупкое, отчаянное упрямство. Послышались шаги. Илья зажмурился, притворяясь спящим. Собственная рука предала его. Если раньше она казалась просто чужой, то сегодня всё стало значительно хуже. Она ощущалась как труба под избыточным давлением, пульсирующая ритмичной, обжигающей болью, которую морфин даже не задевал. Он попытался пошевелиться, но движение пронзило таз раскаленным копьем. Это было так трудно осознать: его тело всегда слушалось его беспрекословно. Теперь же оно подняло против него бунт. — Илья? Я знаю, что ты не спишь. — Доктор Аррен был рядом. Стоя у кровати, он нахмурился, продолжая обследовать руку Ильи. Кожа была блестящей, натянутой и пугающе багровой. Рука выглядела хуже, а не лучше — как перезрелый плод, готовый вот-вот лопнуть. — Моя рука… — выдавил он. — Я знаю. Скорее всего, нам придется ее вскрыть, чтобы сбросить давление. Это называется фасциотомия. Нужно дать тканям место для отека, — сказал врач. Его глаза встретились с глазами Ильи в безмолвном, глубоком извинении. — Знаю, звучит страшно, но это просто еще один шаг на пути к твоей цели. Илья закрыл глаза. Список его увечий был списком его краха. Сотрясение мозга. Бедро, которое будто горело в огне. Рука, которая не работает и которую теперь нужно вспороть. Снова. Тень Кроуэлла накрыла кровать еще до того, как он заговорил. Он не смотрел на мониторы или гематомы — он смотрел на свои часы. — Два часа, доктор. Позовите менеджера по экипировке. Я хочу, чтобы парень был в красно-золотом еще до того, как его колеса коснутся полосы. Илья почувствовал, как чья-то рука коротко сжала его плечо. Это было самое искреннее прикосновение из всех, что он испытал с момента пробуждения два дня назад. — Мне жаль, Илья, — прошептал доктор, наклонившись так низко, что Илья почувствовал запах кофе в его дыхании. — Я пытался. Затем он обратился к Кроуэллу: — Куда именно его переводят? Я хочу связаться с местной бригадой, чтобы обсудить преемственность лечения. — Хорошо. Национальный столичный травматологический центр. Мы выкупили для него целый этаж ради приватности, — Кроуэлл преподнес это как подарок, но Илья видел правду: он просто укреплял свою клетку контроля. — Вы уверены, что мы не можем поднять его с кровати? Сделать пару шагов для камер? Илья, ты же сможешь, верно? Аррен выглядел потрясенным. — Идти? Он на ногах не стоял несколько дней. Он даже ногой пошевелить не может. Категорическое нет. Кроуэлл даже не вздрогнул. Он подошел ближе к Илье, глядя на него как на объект маркетинга, а не как на человека. Он протянул руку и поправил больничное одеяло с той же тщательностью, с какой оформляют витрину магазина. — Ладно. Обойдется без прогулок. Оставим его в кровати или в чем там еще. — Он пренебрежительно махнул рукой. — Сохраним первые шаги для Оттавы. Так будет даже лучше! Илью затошнило. Его пробил холодный озноб, не имевший отношения к больничному холоду. Они писали сценарий его жизни, а он был просто реквизитом, который перемещали с одной съемочной площадки на другую. Он стал их манекеном. Перекладывание в транспортное кресло стало хореографией боли. Это было узкое приспособление с высокой спинкой, зафиксированное в глубоком, почти горизонтальном наклоне. Было чуть менее мучительно, чем вчерашние перевороты «бревном», но ненамного. Каждое движение приносило агонию, от которой края зрения затягивало серым туманом. Мир Ильи сузился до звука собственного рваного дыхания и щелчков пластиковых ремней, которыми его пристегивали. Кроуэлл настоял, чтобы на него надели абсолютно новое джерси «Оттавы». Попытка натянуть его превратилась в хирургическую операцию. Торс Ильи нельзя было скручивать. Он не мог поднять поврежденное запястье больше чем на пару дюймов. Чтобы всё получилось, менеджер по экипировке разрезал джерси по спине от воротника до самого подола, просунул его руки в рукава и осторожно заправил ткань под него. Шерсть джерси была жесткой и резко пахла химикатами. Слишком новое. В нем никогда не выходили на лед. В нем не потели. Просто костюм. Илья стал сторонним наблюдателем того, как его медицинские нужды превращали в «скрытые неудобства». Они отключили столько оборудования, сколько было возможно, заменив штативы для капельниц маленькими насосами на батарейках, спрятанными в валиках кресла. Когда они закончили, он стал чудом инженерной мысли. Чистый красно-золотой идол, чьи человеческие слабости были заклеены, заколоты и спрятаны за безразмерным джерси и белоснежным одеялом. К счастью, ему разрешили оставить мягкую шелковую пижаму. В мысли о том, что к его коже прижимается ткань, выбранная Шейном, а не вся эта мишура, он нашел какое-то извращенное утешение. Снаружи его первым делом настигла влажность Саванны — густая, липкая, разительно отличающаяся от фильтрованного воздуха палаты. Она ощущалась как тяжелое мокрое полотенце, от которого приступ тошноты вспыхнул с новой силой. А затем последовали стробоскопические вспышки тысяч камер. Из-за наклона кресла Илья был вынужден смотреть на мир снизу вверх, созерцая тысячи журналистов и скорбящих в красно-золотом. Илья напрягся. Он видел джерси. Видел лица детей, испачканные слезами, которые держали плакаты с именами его товарищей по команде. Было бесчисленное множество самодельных плакатов с его именем и логотипом, который он с гордостью носил последние сезоны. Кроуэлл был рядом, его тяжелая рука лежала на спинке кресла. — Розанов, скажи что-нибудь. Мир должен знать, что ты вернулся! — бодро произнес он. Илья посмотрел на него как на вурдалака. К его лицу подтолкнули микрофон. Он посмотрел мимо пластика и металла, его взгляд прорезал свет софитов и вонзился в море красно-золотых джерси за ограждением. На одну короткую секунду показалось, что морфиновое марево исчезло, уступив место опасной, ледяной ясности. — Я капитан «Оттава Сентаурс», — сказал Илья. Его голос был низким, надтреснутым хрипом. Но он не дрогнул ни на йоту. В нем был весь вес человека, говорящего от имени мертвых. — Я возвращаюсь домой, к своей команде. Больше он не сказал ничего. Тишина была тяжелой, но длилась лишь мгновение, прежде чем налетели стервятники. Вопросы засвистели, как пули. — Илья! Сюда, CNN! Каково это — быть единственным выжившим? Вы чувствуете, что это судьба или удача? Илья вскинул взгляд на репортера. Тот выглядел так, будто спрашивал о победном голе, а не о братской могиле. — В тот день не было никакой удачи, — выплюнул Илья, чувствуя вкус меди во рту. — Илья, ESPN! Сообщают, что команда смеялась и играла в карты всего за несколько минут до удара. Какими были последние слова, сказанные в кабине? Воспоминание ударило с физической силой. Звук карт, падающих на стол. Запах крендельков и кока-колы. Он помнил смех. Помнил ту самую секунду, когда смех превратился в звук, который будет преследовать его до тех пор, пока его собственное сердце не остановится. — Илья, посмотри на джерси! Покажи большой палец! Покажи фанатам, что ты всё еще боец! — Илья, есть ли правда в слухах о неисправности двигателя перед вылетом из Роли? Пилоты говорили что-нибудь по внутренней связи? — Что насчет черного ящика? Власти говорили с вами о моменте столкновения? — Илья, сюда! Правда ли, что ваша карьера закончена? Врачи говорят, вы больше не встанете на коньки? — Розанов, послание для семей тренерского штаба! Они смотрят прямо сейчас! Что вы скажете детям тренера Вибе? Упоминание семей стало последним зазубренным лезвием. Он подумал о детях тренера Вибе. Три дочки. Золотистый ретривер по кличке Сахарок. Он видел, как Сахарок прыгала на девочек во дворе во время командного барбекю прошлым летом. Давление в груди начало нарастать — физическая тяжесть, от которой казалось, что он соскальзывает в бездну. — Илья! Вам сейчас больно? Вы чувствуете свои ноги? Вопросы сливались в рев белого шума. Илья теребил жесткое, девственно чистое джерси на груди. Оно казалось ложью. Он не мог показать большой палец. Не мог улыбнуться. Он просто смотрел вперед — оцепенелый и горящий одновременно. — Увозите его отсюда, — прошипел Кроуэлл. «Чудо» начинало выглядеть слишком человечным. Поездка до аэропорта была похожа на медленно закипающую скороварку за ребрами Ильи. Гул шин скорой помощи по асфальту звучал как низкочастотное предупреждение. Медики не проронили ни слова. Тишина в машине позволила панике полностью завладеть им. Он думал о трех дочках Вибе. Думал о собаке по кличке Сахарок, которая не понимает, почему не открывается входная дверь. Он не думал о самолете. Не мог. Дверь скорой распахнулась, и показалось, что мир состоит из одного лишь шума. Пронзительный пневматический рев реактивных двигателей затопил взлетную полосу. Для Ильи это был звук конца. Его сердце не просто ускорилось. Оно забилось о ребра, как пойманная птица. — Так, мистер Розанов, — сказал медик, его голос звучал бодро и ужасающе тонко на фоне гула турбин. — Давайте загружаться. Когда транспортное кресло закатили на гидравлический подъемник, вибрация бетона передалась через колеса, металлическую раму и вошла прямо в его воспаленное бедро. Это было тошнотворное, скрежещущее ощущение — разорванные связки протестовали против дрожи земли. Илья почувствовал это самой душой. Его тело помнило эту частоту. Помнило гул фюзеляжа за секунду до того, как мир разорвался пополам. Он кожей чувствовал, как уходит пол, в носу заколол запах горелого пластика. Руки затряслись в яростном треморе, который он не мог остановить. Дыхание стало прерывистым, короткими зазубренными толчками, свистящими в горле. Каждый вдох казался глотком авиационного топлива. — Илья, оставайся со мной, — сказал медик, потянувшись к его плечу. Илья отпрянул от прикосновения, его глаза были широко раскрыты и остекленели, уставившись на серебристый корпус самолета. Алюминий был зеркалом, отражающим небо. Он видел гроб. Он начал пытаться вырваться. Встать. Уйти… куда-нибудь. Агония в тазу едва не заставила его потерять сознание, когда он задергался. Разум кричал ему: «Беги!», но он не мог. Он был пригвожден собственным телом. А затем воздух просто закончился. Он дышал так тяжело, так быстро, но это… не работало. Травма грудной клетки. Тот влажный звук, за которым они так тщательно следили. Запредельный ужас. Тело Ильи достигло критической точки. Голосовые связки свело судорогой. Грудь вздымалась, ребра напрягались, но воздух не двигался. С лица сошли последние краски. Он вцепился в собственное горло; кровь начала темнеть на ткани джерси рядом с катетером. Тяжелое одеяло соскользнуло. Оно не просто упало — оно запуталось в колесах кресла. Джерси начало перекашиваться. Ткань задралась, обнажая мерцающий личный темный шелк его пижамы. Контраст был беспощадным. Корпоративная броня капитана «Оттавы» отслаивалась, открывая человека, который просто хотел оказаться в своей постели, в безопасности, и дышать ровно и глубоко рядом с мужчиной, который его любит. — У него коллапс! — закричал медик. — Сатурация падает. Мешок Амбу, быстро! На другом конце полосы галерея прессы превратилась в стену щелкающих затворов, фиксирующих каждую секунду. Илья знал, что они видят всё. Кровь на шелке. Ужас в его широко раскрытых, затуманенных глазах. И последнее, беззвучное движение его губ в тот момент, когда игла вошла в вену. «Шейн».