Чудо

Утро перед операцией превратилось в марево из люминесцентного света и резкого, металлического запаха стерильной зоны. Илья наотрез отказался от общего наркоза. Он не хотел проснуться и обнаружить, что его тело снова стало каким-то другим. Он хотел лично присутствовать при «демонтаже». Ему нужно было видеть, как уходит эта клетка, почувствовать, как буквально лишний вес аварии выкручивают из его скелета. Доктор Моро согласилась, хотя и настояла на мощной местной анестезии и седативных препаратах, чтобы он не дернулся в ответственный момент. Илья также попросил, чтобы Шейн пошел с ним в операционную. «Это не принято, но возможно», — сдалась она. Шейн сидел на табурете у изголовья Ильи, облаченный в синий хирургический костюм, маску и шапочку. В этом стерильном белом пространстве он выглядел чужаком, но его рука на плече Ильи была той самой гирей, что удерживала его на земле. Переход из статуса «пациента» обратно в статус «человека» начался в комнате, пропахшей спиртом и застарелой тревогой. Илью уложили на край операционного стола, распахнув больничную сорочку на плече. Он не смотрел на металл. Он не смотрел на него уже несколько дней, относясь к фиксатору как к паразиту, с присутствием которого он наконец смирился — ровно до того момента, пока не пришло уведомление о выселении. — Вы почувствуете давление, — предупредила доктор Моро, склонившись над ним. — Анестезия блокирует боль, но само ощущение того, как штифты покидают кость… оно уникально. «Уникально» — это еще мягко сказано. Когда болты ослабили и стальные стержни начали выходить из лучевой и локтевой костей, Илья почувствовал странную, пустотелую легкость. Когда последний штифт был извлечен, Моро отступила на шаг. — Ну вот и он, — сказала она. Илья почувствовал, как она улыбнулась под маской. Он посмотрел вниз. Казалось, он видит свою руку впервые. Кожа была пятнистой, болезненного багрово-красного цвета и истонченной от долгого бездействия. Длинные шрамы после фасциотомии были рельефными и ярко-красными, а вдоль предплечья тянулись шесть глубоких круглых впадин — они походили на пулевые ранения, которые так и не затянулись до конца. — Она такая маленькая, — прошептал Илья. Атрофия мышц пугала. Его правое предплечье стало почти вдвое тоньше левого. Он попытался пошевелить пальцами. Они дернулись, но связь казалась оборванной, словно радиоприемник ловил одни лишь помехи. — Она прекрасна, — пробормотал Шейн. — Дыры затянутся через несколько дней, — сказала Моро. — С костью будет дольше. Помни: швейцарский сыр. Ничего не поднимать, ни на что не опираться. — Не дайте им потерять болты, — пробормотал Илья, пытаясь пошутить сквозь седативный туман. Он поднял глаза на Шейна; за хирургической маской глаза того блестели от непролитых слез. — Я хочу переплавить их на обручальные кольца       Операция была самой легкой частью. Последовавшее за ней стало испытанием для остатков терпения Ильи. Доктор Моро была непреклонна: сорок восемь часов наблюдения в стационаре. — Во мне больше нет металла, — спорил Илья через два часа после процедуры. Его голос всё еще был тяжелым от лекарств, но в глазах горело упрямство. — Я больше не строительный объект. Почему я должен оставаться в этой кровати? — Потому что твоя кость сейчас — это медовые соты, Илья, — невозмутимо ответила Моро. — И потому что риск послеоперационной инфекции в этих глубоких каналах выше всего в первые два дня. Ты остаешься. А медсестры проследят за дренажем. Самой пугающей переменой была не легкость, а полное отсутствие контроля. Без жесткой поддержки фиксатора правая кисть Ильи превратилась в мертвый груз. Из-за паралича лучевого нерва, вызванного травмой, запястье не держалось само. Как только временную повязку сняли, рука Ильи беспомощно повисла, безвольно подогнувшись к ладони. «Свисающая кисть». Он привык к фиксирующей шине. Он носил её под «клеткой» неделями, чтобы пальцы не скрючились в вечную «когтистую лапу», но в глубине души он питал тайную, отчаянную надежду: как только штифты вынут, связь чудесным образом восстановится. Он воображал, что металл — единственное препятствие, мешающее мозгу достучаться до руки. Видеть, как запястье обмякло в ту же секунду, когда убрали марлю, было всё равно что потерять конечность заново. Саманта пришла на сеанс эрготерапии и успела вмешаться до того, как Илью затянуло в воронку отчаяния. Это была прямолинейная женщина с хваткой как у тисков и спокойствием, которое служило надежной переборкой против паники Ильи. Она снова подложила под его запястье пластиковый лонгет, затягивая ремни-липучки. — Раньше конструкцию удерживала механика. Теперь эту работу будет выполнять шина, пока нерв не проснется, — сказала Саманта. — Мы называем это нейропраксией. Нерв цел, но он получил сильный «ушиб» во время катастрофы. Это как пережатый садовый шланг. Илья уставился на пластиковую фиксацию. — Как долго? Назови мне дату, Саманта. Когда шланг распрямится? Саманта посмотрела ему прямо в глаза. — Нервы восстанавливаются со скоростью около миллиметра в день. Учитывая место твоей травмы, мы рассчитываем на срок от трех до шести месяцев до полного восстановления моторики. Через несколько недель ты можешь увидеть первые движения в пальцах, но разгибание запястья? Это займет время. И мы должны быть готовы к тому, что оно может не восстановиться полностью, — честно добавила она. — Шесть месяцев? — голос Ильи перешел в низкий, опасный рык. — У меня тренировочный лагерь через пять. — Тогда тебе лучше не пропускать упражнения, — ответила Саманта, ничуть не впечатленная его характером. Она протянула ему схемы «скольжения нервов». Илья начал выполнять эти изнурительные, однообразные движения. Ему приходилось осторожно наклонять голову, одновременно вытягивая локоть и запястье, пытаясь заставить лучевой нерв проскальзывать сквозь месиво в предплечье. Каждый миллиметр ощущался как раскаленная проволока, которую тянут под кожей. К утру второго дня Илью буквально подбрасывало от желания уйти. Шейн мерил шагами комнату; его телефон разрывался от сообщений из офиса «Монреаля». Его дисквалификация истекала через сутки, и «Вояджеры» ждали его на льду. Когда Моро пришла на финальный обход, Илья не дал ей вставить ни слова. — Я еду в Монреаль вместе с ним. Моро замерла, её ручка зависла над картой. — Илья… — У меня есть оборудование. У меня есть Юна и Дэвид. У меня есть схемы Саманты, — произнес Илья тем самым низким, властным тоном, который он обычно приберегал для проигрывающей раздевалки. — Если я останусь здесь, я сойду с ума. А это плохо для заживления. Я буду работать, обещаю. Моро посмотрела на Шейна — тот ответил взглядом, полным смеси отчаяния и молчаливой поддержки. Она вздохнула, прислонившись к изножью кровати. — Ладно. На трех условиях, — она направила на него ручку. — Первое: ты не пропускаешь ни одного повторения упражнений. Второе: ты никогда не остаешься один. Если Шейн на катке, с тобой в комнате находится кто-то — Юна, Дэвид или нанятая медсестра. Тебе нельзя рисковать падением. Если споткнешься и попытаешься опереться на эту руку, кость разлетится вдребезги. Третье: ты носишь шину круглосуточно, за исключением времени упражнений. Илья мгновенно кивнул: — По рукам. Дорога до Монреаля на этот раз была другой. Крепость из подушек осталась на месте, но тяжелый, лязгающий груз на руке Ильи сменился безмолвной клинической реальностью пластикового лонгета. Большую часть пути Илья провел, глядя в окно на пролетающие пейзажи Онтарио; его левая рука ритмично сжималась и разжималась. Это была нервная привычка, которую он развил, чтобы компенсировать неподвижность правой. Когда они приехали к Шейну домой, переход прошел гладко. Юна и Дэвид уже были там, превращая одну из гостевых комнат в высокотехнологичный реабилитационный центр. Но атмосфера была тяжелой. Все понимали, по какому минному полю Шейну предстоит идти завтра. — Ты думаешь о раздевалке, — сказал Илья в ту ночь, наблюдая, как Шейн методично собирает баул. — Это просто работа, Илья, — бросил Шейн, хотя его челюсти были крепко сжаты. — Это не просто работа. Это твоя семья, — возразил Илья, прислонившись к дверному косяку; его рука была закована в темный пластик шины. — Им будет неловко. Они будут смотреть на тебя как на чужого. Пусть смотрят. Шейн замер, глядя на Илью. Бледный, покрытый шрамами, всё еще пробивающий себе путь обратно к жизни, которую у него отобрали. На фоне этого социальная неловкость раздевалки сразу обрела истинный масштаб. — Я вернусь к двум, — пообещал Шейн, подходя, чтобы осторожно поцеловать Илью в лоб. — Мама внизу. Она сказала, что если ты попробуешь отжаться хоть один раз, она сама позвонит доктору Моро. — Иди, играй. Покажи им, кто ты такой. Шейн нежно поцеловал его. Видеоразбор в одиннадцать утра стал первым разом, когда Шейну пришлось дышать одним воздухом с людьми, которые последний месяц поливали его грязью в групповых чатах и слитых цитатах. Он пообещал Илье не читать комментарии в сети. Он знал, что Фара следит за этим, и этого было достаточно — хотя он и так догадывался, что там пишут. Когда он шел по коридору к видеозалу, тишина была иной, чем на парковке. Она была густой, заряженной токсичной смесью вины, обиды и тлеющего отвращения. Это были люди, которых Шейн вел за собой, за которых он вступался перед лигой, — и всё же, когда тайна раскрылась, они не просто отвернулись от него, они наточили ножи. Шейн вошел в темный зал, сердце колотилось о ребра. Он увидел ветеранов, с которыми играл годами, — они внезапно стали очень заняты своими телефонами. Потом был Комо — Шейн был уверен, что именно он стал тем анонимным источником в таблоидах, который назвал их отношения «хищничеством». Проходя мимо, Комо задел Шейна плечом и бросил резкое: «Смотри, куда прешь». Шейн начал пробираться в конец зала, ища тень, в которой можно было бы исчезнуть, когда знакомый голос разрезал напряжение: — Сюда, Холландер. Хейден сидел в их обычном ряду. Он не поднимал глаз, не устраивал сцен, но его баул лежал на соседнем кресле, занимая место. Когда Шейн подошел, Хейден спихнул сумку на пол и коротко, уверенно кивнул. Это был спасательный круг в комнате, полной акул. Шейн сел, физическое присутствие лучшего друга стало надежной защитой от окружающего холода. — Спасибо, — выдохнул Шейн так тихо, чтобы слышал только Хейден. Он был благодарен. Хейден несколько раз писал ему во время дисквалификации — в основном присылал фото детей. Шейн не находил сил отвечать, потому что, честно говоря, ему нечего было сказать. — Заткнись, — буркнул Хейден, не отрывая взгляда от пустого экрана проектора. — Ведут себя как дети. Просто смотри видео. — Рад твоему возвращению, Холландер, — произнес Терио, и в его голосе не было ни грамма тепла. — Давайте разберем записи Бостона. Свет погас, но Шейн не мог сосредоточиться на входах в зону защиты. Он кожей чувствовал жар чужих взглядов. Каждое шевеление игрока в кресле, каждое шепотное замечание между партнерами казалось оскорблением. Он был «хищником», который поставил под удар честность игры. Он чувствовал невидимую стену, которую они возвели вокруг него, — карантинную зону, которую никто не решался пересечь.