Чудо

Илья не шелохнулся. Он продолжал прижиматься лбом к прохладному темному дереву стола, крепко зажмурив глаза. Он не мог позволить Шейну увидеть этот первобытный, острый ужас на своем лице. Шаги стихли. Илья почувствовал, как изменился воздух, когда Шейн вошел в комнату. — Илья? Илья сделал глубокий, размеренный вдох, заталкивая отчаяние от проваленной тренировки в самый темный угол своей души. Он медленно поднял голову, натягивая на лицо привычную маску скучающего безразличия. Левую руку он небрежно положил поверх правой, пряча безвольное, неподвижное запястье под рукавом худи. — Ты сегодня рано, — ровным голосом произнес Илья. Шейн не сел. Он выглядел воодушевленным — разительный контраст с тем опустошенным человеком, который уходил утром. — Встречался с Терио. Он был... на удивление адекватным. Сказал, что после игры с «Торонто» тренерский штаб понял: они не могут игнорировать результат. Он возвращает меня в первое звено на последние шесть игр. И добавил, что если я продолжу в том же духе, то летом мы обсудим долгосрочное видение команды. У Ильи все перевернулось внутри. Он-то знал, в чем заключается это «долгосрочное видение». В ростере, где нет места Шейну Холландеру. Но он видел искру надежды в глазах Шейна — робкую веру в то, что он еще может спасти свою команду и карьеру. — Это... хорошо, Шейн, — солгал Илья, и слова эти были на вкус как пепел. — Покажи им, что они не могут дышать без тебя. — У меня осталось три домашних матча, а потом выезд на Запад, — Шейн мерил кабинет шагами, и в его походку вернулась былая уверенность. — Если заберем все гостевые игры, у нас будет призрачный шанс на уайлд-кард. Это маловероятно, но Терио сказал, что дверь еще не закрыта. Илья наблюдал за ним; его правая рука тяжелым, скрытым грузом лежала на коленях. Ему хотелось закричать, заставить Шейна посмотреть на документы в ноутбуке, чтобы тот увидел: его уже выставили на драфт. Но Шейн выглядел таким счастливым. Илья не мог всё разрушить. Не сейчас. Шесть дней перед выездом превратились в лихорадочный сон, сотканный из тихого притворства и запредельной близости. Понимая, что их снова ждет разлука, и подгоняемые адреналином от возвращения Шейна в первый состав, они проводили вместе каждую минуту, когда тот не был на катке. Казалось, они пытаются запастись теплом перед грядущими заморозками. Шейн был ненасытен: его тело искало убежища от холодных взглядов в раздевалке в привычном, надежном жаре постели Ильи. Илья каждый раз отвечал ему с яростным, собственническим голодом. Он стал мастером объятий одной рукой, используя всю свою силу, чтобы прижать Шейна к матрасу; его левая ладонь изучала каждый дюйм кожи мужчины рядом с ним, словно заучивая карту наизусть. Но даже на пике страсти Илья оставался осторожным. Он держал правую руку в стороне — темный пластик шины был постоянным безмолвным третьим лишним в их постели. Он стал активнее, бедро чувствовало себя лучше, но он всё еще слишком опасался «отпустить тормоза». — Ты сегодня такой тихий, — прошептал Шейн в последнюю ночь, тяжело дыша и прижимаясь к здоровому боку Ильи. Простыни превратились в хаос, комната была пропитана запахом их общего изнеможения. — Я просто смотрю на тебя, — пробормотал Илья, поглаживая левой рукой влажные волосы Шейна. Он не признался, что запечатлевает в памяти то, как Шейн выглядит в этом свете — прежде чем мир, который тот построил в Монреале, будет разобран по кирпичику. На следующее утро эйфория испарилась. — Вернусь через неделю, — сказал Шейн, сверяясь с часами у входной двери. — Три игры... Может, плей-офф? А потом мы дома на всё лето. Терио сказал, что мы сядем за стол на следующий день после игры с Сент-Луисом. У меня хорошее предчувствие. Илья ощутил физическую боль в груди. Он потянулся к Шейну, крепко обнимая его одной рукой. — Ты заслужил всё, что имеешь, Шейн. Иди. Выигрывай свои матчи. — И ты тоже, — Шейн отстранился, чтобы заглянуть ему в глаза. — Пошевели этой рукой для меня, когда будешь в Оттаве. Жду отчет об успехах каждый вечер. — Я сделаю всё, что смогу, — пообещал Илья.

***

Поездка в Оттаву на следующий день с Юной и Дэвидом стала настоящим откровением. Впервые после аварии Илья не чувствовал, что каждое его движение продиктовано кем-то другим. Он возвращал себе свою жизнь. Они ехали в Оттаву — город, где он будет жить и играть со своим будущим мужем. Он смотрел на свой дом новыми глазами: теперь это был центр мира, который они строили вместе. Илья сидел на заднем сиденье внедорожника, не отрывая взгляда от строения из известняка и стекла, когда они въезжали в ворота. Он уже представлял трофеи Шейна в кабинете, их утренний кофе в залитой солнцем веранде и спокойную уверенность в жизни, прожитой на их собственных условиях. — Я хочу на каток, — внезапно сказал Илья. Дэвид взглянул на него в зеркало заднего вида, и на его лице промелькнуло беспокойство. — Илья, ты только что приехал. Тебе нужно отдохнуть. — Я отдыхал десять недель, — возразил Илья. — Я в Оттаве. Я хочу увидеть лед. Позвони на базу. Скажи, что мне нужен час частного времени. Никаких камер, никакого персонала. Только мы. Дэвид заколебался, но Юна положила руку ему на плечо и кивнула. Она знала, что для Ильи выход на лед — это следующий шаг к тому, чтобы снова почувствовать себя целым. Час спустя он уже был на тренировочном катке «Кентавров». Остановившись на пороге раздевалки, Илья забыл, как дышать. Его сердце не просто екнуло — оно обледенело. Это была не главная арена, где они играли под светом софитов. Это было место, где они жили. Здесь они провели тысячи обыденных утр. Жаловались на ранние тренировки. Сидели в носках после льда, просто болтая. Но теперь всё это исчезло. Помещение было полностью выпотрошено. Ряды тяжелых дубовых шкафчиков убрали, оставив голые, необработанные стены и торчащую проводку. Даже запах изменился. Привычный, уютный аромат старой кожи и хоккейной ленты сменился резким химическим душком промышленного клея и свежего гипсокартона. — Илья, послушай, — осторожно произнес Дэвид, входя в зал следом за ним. — Ребрендинг идет полным ходом. Руководство хочет, чтобы к открытию всё было модернизировано. — Сейчас апрель, — Илья обернулся, и в его глазах вспыхнул изломанный, пугающий огонь. — Сезон для лиги еще даже не закончен. Команды... их нет всего ничего. И руководство уже выбросило их на помойку? — Илья, там будет мемориал, — настаивал Дэвид, подняв руки в примирительном жесте. — Памятные доски, отдельная стена — это всё часть проекта реконструкции. Илья прислонился к ободранной стене; холодный бетон обжигал даже через спортивный костюм. Вот в какой мир он привозил Шейна. В новую, неопределенную команду. Илье потребовался почти час, чтобы успокоиться настолько, чтобы вытащить коньки из сумки. С приливом яростного раздражения он осознал, что не может зашнуровать их самостоятельно. Илья сидел на низкой деревянной скамье в пристройке к раздевалке, опустив голову и глядя в бетонный пол. Тишина выпотрошенного здания казалась тяжелой, давящей на барабанные перепонки. Он почувствовал привычную тяжесть — Юна опустилась перед ним на колени; её сосредоточенное дыхание было единственным звуком в этой пустоте. Она затянула шнурки на его правом коньке, и губы Ильи искривились в улыбке. Горькой, острой улыбке, не затронувшей глаз. — В последний раз мне кто-то шнуровал коньки лет в десять, наверное, — пробормотал Илья, и голос его отозвался эхом. — Мама делала это «на удачу». Я так злился. Считал, что только детям нужно завязывать узлы. Жаль, что я тогда так злился. Юна не сразу подняла голову. Она довязала последний узел на левом коньке уверенными, спокойными руками. — Шейн тоже никогда не позволял мне шнуровать его коньки, — сказала она. — Но сейчас я сделаю это для тебя. На удачу, — закончила она, сделав последний рывок. Илья кивнул и, ковыляя, направился к выходу на лед. Он надел хоккейные трусы — на случай, если упадет. Будет слишком унизительно, если это случится. Он обязан удержаться на ногах. Его руку также зафиксировали в стропе, плотно прижав к ребрам. — Если эта рука хоть на дюйм шелохнется, — пригрозила Юна, — мы немедленно уходим. Выход на свежий лед стал физическим шоком, от которого у Ильи едва не подкосились колени. Он ожидал холода и чувства свободы, но не был готов к свинцовому предательству собственного тела. Более трех месяцев в больничных койках и креслах иссушили взрывную мощь его квадрицепсов. Мышцы казались ниточками, легкие горели уже через полкруга, а невозможность использовать правую руку для баланса тянула его назад. Но когда он заложил широкий вираж у круга вбрасывания, он с яростной, тихой гордостью осознал, что его центр тяжести никуда не делся. Его дух всё еще был той самой непоколебимой силой, на которой держалось первое звено Оттавы. Он точно знал, где заканчивается лед и начинаются его лезвия. Он преодолевал усталость, шумно выдыхая пар. Сегодня он не был самым быстрым парнем на льду, но его ребра работали безупречно. Он глубоко закладывал виражи при перебежках, и ритмичный скрежет стали был единственной музыкой на пустой арене. Он катался до тех пор, пока ноги не задрожали от здорового, честного изнеможения — человек доказывал самому себе, что, хотя здание и выпотрошено, фундамент всё так же глубоко уходит в землю. Прошло меньше двадцати минут. Лишь вернувшись в пристройку и рухнув на скамью без коньков, он почувствовал, как мир замедляется. Адреналин отступал, оставляя после себя ноющую боль в бедрах. Юна собирала его вещи, двигаясь тихо и уважая его пространство. — Илья, давай наденем шину обратно, — сказал Дэвид, потянувшись за пластиковым лонгетом. — Подожди, — прохрипел Илья. Он закрыл глаза. Он не думал о свисающей кисти или дырах в своих костях. Он думал о льде, который только что резал лезвиями. Он думал о Шейне, который за тысячи миль отсюда, в раздевалке Тампы или Хьюстона, борется за сезон, который уже ускользает у него сквозь пальцы. Илья заглянул глубоко внутрь своего искалеченного предплечья, ища тот электрический ток, что был оборван. Он визуализировал, как сигнал перепрыгивает через пропасть. Двигайся. Ради него. Потому что он не может быть здесь и видеть это. У самого локтя проскочила острая искра. Рывок. Кончик большого пальца не просто дрогнул. Он согнулся, коснувшись груди — четкое, физическое сокращение внутри стропы. — Он двинулся, — выдохнул Илья, резко распахнув глаза. Он посмотрел на Юну, которая всё еще сидела у его ног. — Юна... ты видела? — Я видела, — прошептала она, и её голос дрогнул от внезапного, неистового облегчения.

***

Импульс от этого единственного, чудесного, осознанного рывка поддерживал Илью в течение следующих сорока восьми часов. К тому времени, как в понедельник утром он вошел в кабинет доктора Моро, в его походке уже читалось нечто, напоминающее его прежнее состояние. Моро даже не заставила его сразу садиться на кушетку. Она наблюдала за тем, как он пересекает комнату и разворачивается, чтобы закрыть за собой дверь. Она просто улыбнулась. — Снимки выглядят отлично, Илья. С бедром проблем нет, — сказала она, постукивая по планшету. — Ткани зарубцевались именно так, как мы надеялись. Никаких больше ограничений. Хочешь прыгать — прыгай. Хочешь кататься — катайся. Официально разрешаю любую нагрузку на нижнюю часть тела. — Вчера я был на льду, — признался Илья, чувствуя, как грудь распирает от гордости. — И как ощущения? — Слабость есть, но это было хорошо. Очень хорошо. — Я в восторге от того, что ты уже на коньках, — её глаза блеснули. — А теперь давай посмотрим на нашего «трудного ребенка». Она указала на запястье и осторожно расстегнула шину. Илья затаил дыхание, когда тяжесть лонгета исчезла. Рука выглядела пугающе худой: мышцы усохли, превратившись в бледную тень того, чем они были раньше. Но когда доктор Моро попросила его попытаться поднять большой палец, реакция последовала мгновенно. Это был не просто рывок. Палец приподнялся — дрожащее, преодолевающее гравитацию движение длилось целых три секунды, прежде чем он снова упал. — Пока не удар молнии, — отметила Моро, и её профессиональная сдержанность явно боролась с видимым воодушевлением. — Нерв всё еще растет, а атрофия мышц значительна. Но потенциал, Илья… он есть. Мост держится. Я перевожу тебя к спортивному тренеру для агрессивной реабилитации. Это будет самое изматывающее занятие в твоей жизни, но теперь у тебя есть путь назад, в игру. — Я снова буду играть? — Будет чертовски трудно, — честно ответила она. — Но сейчас шанс есть. Это не «нет». — Она отступила назад, закрывая чехол планшета. — Это наш последний визит на ближайшее время. — Серьезно? — Да. Ты поправляешься. Ты в норме. Я тебе больше не нужна. Илья замер на мгновение, осознавая её слова. Неделями этот кабинет и спокойный, клинический взгляд доктора Моро были его единственным миром. Она видела его в самом худшем состоянии — сломленным, серым лицом, неспособным шевельнуть пальцем, — и именно она по кусочкам собирала его заново. — Когда следующий прием? Выражение лица Моро смягчилось, профессиональная маска соскользнула, открыв искреннюю симпатию. Она сделала шаг вперед и похлопала его по здоровому плечу. — Через шесть месяцев, в октябре. — Перед самым началом сезона. — Да, — подтвердила она. — Я жду, что ты войдешь сюда с предплечьем, которое снова принадлежит профессиональному хоккеисту. И, Илья? Он замер, уже взявшись за ручку двери. — Не давай раздражению победить, — тихо сказала она. — Нерв растет. Тебе просто нужно набраться терпения и дождаться, пока он доберется до твоей кисти. Илья коротко и резко кивнул. — Спасибо, доктор. За всё.

***

Эйфория от визита к врачу разбилась тем же вечером во время звонка по видеосвязи с Шейном. Шейн сидел на краю кровати в отеле Сиэтла; огни города за окном расплывались в марево, но его лицо было четким, искаженным горем, которое не имело никакого отношения к ночному небу. Они проиграли. Снова. — Как обстановка в раздевалке? — осторожно спросил Илья. — Остальные игроки… всё так же? Шейн издал долгий, рваный вздох, откинув голову на изголовье. — Некоторые смягчаются. Маркс и Готье вчера даже подсели ко мне за ужином. Они устали, Илья. Все устали проигрывать. Но атмосфера… она всё еще наэлектризована. Каждый раз, когда я вхожу, разговоры стихают. Они больше не смотрят на меня с ненавистью, но и доверия в их глазах нет. Оно исчезло. Я это чувствую. — Нам нужно поговорить о лагере фонда Ирины, — сказал Илья, пытаясь увести Шейна подальше от руин его команды. — Тот, что в июле. Шейн потер глаза тяжелым, медленным движением. — Я знаю. Я не могу там быть, Илья. Я не могу стоять на льду и улыбаться детям, когда я… когда я в таком состоянии. Да и ты сейчас не особо сможешь проводить тренировки. — Мы перенесем, — твердо заявил Илья. — Объявим на следующей неделе. Скажем, что это из-за моей реабилитации. Вали всё на меня, Шейн. Я не против побыть причиной. Шейн издал усталый, но благодарный смешок. — Решил принять удар на себя, Розанов? — Всегда, — ответил Илья. Следующая неделя стала затянувшимися похоронами монреальского сезона. Илья смотрел каждую минуту. Он видел, как «Вояджеры» проиграли «всухую» в Далласе — последний гвоздь в крышку гроба. Он смотрел последнюю игру в Сент-Луисе, бессмысленную формальность, в которую Шейн вложил все остатки сил, словно надеясь забить столько голов, чтобы повернуть время вспять. Когда прозвучала финальная сирена, камеры не сводили глаз с Шейна. Он не ушел со льда. Он стоял в центральном круге, опираясь на клюшку и опустив голову, пока фанаты Сент-Луиса праздновали выход своей команды в плей-офф. Сезон был окончен.