Прогулка

Сегодня солнечно, слепяще ярко. Воздух стылый – середина сентября теплом не жалует. Ещё и ветер северный, пробирает до костей даже сквозь свитер и ветровку. И людей почти нет – только пара фигур топчется у остановки. Олежа шмыгает носом и ежится от резкого порыва. – Спина болит? Чёрт. Опять этот вопрос. И опять этот сочувствующий взгляд. Антон хорошо натренировался – почти каждый день приходил в палату. И нет, бесит и не вопрос, и не взгляд, и не Антон. Бесит своё состояние. Потому что Антон отвратительно прав. Да, у Олежи болит спина, ломит невыносимо, будто поясница сейчас отвалится. Пусть они и вышли из подъезда минут десять назад и только-только успели дойти до широкого проспекта. Пусть это была идея Олежи – ну невыносимо уже было сидеть в четырёх стенах, улица через окно уже казалась иным измерением. Но он не рассчитал, так глупо поверил в свои возможности. И если все эти недели в белой палате хотелось наконец вырваться наружу, вдохнуть летний, а после и осенний воздух, пройтись по улице, то сейчас больше всего на свете хочется прилечь. Да хотя бы тут, прямо на асфальте. И пусть он только что видел, как на него харкнули. И плевать, что там люди подумают. Может, кто-то вызовет скорую и ему поставят обезбол? Но Олежа только сжимает зубы покрепче и мотает головой коротко. – Нет. Антон останавливается. Олежа по инерции проходит ещё два шага, когда оборачивается и понимает – он позорно сутулится. Ощущает, как позвонки тянутся кривой линией к земле. И взгляд Антона тоже ощущает, уже осуждающий. – А если серьёзно? Серьёзно Олеже хочется перестать чувствовать боль. Серьёзно хочется облокотиться о вот тот фонарный столб в метрах пяти. Серьёзно хочется перестать быть тем, кого постоянно спрашивают о самочувствии, перестать внутри тлеть от стыда за то, что все теперь за него беспокоятся. И что ему это немного нравится. – Антон. Мы прошли всего ничего. Мне полезно гулять. – Врач говорил про умеренные физические нагрузки. – Я впервые вышел на улицу спустя две недели. И это при условии, что я считаю те двадцать шагов от больницы до машины и десять от машины до подъезда – за прогулку. Столб всё ещё соблазнительно маячит в поле зрения. Такой прямой, и пусть чёрный цвет еле-еле проглядывается сквозь коричневатый слой пыли, ну и чхать. Вот бы сейчас прислониться к нему всей спиной, может, даже сползти на грязный тротуар – всё равно хотел джинсы стирать сегодня. Антон резко шагает вперёд, и Олежа мотает головой. О чём он только думает. – Зачем ты... Ладно, позже обсудим, – делает ещё шаг, встаёт сбоку и подставляет локоть. – Обопрись. Обопрись. Так просто, что даже смешно. Слева резко выскакивает девушка в бежевом пальто, обгоняет их и под быстрое цоканье каблуков убегает вперёд. Олежа поджимает губы. – Антон. Мы в России. – Обопрись или на руках понесу. Возможность расслабленной амёбкой повисеть у Антона на руках была привлекательной. Даже очень. Спина заныла сильнее, когда Олежа, оглянувшись по сторонам, ухватился за ткань пиджака и придвинулся ближе. – Не так. Олежа не успевает спросить, что, по мнению Антона, опять не так, когда тот крепко берёт его правую руку за запястье и закидывает себе на шею. Олеже остаётся только крепче ухватиться и повиснуть. И как-то уже не до нытья спины – а может, она и перестала болеть, чёрт с ней – когда Антон наклоняет голову, расстояние совсем маленькое, и шепчет прямо в ухо. – Кто так опирается? Ты же вес на меня не перенёс. Олежа отчаянно смотрит в сторону на пыльный фонарь, будто он может как-то помочь, потому что уху и шее щекотно и подозрительно не холодно, несмотря на отсутствие шарфа. Левая рука Антона обхватывает талию Олежи. Притягивает к себе, обнимает аккуратно, пальцы в перчатке ложатся на шуршащую ветровку. И получается только буркнуть: – Пошли обратно тогда. Потому что, когда он всё-таки поворачивает голову к Антону, тот смотрит так, что остаётся только с горящими ушами придвинуться ещё ближе и отвернуться. Потому что такой взгляд Антона самый невыносимый.