Точка опоры

Мир качается. Кажется, что даже точка опоры — холодная и гладкая — не стоит на месте. К горлу подступает; несмотря на то, что она буквально обнимает унитаз, поднять голову выше её сил. Волосы лезут в глаза и в рот. Сейчас блевану, думает она спокойно. Внезапно что-то касается шеи, и перед глазами немного проясняется. Мир перестает качаться. Появляется новая, теперь надежная точка опоры — её тянут за волосы. Она хочет заорать, выругаться— тянут сильно и больно — но вместо этого её выворачивает. Вопреки ожиданиям, не на себя, а в унитаз. Опора пропадает, и она сползает по стеночке на холодный пол. Рядом щелкает закрывшаяся дверь. Умываться не хочется просто из чувства противоречия, но в конце концов она все же ополаскивает лицо. Достаточно, чтобы немного прийти в себя, недостаточно чтобы как следует все смыть. Он стоит в коридоре. Зря она надеялась, что уйдет. В полумраке, который не разгоняет полуперегоревшая лампочка, его глаза отсвечивают жёлтым. Они смотрят друг на друга. Мир плывет. — Закончила? — спрашивает он, наконец. — Что закончила, блевать? Не стесняйся, договаривай. Зачем я огрызаюсь, думает она. Ответ «затем, что он ведёт себя как высокомерный мудак» вроде и подходит, но есть проблема: это неправда. Ничего, в конце концов, не мешает Рондеру вести себя с ним так же. Но вместо этого хочется приложить его побольнее; вывести из равновесия, сломать эту дурацкую стену, которую он зачем-то решил между ними построить. Хорошо, но зачем? Чего она хочет на самом деле? Память услужливо подкидывает картинку. Весь мир плывет и качается, но у Рондеру есть точка опоры: её больно и крепко держат за волосы. Она отмахивается от видения. Ясно, что словами тут ничего не добьешься, нужно действовать иначе. И, кажется, она наконец поняла, как. Интересно, что решение пришло именно сейчас — она ведь даже не до конца протрезвела. А может, как раз поэтому и пришло?.. Может, она просто перестала сдерживаться. Рондеру гонит мысль прочь. Для того, что она собирается сделать, мыслей должно быть как можно меньше. Желательно, ноль. Она отрывается от стены — ноги держат не слишком уверенно. Отмечает метнувшийся к ней взгляд и — нет, не движение, он не делает ни шага, а внутренний импульс, предвосхищающий движение. Плохой был бы из Рондеру боец, перестань она автоматически отслеживать такие вещи. Пьяная, трезвая — роли тут не играет. Раздражение, волной поднявшееся внутри в ответ на эту благородную готовность не дать ей упасть, подстегивает Рондеру, и она быстро сокращает расстояние между ними. Он явно нервничает. Его инстинкты, скорее всего, бьют тревогу, побуждая отойти на безопасное расстояние, но он гордо их игнорирует. Ещё один прирожденный военный и просто упрямый осёл, привыкший не отступать, пока не прижмет по-настоящему. Забавно, что его проще простого читать даже сейчас, когда от лица осталась только половина — все видно по глазам. А может, Рондеру просто выучила его мимику наизусть, как знакомый ландшафт. Она подходит почти вплотную. Впервые за годы, прошедшие со дня аварии, ей удалось подойти к нему так близко. Хочется рассмотреть каждую черточку, но не получается — он все же плавно, почти незаметно отступает. Теперь на его лицо почти не попадает свет тусклой лампочки. Рондеру фыркает. Внутри шевелятся и сплетаются в клубок совершенно неуместные эмоции: боль, сострадание, и что-то еще, в чем она не готова признаться даже под пытками. Неважно. Она наконец поняла, что собирается сделать. Невольно задержав дыхание, Рондеру поднимает руку и касается его лица. Он застывает. На долю секунды во взгляде мелькает что-то неуловимое, быстро сменяющееся безразличием. Рондеру тихо смеется и ведёт пальцами по его щеке, вдоль шва, где плоть встречается с металлом. Странное сочетание: изрытая шрамами неровная кожа и холодная гладкость протеза. Клубок внутри разрастается, раскидывает щупальца, пульсирует теплом и спускается вниз. Однако есть этом хаосе и что-то холодное, похожее на разчарование. Почему он не реагирует? А чего жду я? Точка опоры. Мне нужна точка опоры. Рондеру отчаянно ищет её — и с внезапной ясностью понимает, что именно мелькнуло в его взгляде в ответ на прикосновение. Это был голод. Невидимая стена между ними идет трещинами. Пока не рушится, но Рондеру уже все поняла. От облегчения хочется расхохотаться; вместо этого она обхватывает его лицо обеими руками и прижимается губами к тому, что осталось у него на месте губ. Он дергается и резко втягивает воздух через нос. Это звучит почти болезненно, и на секунду Рондеру становится страшно — неужели ошиблась? Но тут же ей на спину ложится рука — легко, почти невесомо, — а затем он слегка приоткрывает рот. Это мало похоже на поцелуй. Угол неудобный, она не понимает, что делать с языком, и помогать ей явно никто не собирается. Но Рондеру наплевать. Её ведёт от всего: от кислого привкуса железа, от близости чужого тела, от внезапно жесткой и отчаянной хватки металлических пальцев, впивающихся ей в спину. Рука Рондеру скользит выше, к его затылку, зажимает косы в кулак и тянет. Он даже не дергается, зато внезапно подает голос. Слова звучат хрипло, надтрестнуто. — Прекрати, Куммар. — А то что? — хищно улыбается она. Он щурится. В следующую секунду рука Рондеру заломана ей за спину. — Я не шучу, — глухо говорит он. Бесстрастный тон, которым произнесены слова совсем не вяжется с горячечным блеском глаз. Контролировать эмоции у него всегда получалось паршиво. — У вас вообще с шутками не очень, генерал, — вырывается у Рондеру почти против воли. Его взгляд леденеет. Мысленно она дает себе по губам. Прекрасный момент, чтобы поупражняться в остроумии. Тебе ведь этого сейчас хочется, правда? Свести все к очередной пустой перепалке? Действовать надо быстро. Она почти видит, как между ними снова взмывает вверх проклятая стена. Рондеру плавно, но уверенно опускает свободную руку, кладет ладонь на его бедро и скользит вверх. Поразительно, сколько удовольствия ей приносит выражение неприкрытого шока, которое ему не удаётся скрыть. Рука Рондеру движется ещё выше, ложится на ремень брюк, и только тогда он приходит в себя. Рондеру шипит сквозь зубы, когда её без всяких церемоний прикладывают лопатками об стену. Больно. Не душит, и на том спасибо — мелькает шальная мысль. Наградив её про себя званием самой идиотской мысли за вечер, Рондеру поднимает взгляд и улыбается. Есть подозрения, что улыбка у неё сейчас тоже эталонно идиотская. — Ты. Что. Творишь, — он почти рычит. Рондеру все равно. Её несет, и она почему-то уверена, что несет в правильную сторону. — Ты сам виноват, — Рондеру пытается пожать плечами. — Не надо было выебываться, когда мы целовались. Он издаёт какой-то звук — должно быть, думает Рондеру, именно с таким звуком слова застревают в горле. Вместо того чтобы ждать, пока он соберется с мыслями, она снова его целует. И на этот раз он целует в ответ. Мимолетное торжество мгновенно сносит потоком гораздо более сильных чувств. А когда она ощущает холодные пальцы у себя в волосах, все чувства и вовсе уступают место одному-единственному. Рондеру кажется, что она сейчас вспыхнет, как спичка — так горячо у неё внутри. Думать тяжело, мысли перетекают одна в другую, будто плавясь в этом невыносимом жару. Но она все же умудряется вспомнить: В этом штабе где-то был диван. Однажды она, слишком усталая, чтобы ехать домой, совершила ошибку новичка и решила переночевать на этом диване. Кажется, даже ночёвки на голой земле посреди пустыни были гораздо комфортнее. Но сейчас это роли не играет. Не размыкая объятий, Рондеру начинает двигаться в сторону двери, ведущей в одну из комнат. Её руки блуждают, скользя по чужим плечам и спине, перебирая косы (иногда она задаётся вопросом, какого черта у него сохранились волосы на голове). Какая-то часть её сознания до сих пор не может осмыслить, что табу на прикосновения снято. Впрочем, эта часть и так находится в шоке весь вечер. Оставшиеся части — те, что сегодня доминировали — увлечены изучением рельефа протезов, ощущающегося под плотной тканью свитера. Чертов свитер, думает Рондеру. Она нащупывает ручку двери, до которой они наконец дошли, и вваливается в комнату спиной вперед, волоча его за собой. Он удивленно вскидывает голову и отстраняется. Смотрит Рондеру за спину. Потом, красноречиво подняв бровь — снова на Рондеру. Та ухмыляется. Видимо, за её спиной стоит тот самый диван. Рондеру наблюдает, как он, будто что-то ища, сканирует взглядом комнату. Находит. Быстрое движение руки — и комната с щелчком погружается во тьму. — Эй! — возмущается Рондеру. — Я ни черта не вижу! — Зато вижу я, — самодовольно парирует он. — Так я и поверила, — начинает она, и вдруг осекается. Ах вот оно что. Теперь ясно, что это были не блики. Его глаза сияют в темноте собственным, не отраженным жёлтым светом. На долю секунды это кажется ей совершенно естественным; как будто так было всегда. Рондеру смеется вслух от абсурдности этой мысли. — Жуть, — комментирует она. — Преимущества кибернетики. Она готова поклясться, что в его голосе звучит улыбка. В груди плотным комком свивается боль, но Рондеру не позволяет боли себя отвлечь. Не сейчас. Сейчас у неё другие планы. Она берёт Каймейна за руку и ощупью двигается к дивану.