До первого вдоха

Лада заболела и это было уже не то лёгкое недомогание, которое можно было бы списать на усталость или недосып, а затяжное, вязкое состояние, в котором нос отказывался дышать уже вторую неделю, горло болело так, словно каждое глотание оставляло по нему тонкий, раздражающий след, а кашель, сухой и навязчивый, не отпускал ни днём, ни ночью, не поддаваясь ни одной из горьких микстур, которые она с упрямой надеждой принимала снова и снова, пока окончательно не пришло ощущение, что организм, устав бороться, просто сдался. Она больше почти ничего не делала. Только лежала, слушая собственное дыхание, и думала с тихой, почти детской растерянностью, как вообще возможно в таком состоянии жить дальше: через два дня сессия, обязательства, ожидания, чужие взгляды, и всё это требовало от неё быть здоровой, собранной, нормальной, тогда как внутри оставалась лишь слабость и один и тот же вопрос, который возвращался снова и снова: как я должна туда идти? Циферблат часов ещё не успел равнодушно отсчитать восемнадцать ноль-ноль, когда она, уже не споря с собственным состоянием и не пытаясь убедить себя, что «само пройдёт», приняла единственно возможное в тот момент решение - почти на грани паники, с дрожью в пальцах и сбившимся дыханием набрала 02, быстро, отрывисто называя адрес, перечисляя симптомы и глухо произнося «плохо», после чего связь оборвалась, а вместе с ней и реальность. Темнота пришла не сразу, но как-то странно резко, будто сознание не отключилось, а провалилось в пустоту без перехода, и дальше не было ни времени, ни последовательности, только расплывчатое «день, два, три… три?», которое звучало в голове как сбой. Она пыталась понять, где находится, цепляясь за пространство голосом, почти шёпотом спрашивая в пустоту, есть ли здесь кто-то, но ответом ей было только эхо собственных мыслей и странная, давящая тишина, в которой даже страх казался приглушённым. И именно в этот момент, когда неопределённость достигла предела, она услышала шаги сколько уверенные, столько и удивительно мягкие, будто кто-то намеренно не хотел нарушать хрупкое равновесие этого состояния, и вместе с ними в воздухе появился запах: резкий, медицинский, с едва уловимой сладковатой ноткой терпкой вишни, от которой становилось ещё более странно спокойно и тревожно одновременно. А затем она появилась. Рыжая, как вспышка, как пламя, которое не гаснет, а только меняет форму; белый халат сидел на ней так точно, будто был не одеждой, а продолжением её самой, подчёркивая каждое движение и делая образ почти нереальным. Рыжие волосы до плеч мягко колыхались при каждом шаге, отражая свет и добавляя в её присутствие что-то почти театральное, выверенное до деталей, тогда как глаза были тёмные, карие, слишком внимательные, смотрящие так, будто видели не только тело, но и то, что обычно стараются скрыть. И даже черты лица, на первый взгляд правильные и спокойные, дополнялись мягкими губами, чуть насмешливо изогнутыми, в которых читалась привычка к контролю и лёгкой, почти опасной уверенности. Она была красива не просто заметно, а почти разрушительно, до внутреннего сбоя, до напряжения в висках, до ощущения, что в груди становится слишком тесно, чтобы спокойно дышать. И Лада, сама того не желая, застывает, не в силах отвести взгляд, будто любое движение разрушит этот странный, болезненно яркий момент, в котором реальность вдруг становится слишком острой. Её взгляд неимоверно прямой, пронизывающий, ведь он не просто смотрит, он словно проходит насквозь, и от этого становится физически тесно, как будто пространство вокруг сжимаясь, не оставляет возможности как-либо спрятаться или отвернуться. И Лада чувствует, как сбивается дыхание, как становится трудно вдохнуть до конца, как тело реагирует раньше разума, и в этом состоянии, на грани отключения, последним, что она успевает зафиксировать, становится ощущение чужих тёплых рук и голос, который звучит слишком близко, слишком мягко для этой стерильной реальности: — Ладочка… милая, очнись. Ты мне нужна.