Спасибо, которое стало проклятием

***

      Раньше Ким Сынмина называли «солнышком». Эта дурацкая кличка прилипла к нему ещё в школе, когда он раздавал одноклассникам жвачку и хохотал над их же тупыми шутками. Он был тем, кто обнимал первым, кто светил так, что слепило глаза. Хёнджин любил его за это. Любил долго, по-идиотски, храня это чувство где-то глубоко в груди, как запретный табак. Но солнце не может гореть вечно. Однажды оно взрывается, оставляя после себя только холодный, мёртвый пепел. Все пошло по пизде постепенно, а потом — резко, как обрыв. Первый удар — смерть матери. Рак поджелудочной. Сынмин ухаживал за ней сам, пока та не превратилась в мумию на простынях. Отец не выдержал долгов, запил, а через полгода его нашли в петле на чердаке их старого дома. Сынмину было двадцать. Хёнджин помнил эти похороны, вернее, их двойной ряд. Сынмин стоял между гробами, как статуя. Слёз не было. Только синие вены вздулись на шее. Затем пришли кредиторы. Долги отца оказались не смешными. Сынмин продал квартиру, но часть всё равно висела на нём. Он работал на трёх работах: ночные смены в пекарне, днём курьер, вечерами — мойщик туалетов в круглосуточном баре. Он тащил на себе чужой мусор, платил за воздух, которым дышал. Друзья отвалились. Как же, «солнышко» больше не улыбалось, не хотело играть в бирюльки. Остался только Хёнджин. Хёнджин видел, как Сынмин гниёт заживо. Как тот перестал есть. Как тонкая кожа на запястьях стала прозрачной, а под глазами залегли такие тени, будто кто-то разбил чернильницы. Сынмин молчал. Он стал колючим, жёстким. Если раньше он касался как перо, то теперь его прикосновения обжигали холодом. Однажды Хёнджин застал его в ванной. Сынмин сидел на полу, прижимая к груди старую фотографию матери. Он не плакал. Он просто пялился в одну точку и тихо, похоже на звериный скулёж, выл.       — Минни, — позвал его тогда Хёнджин, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони. — Давай я помогу. Пожалуйста. Сынмин поднял на него глаза. Пустые. Мёртвые.       — Зачем? — спросил он. Голос был как шорох гравия. — Ты не можешь воскресить их. Ты не можешь оплатить мои счета. Ты даже не можешь заставить меня чувствовать то, что я убил в себе. Эти слова Хёнджин запомнил навсегда. Боль была физической — словно ему в живот воткнули арматуру.

***

Это случилось в пятницу, в час заката, когда небо над городом стало цветом старой крови. Сынмин позвонил сам. Это было так странно, что Хёнджин бросил всё и примчался. Сынмин стоял на крыше их старой многоэтажки. Пятнадцать этажей. Ветер трепал его давно не стриженные волосы, он был в одной тонкой кофте, хотя на улице было плюс два.       — Минни, ты замерзнешь, — сказал Хёнджин, подходя ближе.       — Я уже не чувствую, — ответил парень, не оборачиваясь. Они болтали около часа. Вернее, говорил Хёнджин. Он рассказывал какой-то тупой случай с работы, о том, как кот на улице родил котят, о том, что завтра будет солнце. Сынмин слушал, но его губы не поднимались в улыбке. Только иногда он шмыгал носом и резко отводил взгляд, чтобы Хёнджин не увидел, как влага собирается на ресницах. Он был холодным. Не просто замерзшим — ментально ледяным. Казалось, если дотронуться до его кожи, можно обжечься о чужую агонию. Вдруг Сынмин резко развернулся. На его лице не было истерики. Только странная, пугающая мягкость.       — Хёнджин-и, — тихо сказал он. — Спасибо. И прежде, чем Хёнджин успел что-либо понять, Сынмин бросился ему на шею. Объятие было медвежьим, ломающим рёбра. Сынмин зарылся лицом в плечо Хёнджина и прошептал это «спасибо» снова и снова, как молитву. Пять секунд. Десять. Его тело дрожало.       — Ты справишься, — выдохнул Хёнджин в его макушку, сжимая его так, будто хотел вплавить в себя. — Ты самое сильное солнце, которое я знаю. Сынмин отстранился. На его лице не было ни одной живой эмоции. Только пустота.

— Прощай.

Он развернулся и побежал. Туда. К парапету. Его ноги мелькали по бетону с такой скоростью, словно он не хотел дать себе шанса передумать.       — СЫНМИН, ТЫ ЧЕГО?! — Хёнджин заорал так, что сорвал голосовые связки. Адреналин ударил в сердце. Хёнджин рванул следом. Он видел край крыши, который приближался. Видел, как Сынмин уже почти перекинул ногу через низкий бордюр.       — СТОЙ! Хёнджин бежал быстрее, чем когда-либо в жизни. Он протянул руку, чтобы схватить парня за шиворот, вцепиться в эту чёртову кофту, отшвырнуть от края. Но Сынмин, услышав топот за спиной, инстинктивно обернулся. Их взгляды встретились. Широко распахнутые глаза Сынмина — испуг, паника, ужас от того, что его хотят спасти? — и глаза Хёнджина, полные животного отчаяния. Хёнджин бежал слишком быстро. По инерции его тело понесло вперёд, прямо на того, кто только что развернулся. Ноги запутались. Сынмин отшатнулся назад, в безопасную зону, а Хёнджин… Хёнджин не успел затормозить.

Секунда. Вечность.

Парапет прошел под ним. Мир перевернулся. Хёнджин успел увидеть лицо Сынмина, искажённое ужасом — то самое лицо, на котором наконец-то появились эмоции, но почему-то стало ещё страшнее. И потом — пропасть. Ветер. Падение.       — МИННИИИ!!! Это был не крик. Это был вой. В нём были все те года любви, все те «невысказанные признания», вся злоба и вся нежность, разорванные в клочья гравитацией. Сынмин упал на колени. Он замер на краю, свесившись вниз. Хруст, который донёсся снизу, был влажным, глухим, как перелом толстой ветки. Сынмина вырвало. Его глаза расширились настолько, что, казалось, вылезут из орбит. Он смотрел вниз, но там, в сумерках парковки, была только чёрная лужа, растекающаяся под неподвижным телом. Белая кофта Хёнджина теперь была красной. В его голове билась одна мысль, циничная, жестокая, как приговор: «Я хотел убить себя. А убил того, кто меня любил». Он сжался в комок, раскачиваясь над пропастью. Ветер выл на его горе. Душа компании, которая хотела стать трупом, осталась жить, и это было страшнее любого рака и любой петли. Потому что теперь каждую ночь он будет слышать этот крик: «МИННИ!!!» — и понимать, что никаким «прости» не склеить разбитые вдребезги кости Хёнджина.