«Шелк и сигаретный дым»

Лето 2006 года пахло дешевыми сигаретами, перегретым асфальтом и фруктовым шампунем «Тимoтей». Клуб «Амадеус» на окраине города уже выдохся к часу ночи, и редкие посетители либо дремали в пластиковых креслах, либо пытались втюхать друг другу сомнительные диски с ремиксами. Рерир сидел за столиком у колонки, наблюдая за сценой сквозь щель между кожаными завязками своего браслета. Ему было двадцать шесть, он работал в звукозаписи — достаточно, чтобы иметь квартиру с нормальным проигрывателем и полным отсутствием моральных ограничений. Клубные тусовки давно перестали радовать, но сегодня что-то тянуло его остаться. Может быть, интуиция. Может быть, скука. Или, возможно, парень, который только что вышел на танцпол. Рерир прищурился. Парню было на вид около двадцати двух, но выглядел он так, будто сошел с обложки старого французского журнала, случайно пропитанного потом и лаком для волос. Худой — до неприличия, сквозь дырявую сетчатую майку просвечивали позвонки. Но при этом бедра, обтянутые рваными джинсами с заниженной талией, как-то предательски округло выделялись — мягкий, почти неприличный контраст с хрупкими плечами. Длинные волосы доставали до поясницы, тяжелой волной спадая на спину. Челка, почти закрывающая глаза. Цвет волос был странным — не то пепельно-русый, не то выгоревший на летнем солнце песок. Кирилл. Рерир знал его шапочно — видел пару раз на записях в студии, где тот таскал кабели за пятнадцать рублей в час. Но сегодня Кирилл выглядел иначе. Не как технарь. Как то, что хочется разложить на рояле, даже если в клубе нет рояля. Рерир взял бутылку «Балтики» и двинулся через полупустой зал. — Кирилл, — позвал он, перекрикивая вялый бит «Руки Вверх». Кирилл повернулся. Челка упала набок, открыв бледное лицо. Глаза — устало скользнули по Рериру и задержались где-то на уровне ключиц. — Рерир, — ответил он. Голос низкий, чуть хриплый. — Тебя тоже выгнали из студии? — Я сам ушел. Хочешь ко мне? Винил есть. И колонки помощнее здешних. Кирилл хмыкнул, но кивнул. И когда они вышли на прохладную улицу, где воняло бензином и мокрыми листьями, Рерир заметил, как парень поправил волосы движением, обнажившим тонкую кисть. Кожа на запястье была исписана шариковой ручкой — какие-то ноты, цифры, и одно слово, выведенное криво: «Cпасайся кто может». Квартира Рерира на улице Восстания встретила их запахом табака, пыльных пластинок и старой кожи. Кирилл скинул кеды у порога, прошел к проигрывателю и, не спрашивая, поставил «Queen of the Damned» на ночь. — Смелый, — Рерир закрыл дверь на щеколду. — Усталый, — поправил Кирилл. — Два дня без сна. Сводил трек для одного психа, он требовал, чтобы бас бил по яйцам. Я сказал, что бас не бьет по яйцам, это миф. Он обиделся. Рерир слушал вполуха, наливая виски в граненые стаканы. Наблюдал, как Кирилл стоит у полок с винилом, полубоком, и его джинсы подчеркивают ту самую разницу между острыми лопатками и мягкой, округлой линией бедер. Рерир почувствовал, как по позвоночнику разливается знакомое, тягучее тепло. — А у тебя фетиш на что-нибудь есть? — спросил Кирилл внезапно, не оборачиваясь. Рерир помедлил с ответом. Обычно он не распространялся. Но в полумраке, под звуки тревожного индастриала, с этим парнем, который пах фруктами и почему-то черной смородиной — почему бы и нет. — Есть, — сказал Рерир, протягивая стакан. — Чулки. Кирилл повернулся, принял виски. Бровь приподнялась над челкой. — Чулки? — он усмехнулся. — В смысле… женские? — В смысле — любые. На ногах. На руках. На том, что между ними. Желательно черные, кружевные, до середины бедра. Кирилл сделал глоток, не отводя взгляда. И Рерир увидел, как расширились его зрачки — не от страха, нет. От узнавания. — Понятно, — тихо сказал Кирилл. — А у меня фетиш на то, чтобы меня кусали. Знаешь, до синяков. До хруста. Тишина повисла в комнате, разрываемая только шипением проигрывателя и отдаленным гулом машин за окном. Было около двух ночи, июль дышал в форточку теплом и свободой. Рерир поставил стакан на стол. Шагнул ближе. Кирилл не отступил — только запрокинул голову, открывая длинную шею, бледную, почти прозрачную. — Ты уверен? — спросил Рерир, останавливаясь в сантиметре. Сердце стучало ровно, тяжело. — Я давно ни в чем не уверен, — ответил Кирилл. — Но хочу — да. Рерир не стал тянуть. Он знал этот момент — когда слова становятся лишними, и остается только кожа, запах, ожидание. Его пальцы скользнули под майку Кирилла, нащупали острые ребра, прохладную кожу. Кирилл выдохнул, когда ладони сжали его талию, и податливо прогнулся назад. — Иди к кровати, — велел Рерир, и его голос сел на полтона ниже. Кровать была большой, стальной, с кучей подушек и черным постельным бельем. Кирилл лег, не сопротивляясь, и смотрел снизу вверх, как Рерир стягивает с себя футболку. Торс у Рерира был широким, с дорожкой волос, уходящей ниже пояса. На левом боку — шрам от давней аварии, белый и выпуклый. — Я хочу сначала кое-что надеть на тебя, — сказал Рерир, открывая ящик прикроватной тумбы. Кирилл приподнялся на локтях, наблюдая. Рерир достал пару черных чулок — не новых, но дорогих; кружево мягкое, эластичное, с силиконовой резинкой. Швы поднимались сзади, идеально прямые. — Решил, что я соглашусь? — спросил Кирилл без возмущения, скорее с любопытством. — Я ни в чем не решал. Просто храню на случай. Кирилл вздохнул, скинул джинсы и боксеры — быстро, без ложной стыдливости. Рерир замер на секунду, разглядывая: худые ноги, длинные, колени острые, и те самые бедра — реально широкие для такого тела, с мягкой кожей, покрытой редким, едва заметным пушком. Член Кирилла полувозбужденный, лежит на животе, головка розовая, блестит в полутьме. Рерир опустился на колени у кровати и начал натягивать чулок — медленно, с почти ритуальной сосредоточенностью. Черный шелк скользил по бледной коже, и Кирилл вздрогнул, когда резинка сжала середину бедра. — Второй, — прошептал Рерир, и Кирилл послушно поднял другую ногу. Когда оба чулка были надеты, Рерир отстранился, любуясь. Контраст был сюрреалистичным: острые мужские колени, тонкие икры, и вдруг — мягкое кружево, плотно обтягивающее бедра. Между ними Кирилл, полуприкрыв глаза, кусал губу и явно заводился от того, как его рассматривают. — Иди сюда, — сказал Кирилл, протягивая руки. Рерир навис сверху, опираясь на локти. Их дыхание смешалось — алкоголь, никотин и что-то сладкое, почти детское, от фруктового шампуня. Рерир вжался бедрами в чулки, почувствовал прохладную скользкость ткани, и у него перехватило горло. — Можно кусать? — спросил он, уткнувшись носом под челюсть Кирилла. — Жди, — вдруг остановил Кирилл, уперев ладонь в грудь Рерира. — Ты первый, кто спросил. Всегда просто впивались, а потом я зализывал. А ты спросил. — Потому что я мудак, но воспитанный мудак, — Рерир усмехнулся, скользнув губами по шее. Первый укус пришелся на ямку у ключицы. Рерир лизнул сначала — медленно, с нажимом, чувствуя, как под языком бьется пульс. Потом втянул кожу в рот и сомкнул зубы — не сильно, на пробу. Кирилл всхлипнул. Не от боли — от долгожданного узнавания. — Сильнее, — прошептал он. Рерир усилил нажим. Зубы вошли в плоть ровно настолько, чтобы краснота проступила через минуту. Хруста не было — только податливое сопротивление кожи и сладкий привкус соли. Он отпустил, провел языком по горячему следу, и снова укусил — уже рядом, создавая цепочку. Кирилл извивался под ним, цепляясь за плечи, коротко и бессвязно охая. Колени его разъезжались в стороны, и Рерир проваливался между них, упираясь членом — уже твердым, пульсирующим — в чулок на внутренней стороне бедра. Ткань была тоньше там — и он чувствовал жар сквозь шелк. — Сними их? — спросил Рерир, отрываясь от уже багровеющего засоса на шее. — Нет, — Кирилл мотнул головой. — Пожалуйста. Оставь. Рерир зарычал — низко, почти бессознательно. Словно этот ответ переключил в нем последний тумблер. Он сел на пятки, расстегивая джинсы одной рукой, а другой — придерживая бедро Кирилла. Член встал тяжелый, большой — с веной сбоку и широкой головкой. Кирилл скосил глаза вниз и выдохнул с уважением: — Охренеть. — Смазка в тумбочке, — кивнул Рерир. — Слева. Кирилл сам потянулся, открыл ящик, нащупал тюбик. Пока он возился с колпачком, Рерир навалился снова, прокладывая дорожку укусов от шеи к плечу, от плеча к груди. И там, на ребрах, где кожа была тонкой почти как бумага, он задержался — поцеловал сосок, прикусил, потянул. Кирилл выгнулся дугой, выронил смазку, но тут же подхватил. — Ты какой-то… — прошептал Кирилл, когда Рерир взял тюбик, выдавил гель на пальцы. — Живой, что ли. — Я есть, — кратко ответил Рерир, приподнимая Кирилла за бедра и подкладывая подушку. Первый палец вошел легко — Кирилл был расслаблен, влажен от возбуждения, но все равно вздрогнул и сжал простыни. Рерир двигался медленно, не спеша, методично растягивая узкое кольцо мышц. Круговые движения, нажим снизу вверх, и когда он чуть согнул палец, Кирилл дернулся всем телом, звонко выдохнув: — Бля… да… — Там? — уточнил Рерир, хотя и так знал. Добавил второй палец. Кирилл стиснул зубы, но не замер — наоборот, начал насаживаться сам, мелко, ритмично, утыкаясь головой в подушку. Рерир смотрел, как двигаются его бедра — в чулках, с этой неприличной округлостью, как рука тянется к груди, сжимает сосок. По телу Кирилла прошла волна дрожи, когда третий палец скользнул внутрь. — Хватит, — выдохнул Кирилл. — Я готов. Давай. Рерир вытащил пальцы, нанес щедрый слой смазки на член, провел ладонью по головке. На секунду замер — глядя вниз. Кирилл лежал на боку, поджав одну ногу к груди, вторую вытянув. Чулки блестели в тусклом свете, а его лицо — разрумянившееся, с прикушенной губой, волосы разметались по подушке — выглядело так, будто ему одновременно больно, сладко и совершенно все равно. — Смотри на меня, — велел Рерир, входя. Головка вошла, и Кирилл замер, округлив глаза — в них было удивление, почти испуг. Рерир был большим, да. Наверное, самым большим, что у Кирилла был. Но он взял себя в руки, выдохнул через «не могу» и кивнул. — Давай. Всё. Рерир вошел на половину — медленно, чувствуя, как мышцы Кирилла сжимаются, то отпуская, то сжимая снова. Он уперся руками в матрас по обе стороны от головы парня, навис, почти касаясь лбом его лба. Движение вперед — еще сантиметр. Стон Кирилла вырвался сдавленным, полным боли и удовольствия одновременно. — Терпи, — прошептал Рерир, хотя сам едва терпел — настолько туго, горячо и влажно было внутри. Последние несколько сантиметров вошли с протяжным выдохом Кирилла, и тогда Рерир замер, давая привыкнуть. Он чувствовал, как бьется сердце парня — через стенки влагалища (нет, прямой кишки, поправил он сам себя), — чувствовал мелкую дрожь в ногах, обтянутых ненавистным-любимым шелком. — Можешь двигаться, — одними губами произнес Кирилл. Рерир начал — сначала медленные, глубокие толчки, почти выходя и снова погружаясь. Каждый раз головка проходила по простате, и Кирилл скулил, откидывая голову, вцепляясь ногтями в спину Рерира. Чулки скользили по простыням, шурша. — Быстрее, — попросил Кирилл. И Рерир ускорился. Ритм сбился, стал жестче, почти грубым. Кровать заскрипела в такт. Рерир вколачивался в парня с каждым толчком, и тот принимал — открыто, жадно, постанывая. Пот блестел на шее Кирилла, и Рерир наклонился, впиваясь зубами в ключицу, потом в плечо, потом в низ живота — везде, где мог достать. Кирилл кончил первым — неожиданно для себя, с вскриком, выгибаясь мостом и заливая собственный живот и чулки белыми нитями. Его сфинктер сжался в несколько раз сильнее, и Рерир зарычал, задвигался чаще, мельче, почти выходя и входя по самое основание. — Сейчас, — прохрипел он, вжимаясь лицом в волосы Кирилла. И кончил — глубоко, с выдохом, чувствуя, как наполняет парня, как тепло растекается внутри. Несколько последних толчков — и он замер, пульсируя, прижимая к себе худое, дрожащее тело. Они лежали молча. Проигрыватель давно затих — пластинка кончилась, и слышно было только их дыхание и стук капель дождя по подоконнику. Кирилл первым нарушил тишину: — Я говорил, что ты первый, кто спросил? — голос его сел. — Про укусы. — Говорил, — Рерир не открывал глаз, уткнувшись в макушку. Волосы щекотали нос. — Это хорошо. Ты… нормальный. Для мудака. — Спасибо. Кирилл тихо засмеялся, и Рерир почувствовал вибрацию всем телом. Он лениво провел ладонью по бедру парня, нащупывая кружево. Чулки были испачканы спермой, сбились в районе колен. — Сними теперь, — пробормотал Кирилл. — Ноги болят. — Не сниму, — ответил Рерир. — Утром. Сейчас поспим. Он все же снял — аккуратно, стаскивая чулки с вытянутых ног, свернул парой и бросил на стул. Кирилл уже почти спал, уткнувшись в подмышку. Рерир накрыл их одеялом, достал сигарету, закурил в форточку. На улице светало. 2006 год, июль, улица Восстания. И странная, непрошеная мысль, от которой захотелось засмеяться: «Кажется, я не хочу, чтобы он уходил утром». Кирилл рядом всхрапнул — тихо, по-детски. И Рерир решил, что успеет подумать об этом завтра. А пока прижал парня крепче, прикурил вторую сигарету от первой и просто смотрел, как солнце красит чулки, брошенные на стул, в цвет меди.