пять минут нежности

Вечерний Нью-Йорк за панорамными окнами их квартиры напоминал россыпь драгоценных камней. Огни Манхэттена мерцали, отражаясь в стеклах, а приглушенный гул мегаполиса превращался в успокаивающий, почти убаюкивающий шум на двадцать шестом этаже. Внутри же, в их личном с Петей убежище, царила совсем иная атмосфера — теплая, размеренная и пропитанная их совместными запахами. Илья сидел на диване, подтянув под себя ноги. Он уже зевал, его ресницы подрагивали, тело, утомленное сегодняшней тренировкой, ныло. Хотелось, чтобы Петя отнес его на ручках в кровать, а потом… Гуменнику нельзя было напрягать спину, поэтому Илья, так уж и быть, сам бы дошел до их спальни. Малинин был тяжелым и крепким, ему не была свойственна омежья хрупкость и костлявость. Он вообще был омегой, но совсем не такой, коими их часто представляли в книгах.  Крепкий, сбитый, с сильными бедрами и рельефными плечами — атлет, в каждом движении которого чувствовалась скрытая сила. Его светло-русые волосы были вечно взлохмачены, а голубые глаза в свете торшера казались прозрачными, почти как лед Байкала под утренними лучами солнца.  Но пахло от него сладко. Тут уже Илья хоть чем-то отличился. Пете очень нравилось. Он любил утыкаться омеге в шею по утрам, вдыхая этот нежный, обволакивающий и теплый аромат. Гуменник говорил, что запах Ильи был похож на конфеты ирис «кис-кис». Такой же сливочный и сладкий, что аж зубы сводит. Это было приторно, но так вкусно, что Петю приходилось оттягивать от себя буквально за уши. Рядом, прислонившись спиной к его коленям и устроившись прямо на ковре, сидел сам Петя. Его альфа. Высокий, статный, с безумно красивыми глазами и сильными руками.  Гуменник пах хвойным лесом после дождя. Терпкий, чуть горьковатый запах превращал Илью в лужицу. Омега буквально готова была припасть к чужим ногам, лишь бы ей дали вдохнуть еще раз этот густой, смолистый запах. Илья смотрел на него сверху вниз, и внутри у него медленно, как патока, растекалось то самое специфическое чувство, присущее многим омегам, — непреодолимое желание позаботиться. Его взгляд скользнул по волосам Пети, которые волнами рассыпались по спине, доходя почти до лопаток. Илья всегда восхищался этим сокровищем своего альфы. В этих волосах была какая-то дикая, первозданная красота. «Какой же он красивый», — пронеслось в голове у омеги. — «И весь мой». У Ильи зачесались руки. Если бы у него были клыки, как у его альфы, они зачесались бы тоже. Потому что это зрелище… Вызывало у Ильи какое-то первобытное, ненормальное желание. Его пальцы, способные с ювелирной точностью и силой зашнуровывать шнурки на коньках, сейчас жаждали иного дела.  Он вспомнил, как много лет назад, еще совсем подростком, он мог часами заплетал косички своей сестренке Лизе перед соревнованиями. Илья помнил, как старался сделать прически красивыми, но также и практичными, чтобы они выдержали безумные Лизины вращения и прыжки. Малинин также помнил, как украшал волосы сестры крохотными заколками и разноцветными, блестящими ленточками. Это было его первым проявлением нежности, его способом сказать: «Я рядом, я тебя люблю, я о тебе забочусь». У Пети были поистине королевские волосы. Густые, тяжелые, цвета спелого каштана с медным отливом, который вспыхивал под лучами солнца. Обычно он, выходя на лед, стягивал их в строгий, низкий хвост, который подчеркивал его профиль и острые скулы. Но здесь, дома, Петя позволял им рассыпаться по плечам шелковым водопадом. Потому что знал, что Илье нравится. Потому что Гуменник знал, как его омеге нравится каждый раз придумывать что-нибудь новое, колдуя над его прической. — Петь… ну повернись чуть-чуть, — Илья едва не промурлыкал это, и его голос, обычно звонкий, сейчас прозвучал низко, раскатисто. У него уже был целый арсенал: гребень из красного дерева, шелковые ленты, несколько черных заколок и резинок для волос. Его руки так и чесались. Уж очень хотелось прикоснуться, погладить, причесать… И чтобы Пете понравилось. Для Ильи это был своего рода священный ритуал — своеобразное признание в любви, способ присвоить себе этого сильного, сдержанного мужчину, превратив его в мягкого и податливого альфу в собственных руках. Петя тихо рокотнул — низкий, довольный звук, вибрирующий в груди, — и послушно наклонил голову. Он обожал эти моменты. Ему нравилось чувствовать себя уязвимым в руках своего омеги, нравилось, как Илья подчиняет его, казалось бы, такими простыми действиями. — Ты опять хочешь сделать из меня модель для парикмахерского журнала? — усмехнулся Гуменник, прикрывая глаза. — Я хочу заплести тебе косу, — безапелляционно заявил Илья, уже погружая пальцы в чужие волосы. — У тебя такие волосы, Петь… грех их просто в хвост прятать. Буду тебе делать красивые прически ровно до тех пор, пока у меня не останется идей. А ты уж поверь…фантазия у меня богатая. Илья начал расчесывать волосы. Каждое движение было настолько нежным и наполненным любовью, что сердце Гуменника непроизвольно сжалось. Малинин проводил гребнем от самых корней до самых кончиков, любуясь тем, как волосы скользят между зубцами. Затем он разделил Петины волосы на три равные части. Его руки работали быстро и искусно. Он начал плести сложную, объемную косу, то затягивая пряди, то, наоборот, делая их свободнее, чтобы подчеркнуть текстуру. Гуменник сидел абсолютно неподвижно, если не считать того факта, что он урчал. Как огромный кот, которого только что покормили. Это был тот самый рокот альфы — звук, когда ты абсолютно и безоговорочно доверяешь своей паре. Пете казалось, что каждое прикосновение Ильи к его затылку, каждое натяжение прядей прошивает его насквозь. Приятная, сладкая боль. Он закрыл глаза, полностью отдаваясь волшебным пальцам своей омеги. Вдыхая обволакивающий запах Ильи — эту густую, дурманящую смесь ванили, сливок и жженного сахара — Петя чувствовал, как внутри него все затихает. Остается только этот аромат и ласковые пальцы Ильи. Этот запах был его домом, его тихой гаванью.  Гуменник думал о том, какой Илья удивительный. Крепкий, сильный, настоящий боец, но при этом обладающий такой мягкостью, такой нежностью и таким огромным запасом любви, который способен усмирить любого зверя. В том числе и его, Петиного. Он чуть приоткрыл глаза и посмотрел в отражение в темном окне. Когда Илья чуть наклонился, ворот его свободной футболки сдвинулся, обнажая изгиб шеи. И там, на самой границе с ключицей, Петя увидел метку. Как же хотелось снова вгрызться в это место…чтобы Илья под ним застонал и раскрылся, а потом… Темный, заживший след, оставленный его собственными зубами. При виде метки внутри альфы вспыхнуло нечто темное и собственническое, смешанное с такой бесконечной и щемящей нежностью, что хотелось закричать, завыть от любви к этой омеге. Он поставил её много лет назад, когда они с Ильей были еще юношами, и уже тогда заявил всему миру, что этот невероятный омега принадлежит ему. И Илья принадлежал. Со всеми своими прелестями и недостатками. Видя, как омега сейчас спокойно воркует и заплетает его волосы, Петя осознал: эта метка — не клеймо, а символ их неразрывной связи, их общего «мы». «Мой» Петя чувствовал каждое прикосновение. Подушечки пальцев Ильи иногда задевали чувствительную кожу за ушами или на затылке, и по позвоночнику альфы пробегали мурашки. Он расслабился так сильно, что его голова стала тяжелой, и Илья с тихим смешком придержал его за шею. — Не спать, альфа, — прошептал он, наклоняясь к самому уху Гуменника. — Я почти закончил свой шедевр. Илья заплел две изящные косы по бокам, соединив их на затылке в одну сложную конструкцию. Он вплел туда тонкую ленту изумрудного оттенка — под цвет Петиных глаз. Омега внутри удовлетворительно заурчала. Ей явно нравилось то, что сейчас сделал Илья. Вернее, они вместесделали. Когда последняя прядь была вплетена, и Илья закрепил конец косы, он не сразу отпустил волосы. Он провел ладонями по всей длине плетения, любуясь тем, как четко легли каштановые локоны. Илья выдохнул, и его теплое дыхание, пахнущее ванилью, коснулось затылка Пети. — Готово, — выдохнул Малинин, любуясь своей работой. Гуменник обернулся, перехватывая руки Ильи и притягивая их к своим губам. Он целовал его ладони — те самые пальцы, которые только что сотворили на его голове нечто невероятно красивое и немного странное для альфы. — Ты чудо, Илюш, — тихо сказал Петя, и в его взгляде было столько неприкрытого обожания, что Илья смущенно заулыбался, утыкаясь носом в его плечо. И это стало последней каплей. Гуменнику настолько сильно захотелось его поцеловать, что он просто не сдержался. Петя резко, но осторожно развернулся, перехватывая чужие запястья. Его зеленые глаза горели темным, лихорадочным огнем. Илья охнул, но не испугался — он лишь улыбнулся той самой немного кривоватой улыбкой, от которой у Пети всегда перехватывало дыхание. Он притянул его к себе, заставляя омегу соскользнуть с дивана прямо в его объятия. Гуменник обхватил лицо Ильи своими большими и теплыми ладонями, заставляя того посмотреть прямо ему в глаза. — Ты даже не представляешь, что ты со мной творишь. Он наклонился и накрыл губы Ильи своими. Поцелуй был неторопливым, тягучим. В нем не было спешки — только желание прочувствовать друг друга.  У Ильи губы были сладкие-сладкие, почти что приторные. И Петя смаковал вкус своей омеги, его мягкость, его податливость. Малинин ответил ему сразу, его руки обвили шею альфы, пальцы снова запутались в каштановых волосах, но теперь уже хаотично, стараясь не повредить прическу. Гуменник ласкал губы Ильи, чуть прикусывая их, а затем зализывая, успокаивая. Хотелось впиться в сочную нижнюю губу омеги, чтобы до крови, до металлического привкуса.  Илья плавился в его руках, чувствуя себя абсолютно защищенным и податливым. Хотелось лежать в объятиях своего альфы еще примерно бесконечность. Потому что тот знал, как правильно поцеловать, как правильно погладить, как сделать так, чтобы коленки от удовольствия задрожали… Они смогли оторваться друг от друга лишь спустя долгое время, соприкасаясь лбами, тяжело дыша и не в силах разомкнуть объятия. Илья что-то тихо промурлыкал. Петя засмеялся. А потом они просто улеглись на ковер, продолжая делиться друг другом теплом. И это было хорошо. До одури хорошо.