Серебряноликий

      А потом он провалился в сон — спасительный, прохладный, желанный.       Цзиянь не знал, сколько он проспал. С трудом разлепив глаза, он с удивлением обнаружил себя в своей же спальне, предоставленной ему королем и королевой. Фаэ воистину удивительные создания: в Холмы их никто не приглашал — хотя мистер Мирт, скорее всего, предугадал, что они не станут сидеть сложа руки, и попросил их встретить, — однако никто также не выглядел недовольным их присутствием здесь.       Конечно, под сомнением был Джеймс, но он ведь на то и Джеймс!Цзияню стоило поблагодарить его. На самом деле, ему до сих пор не очень хотелось с ним пересекаться, но в последнее время это нежелание уменьшилось. И все же, если бы не его содействие, он, вероятно, развалился бы на части. Если и не сегодня, то завтра точно.       Кстати, какой сегодня день? В Холмах время течет иначе, это он знал, и все-таки, как долго он проспал?       — Уже проснулись, друг мой? — вывел его из размышлений знакомый голос, прозвучавший в тишине комнаты оглушительно.       Ханец медленно повернул голову и — по правде говоря, ничуть не удивившись, — обнаружил в кресле около своей постели Ортанса. Мужчина, вероятно, читал что-то, пока он спал: на его коленях лежала раскрытая книга.       — Сколько я спал? — голос прозвучал хрипло. Вероятно, его крики от боли все же не прошли даром. Цзиянь попытался сесть, однако руки друга его остановили.       — Всего несколько часов, не волнуйтесь, — ответил Ортанс, заставляя его лечь обратно.       Несмотря на то, что он вполне ощутимо надавил на оба плеча, боли не возникло, чему Цзиянь одновременно обрадовался и удивился — разве может одна операция все так изменить? Даже обыкновенные часы, на которые он в сущности своей был так похож — особенно сейчас, — нельзя было починить сразу. Сначала требовалось проверить, работают ли они после ремонта, и потом с большой вероятностью снова что-то чинить.       — Кехт считал, что вы проспите по меньшей мере сутки, — задумчиво произнес Ортанс. — Но в одном он все-таки был прав. Вы необычайно сильны, друг мой, знаете?       Он опустился на кровать рядом с Цзиянем и, чуть наклонившись вперед, рассмотрел протез на лице.       — Что-то не так? — поинтересовался Цзиянь, когда понял, что на него смотрят уже слишком долго.       — Нет, ничего, — Ортанс отстранился. — Просто думаю...       Мужчина не озвучил свои мысли, но Цзиянь почему-то был уверен, что понимает, о чем он.       Как тело простого человека может столько вынести? — размышлял Ортанс. Однако несколько часов назад, в мастерской, Цзиянь совершенно не походил на простого человека. Лежа на подобии операционного стола, без доброй половины тела, он был почти полностью беспомощен, до ужаса уязвим. Ему самому было больно смотреть на происходящее, слышать крики друга, видеть как его лицо искажается от боли, — и он не мог представить, какого было самому Цзияню. Он не мог представить, сколько сил нужно иметь, чтобы перенести нечто подобное, причем дважды.       — Как вы? — спросил он, возвращаясь из своих раздумий.       — Не знаю, — честно признался Цзиянь и отвел взгляд к окну, которое сейчас было наполовину прикрыто занавеской. Луч солнца лежал на полу тонкой полосой. Ткань слегка развивалась от ветра. — Непривычно, что ничего не болит. Даже как-то странно.       Он попробовал пошевелить протезом. Вытянул руку вверх, к потолку, и уставился на собственные пальцы. Боли действительно не было. Происходящее в мастерской он помнил смутно, обрывками. Помнил, что было страшно. Помнил боль. Руки Ортанса, прижимавшие его к столу. Ему казалось, что он умрет. В Хань боги в самом деле были к нему милосерднее. Возможно, ему и тогда было также нестерпимо больно, но он этого почти не помнил.       — Вы поделились с МакНабом, что боитесь, что магия фаэ в вас что-то изменит, — пробормотал Ортанс, — извините, что подслушал. Что чувствуете? Вы были правы?       — Возможно, — выдохнул Цзиянь, все еще не отрывая взгляда от протеза. — Но мне кажется, словно я... снова становлюсь прежним.       — Что вы имеете в виду?       — Движения больше не причиняют мне боль, — пояснил ханец, опустил руку и прикрыл глаза. — Если не вдумываться, то протезов будто бы и нет. Может, их никогда и не было, а я просто сплю у себя на родине? — едва слышно добавил он.       — В таком случае, мы бы с вами не познакомились, — возразил Ортанс. — Я бы не хотел упустить возможность познакомиться с вами, мой дорогой.       — Пожалуй, вы правы, Джон, — Цзиянь посмотрел на него и слабо улыбнулся. — Если честно, я бы тоже не хотел, чтобы вы оказались моим сном. И чем я только заслужил такого друга? — вздохнул он и снова отвел взгляд. — Позволите мне посмотреть в окно?       — Конечно. — Ортанс поднялся с постели и помог Цзияню встать и дойти к окну, придерживая за плечи. — Кехт сказал, чтобы вы первое время не перенапрягались. И говорили сразу, если вас что-то будет беспокоить, — прибавил он с легким упреком.       Цзиянь на это только улыбнулся и закатил глаза. В самом деле, за какие заслуги ему такой заботливый друг? Он оперся руками на подоконник и уставился в открытое окно. Ветер запустил свои руки в волосы, поглаживая их по всей длине. Прохладный воздух ударил в лицо. Он прикрыл глаза.       Цзиянь не очень любил ветер. Он растрепывал волосы, неизменно заставлял челку лезть в лицо и мешаться, но сейчас ветер был не иначе как даром свыше. Он отчего-то успокаивал и помогал навести порядок в мыслях.       Ортанс стоял рядом, рассматривая живую половину профиля друга. Теперь, когда на ней не выражается ужасная боль, Цзиянь выглядит завораживающе, даже красиво. Он волновался за него. Слышать его крики раз за разом, не имея возможности чем-то ослабить боль, было невыносимо. Ему, наверное, было еще хуже. Мужчина заправил выбившуюся прядь почти черных волос за ухо, чем заставил Цзияня вопросительно обернуться на него.       — Знаете, я хотел бы увидеть вас без протезов, — произнес Ортанс, улыбнувшись.       — Полагаю, ваше желание исполнилось еще несколько часов назад, друг мой, — мягко заметил Цзиянь, коротко рассмеявшись.       Ортанс не отводил от него глаз — просто не мог, не мог себе позволить. Не после этой жуткой операции.       — Я переживал за вас, — проговорил он, положив ладонь на щеку друга.       — Ну что вы... — смутился Цзиянь. — Все ведь хорошо, правда?       — А если бы вы умерли, что бы я делал без вас? — внезапно выпалил Ортанс, о чем тут же пожалел.       Цзиянь вскинул брови.       — О чем это вы, Джон?       — Не берите в голову, — отмахнулся Ортанс. — Разве может такой человек, как вы, вот так просто умереть?       Цзиянь не знал, что ответить. Что на него нашло? Сперва — тогда, на Йоль. Потом — несколькими часами ранее в саду, теперь вот это...       — Друг мой, вы в порядке? — спросил ханец. — В последнее время вы странно себя ведете.       — Да? Правда, не берите в голову, — Ортанс не совсем убедительно улыбнулся. — Просто волнуюсь за вас.       Цзиянь нахмурился, но возражать не стал. Уже привык — его не переспоришь, даже если ты прав. Он снова отвернулся и уставился в окно. На улице не было почти никого. Разве что несколько фаэ, прогуливавшихся по тропинкам. Где-то далеко было слышно пение птиц. Цзияню показалось, что они пели о спокойствии и любви.       Любовь... Он ведь никогда никого не любил. Ну, почти никого. Что в Хань, что в Британии все его окружение имело возлюбленных. Даже мистер Мирт и мисс Амелия, хоть и пытаются не подавать виду — Цзиянь еще давно заметил, что пытаются они очень плохо. Только он всегда был один. У него были друзья, знакомые, но никогда — возлюбленные. Точнее, в Хань была одна девушка, которая ему нравилась — и он ей тоже, но долго их роман не продлился. Пусть сейчас любви в нем было больше, чем могла бы вместить душа любого смертного — в самом деле, привязалось слово! — у него все равно никого не было...       Из мыслей его снова вытащил голос Ортанса, прозвучавший в этот раз у самого уха, обжигая кожу дыханием.       — Вы так задумчивы, друг мой, — шепнул ему механик, опуская руку на плечо.       — Джон, что вы делаете? — медленно спросил Цзиянь, стараясь унять колотящеесе в бешенном ритме сердце.       — Ничего, — он явно улыбнулся, — просто хотел вам сказать, что очень дорожу вами.       ...Или все же кто-то был?       Цзиянь знал, что это неправильно во всех возможных смыслах, но если боги — не важно, бриттские или ханьские, — послали ему этого мужчину, разве мог он сопротивляться? Он готов был умереть на месте или хоть четыре раза подряд снова пережить эту ужасную операцию, если взамен ему позволят остаться рядом с ним.       — ...Цзиянь, вы слушаете?       Его плечо слегка сжали.       — Да, конечно... — Ханьский акцент стал слышен сильнее.       Конечно, он не слушал. Как можно спокойно слушать, когда он стоит так близко и так нагло сводит с ума?       Ортанс усмехнулся. Он никогда не меняется.       — Я говорю, что вы мне нравитесь, — повторил он.       Сердце, кажется, на мгновение остановилось.       Он точно спит.       Сейчас откроет глаза у себя в Хань, и ни протезов, ни Холмов, ни Джона.       Но, к сожлению или к счастью, когда он поморгал, ничего не исчезло. Скорее даже наоборот — обострилось. Солнце словно стало ярче, дыхание около шеи горячее, его собственное сердце — громче.       Что в таких случаях говорят? Что делают? Он не был готов. К такому, вероятно, и нельзя подготовиться — все равно забудешь все слова в самый ответственный момент.       — 我也喜欢你,— выдохнул Цзиянь, не придумав более оригинального ответа.       — Друг мой серебряноликий, вы, кажется, забыли, что я по-ханьски совсем не говорю, — напомнил Ортанс, усмехнувшись.       Цзиянь даже не заметил, как перешел на родной язык.       Взмолившись всем богам, чтобы его голос не задрожал, он снова заговорил.       — Простите, — ханьский акцент, однако, он не смог скрыть. — Я говорю... вы тоже мне нравитесь.       Теперь пришел черед Ортанса не верить в происходящее. Лица Цзияня он предпочел не видеть, однако был уверен, что живая его щека сейчас едва заметно наливается краской.       Вероятность, что почти случайный ханец, не признававший своей собственной слабости почти никогда, вот так запросто — хотя Ортанс был уверен, что у них обоих сейчас внутри все перевернулось, — признается в своих чувствах, он считал ничтожной. Вероятность того, что он в целом ответит взаимностью — и вовсе почти равной нулю. Но, как ни странно, оба этих маленький процента сыграли в его пользу.       — Друг мой, вы...       Цзиянь не дал ему договорить.       Внезапно найдя в себе смелость наплевать на приличия, он обернулся и, положив обе ладони на его лицо, поцеловал. Холодный металл протеза коснулся горячей кожи, однако Ортанс не выразил даже малейшего недовольства.       Цзияню казалось, что он сейчас умрет. Сердце не выдержит.       Ортанс думал так же.       Ни тот, ни другой по итогу не пострадали, но смущены были на годы вперед.       — Простите, — тут же стал извиняться Цзиянь, отворачиваясь к окну. — Не знаю, что это на меня нашло...       — Вам не за что просить прощения, — успокоил его Ортанс и коснулся губами чужой макушки. — Все ведь в порядке, не правда ли?

***

      — Как ваше самочувствие? — спросил Диан Кехт, встречая своего «пациента» в компании Джона Ортанса. Фаэ закинул на плечо тряпку, которой протирал руки от машинного масла.       — Прекрасно, — заверил Цзиянь. — Примите мою благодарность.       — Если что-то будет беспокоить, вы знаете, где меня найти, — кивнул Кехт и скрылся за дверями мастерской.       Цзиянь какое-то время неподвижно глядел ему вслед. Этот фаэ, возможно, спас ему жизнь...       Как только Джеймс вернется, нужно будет подойти к нему и поблагодарить. Хотя бы попытаться. Нельзя ведь вот так просто оставить его без внимания, когда без него ничего бы не было? Конечно, если бы не Джеймс, то протезов у Цзияня могло бы не быть, но... они уже есть, и с этим ничего не поделаешь.       Если размышлять в таком ключе, протезы дали ему едва ли не больше, чем забрали...       Интересно, как там сейчас мистер Мирт с мисс Амелией? Получится ли у них задуманное? А Джеймс и Этельстан?       — Не желаете прогуляться? — подал голос Ортанс. — Погода нынче славная.       — С удовольствием, — улыбнулся Цзиянь, оборачиваясь.