Тени в шкафу

Гермиона бежала. Камни Хогвартса дрожали под ногами, словно сам замок корчился в агонии. В Большом зале еще гудело эхо от речи Волдеморта, разнесшееся из ниоткуда и проникшее в самую душу. «Отдайте мне Гарри Поттера». Они не отдали. И теперь Хогвартс платил за это стеклом, крошащимся из витражей, и кровью, подсыхающей на мраморных ступенях. Она потеряла Рона и Гарри в восточном крыле. Они собирались спуститься в Выручай-комнату, проверить, не пробрался ли туда кто-то из Кэрроу, но коридор перегородила троица Пожирателей. Эйвери, Яксли и, кажется, Долохов. Вспышка узнавания в глазах Долохова решила всё. Магглорожденная. Подруга Поттера. Пленница, ускользнувшая у них прямо из-под носа в особняке Малфоев. Охота началась. — Бежим в разные стороны! — крикнул Гарри, и они рассыпались, как бильярдные шары от удара кием. Именно тогда Гермиона поняла, что инстинктивно направилась не вниз, а наверх. Седьмой этаж. Библиотека была закрыта, мадам Пинс активировала протокол военного времени, и двери слились со стеной. Левое крыло — тупик. Она слышала топот преследователей, тяжелый стук сапог. Заклинания свистели мимо уха, в воздухе пахло озоном от пролетавших мимо Круциатусов. Гермиона прижалась к стене у развилки, пытаясь перевести дух. В правой руке дымилась палочка, левая судорожно рылась в расширенной бисерной сумочке. Мантия-невидимка осталась у Гарри. Зеркальце Сириуса бесполезно разбито еще в прошлом году. Философский камень? Нет, его уничтожили. Оборотное? Слишком долго ждать. Она была загнана в угол без снаряжения, полагаясь только на свой ум. — Она туда! — голос Яксли эхом разнесся по коридору. Гермиона рванула в узкий коридор, ведущий к старому кабинету Арифмантики, который не использовали уже лет тридцать. Окна здесь были заколочены, свет факелов едва освещал покосившиеся рыцарские доспехи, покрытые вековой пылью и паутиной. В углу тупичка, почти незаметный в тени, стоял тяжелый дубовый шкаф. Огромный, инкрустированный потускневшей медью, с ручками в виде свернувшихся змей. «Слизеринская часть замка», — мелькнула мысль. Дверь была приоткрыта. Возможно, там хранились старые метлы или церемониальные мантии. У Гермионы не было выбора. Она нырнула внутрь, в кромешную тьму, пахнущую плесенью и старым деревом, и потянула дверь на себя. Та закрылась с тихим, но зловещим щелчком, который почему-то напомнил ей захлопнувшуюся ловушку. Сердце колотилось где-то в горле. Она попыталась нащупать палочкой засов, но пальцы скользили по гладкому дереву. Здесь не было замка изнутри. Гермиона замерла, пытаясь замедлить дыхание, как учил их Гарри на тренировках, когда они скрывались от егерей. Вдох — выдох. Именно в этот момент она поняла три вещи. Первое: шкаф был катастрофически мал. Она ожидала, что это глубокий пенал, но пространство заканчивалось почти сразу за дверью. Ее плечи упирались в шершавые доски, а лбом она почти касалась какого-то вороха ткани на верхней полке. Второе: в шкафу было очень, очень тепло. Несмотря на сквозняки коридора, воздух здесь был нагрет чьим-то дыханием, смешанным с запахом сандалового мыла, страниц старых книг и меди. Запах, который она не могла спутать ни с чем, потому что он преследовал её на совместных занятиях по Чарам, когда Флитвик усадил их в пару. И третье: она была не одна. Ее спина, обтянутая тонкой, порванной на плече мантией, упиралась во что-то твердое, живое и ритмично вздымающееся. — Петрификус... — начала она, медленно развернувшись и вскидывая палочку в узком пространстве, но её запястье перехватила жесткая, как сталь, рука. Ладонь — мозолистая, с длинными пальцами — резко зажала ей рот. Она почувствовала холодок серебряного кольца на мизинце, врезавшегося в кожу щеки. От неожиданности и нехватки воздуха Гермиона дернулась, затылком ударившись о чье-то плечо. — Молчи, — голос был тихим, как шелест страницы, но пронзительным, как лезвие. Губы говорящего почти касались её уха, в то время как в коридоре раздались тяжелые шаги преследователей. — Если ты нас убьешь вспышкой, Грейнджер, я лично достану тебя с того света. А я слов на ветер не бросаю. Теодор Нотт. Гермиона застыла, перестав вырываться не столько из-за угрозы, сколько из-за шока. Теодор Нотт, чистокровный слизеринец, бабник, которого она последний раз видела в поезде на шестом курсе, был здесь. Во время битвы. В шкафу. И держал её в объятиях, словно они танцевали медленный вальс на Святочном балу, а не прятались от смерти. Снаружи раздался грохот. Кто-то скинул рыцарские доспехи с пьедестала. Металл лязгнул о каменный пол, эхо волной прокатилось по коридору. — Хоменум Ревелио! — прошипел визгливый голос Эйвери. Гермиона инстинктивно вжалась в Нотта. Она почувствовала, как он напрягся, и где-то на уровне бедра ощутила его палочку, направленную в щель дверцы. — Ничего. Тут только чертова пыль, — прорычал Яксли. — Девчонка ушла. Наверное, аппарировала. Хотя это невозможно. — Грейнджер. Невозможно. Выбирай что-то одно, — хмыкнул Долохов. Он был умнее остальных, и голос его звучал опасно близко. — Проверь шкаф. Гермиона услышала, как сердце Нотта пропустило удар, а затем забилось с удвоенной силой. Или это было её сердце? Теодор наклонил голову так, что его подбородок лег на её плечо. Левой рукой, той, что только что зажимала ей рот и которую она теперь могла разглядеть в тонкой полоске света из дверной щели, он потянулся к медной ручке изнутри. На его указательном пальце, там, где не было кольца, красовалась глубокая резаная рана, из которой сочилась темная в свете заклинаний кровь. — Портеус Тенебрис, — одними губами прошептал он, направив кончик палочки на замок. Дверь на долю секунды окутало дымкой. Снаружи кто-то дернул за ручку. Гермиона перестала дышать. Ручка ходила ходуном, дверь содрогалась от попыток её открыть, но поддаваться не желала. — Заперто, — буркнул Эйвери. — Старый хлам. Пошли, тут никого. Раздался звук удаляющихся шагов. Тишина, показавшаяся оглушительной после грохота битвы, повисла в воздухе. Гермиона выдохнула, и в тот же момент Теодор убрал ладонь с ее губ. — Ушли, — прошептал он то ли ей, то ли себе. — Отпусти меня, Нотт, — потребовала она, все еще не решаясь говорить громко. — Не могу. И не хочу. Стой смирно. — Я серьезно! Я должна найти Гарри! — она снова дернулась, пытаясь отстраниться, но в тесноте шкафа это было похоже на борьбу в смирительной рубашке. — А я серьезно говорю, что там Ищейка, — его голос стал резким, в нем прорезались командирские нотки. — Долохов не идиот. Если ты, чудо-девочка гриффиндора, будешь такой предсказуемой, то сдохнешь в этом коридоре. А я не для того прячусь в пыли, чтобы ты привела их снова. Ищейка. Она замерла. Действительно, шаги стихли слишком внезапно. Долохов любил такие трюки. Он оставлял магическую тварь, которая нападала на первого, кто нарушит периметр. Мерзкие полупрозрачные псы, способные вгрызться в горло в полной тишине. — Откуда ты знаешь? — прошептала она спустя минуту. — Потому что я слизеринец, Грейнджер. Обучался искусству быть мразью на домашнем обучении, — он горько усмехнулся ей в затылок. — Мне плевать на Поттера или Орден. Но мой отец мертв. Брат тоже. Я не собираюсь пополнять фамильный склеп ради беглой грязно... — он осекся. — Ради беглой гриффиндорки. «Он хотел сказать "грязнокровки"». Мысль обожгла. Она напряглась в его руках, и он вздохнул: — Ты пахнешь дымом. И зельем Бадьяна. Много тренировалась перед битвой? Гермиона не ответила. Молчание становилось напряженным. Адреналин, схлынувший было, сменился острой клаустрофобией. Они стояли вжавшись друг в друга. Она спиной ощущала его грудную клетку — тощую, твердую, слегка дрожащую, вероятно, от холода или потери крови. Его грудь прижималась к её, живот упирались в её. В обычной ситуации Гермиона залепила бы ему пощечину еще в школе за такую вольность. Но сейчас, когда в любой момент в дверь могла вгрызться Ищейка, это пугало и странным образом успокаивало. Тепло его тела было якорем. — Ты ранен, — констатировала она. — Профессиональная наблюдательность, — съязвил он, но тут же охнул, когда она, извернувшись, ткнула пальцем в его плечо. — Идиот, — прошептала она, нащупав рваную рану на его рубашке. Ткань пропиталась кровью и прилипла к телу. Прямое попадание секущего заклятья, судя по характеру раны. — Почему ты не залечишь это? — Потому что моя палочка будет занята, пока ты не перестанешь лязгать зубами. Ты замерзла. У тебя боевой шок, Грейнджер. Твоя мантия порвана в трех местах. Ты потеряла сознание на секунду, когда ныряла сюда, я заметил. Сейчас тебя начнет трясти, а Ищейка реагирует на запах крови и повышенную температуру. Если ты выйдешь, ты труп. Если мы выйдем — мы трупы. И словно в подтверждение его слов, снаружи раздался тихий, утробный рык, и кто-то массивный провел когтями по двери шкафа. Гермиона вздрогнула всем телом и еще сильнее прижалась к Теодору. Он не сопротивлялся. Напротив, его рука медленно переместилась с её запястья на плечо, укутывая, почти обнимая. Внутри шкафа не было времени. Битва снаружи то стихала, доносясь эхом, словно далекий прибой, то взрывалась грохотом обрушивающихся лестниц. Теодор Нотт молчал, но его тело говорило громче слов. Каждые полчаса его била мелкая дрожь, и он прикусывал губу, чтобы не застонать. Гермиона нарушила молчание первой. В абсолютной темноте не было смысла соблюдать светские приличия. — Почему ты здесь, Нотт? Прятаться в шкафу — не в твоем стиле. Ты должен быть у главных дверей, убивать магглорожденных и предателей крови. Она услышала, как он сглотнул. — А ты должна быть в гостиной Гриффиндора, вязать шапку Добби и организовывать сбор средств на защиту флоббер-червей. — Добби мертв, — сказала она тихо. Рука на её плече дрогнула. — Соболезную, — ответил Нотт без тени сарказма. — Ты спросила, почему я не с ними. Я с ними с рождения. Я, знаешь ли, устал. Устал быть идеальным сыном человека, который пытал мою мать Круциатусом, чтобы проверить её на лояльность. Устал смотреть, как моего брата заставляют брать метку в шестнадцать. Я не чертов герой, Грейнджер. У меня нет красного льва на груди. Я просто хочу выжить. И ты... — он запнулся. — Ты всегда выживаешь. Это раздражает и восхищает. Это было самое длинное предложение, которое он когда-либо ей говорил. Обычно их диалоги сводились к насмешкам на Зельях и блестящим ответам на Прорицаниях. — Ты следил за мной? — спросила она, не узнавая свой голос. — Сложно не следить, когда ты спасаешь мир каждые полгода, — он хмыкнул. — Знаешь, я поспорил с Забини на третьем курсе, что если кто и убьет Волдеморта, так это ты. Потому что у Поттера есть смелость, но у тебя — мозги. Я проиграл, когда нам объявили, что ты окаменела. Это был самый глупый галлеон в моей жизни, потраченный на чувства. Гермиона замерла. Воздух между ними сгустился. Что-то изменилось в тоне его голоса. Боль сделала его пьяным, сняла все барьеры. — Какие чувства, Нотт? — она повернула голову, и теперь они дышали одним воздухом. Ее нос уткнулся в его подбородок, ощущая легкую щетину. — Те, о которых Слизерин не говорит Гриффиндору, — его шепот был хриплым. — Это невыносимо, смотреть, как ты заходишь в Библиотеку, и знать, что за твоим столом уже сидит Уизли. Это бесит — знать, что ты единственная, чей ответ по чарам интереснее моего. И это чертовски больно — думать, что через пять минут нас убьет Ищейка, а я так и не скажу тебе, что ты была единственным светлым пятном во всем этом дерьме моего обучения. Гермиона не знала, кто сделал первый шаг. Возможно, это была судорога боли в его плече, и он просто наклонился. Или это она инстинктивно хотела просто успокоить его, как успокаивала Гарри после кошмаров. Но в следующую секунду их губы встретились. Это был сухой, жадный, голодный поцелуй. В нем не было романтики, только чистая химия адреналина. Теодор целовался так же, как говорил: резко, с вызовом, но с подтекстом глубочайшей тоски. Его ладонь с раненой руки поднялась, не обращая внимания на кровь и боль, и легла на её скулу, фиксируя голову. Пальцы зарылись в её волосы, растрепавшиеся из пучка. Гермиона ответила, и это было самое безрассудное, что она делала за всю войну. — Нотт, — выдохнула она в его губы. — Мы не должны. — Должны, — возразил он, прижимая её к себе здоровой рукой. — Твой разум знает про долг и стратегию. А твоя кожа знает, что я прав. Свободной рукой он скользнул по её мантии вниз, туда, где талия переходила в бедро. Гермиона издала тихий протест, но тело предательски выгнулось. Всё было неправильно. Снаружи лежали руины её детства, по коридорам бегали Пожиратели, а она стояла, прижатая к слизеринцу в пыльном шкафу, и чувствовала, как кружится голова. — Ты пахнешь корицей и дождем, — прошептал он ей в шею. — Я запомнил это еще на пятом курсе, когда ты пролила на себя кофе в Библиотеке. — Ты невыносим, — она застонала, когда его губы коснулись чувствительной точки за ухом. Магия заискрилась в воздухе. В шкафу стало невыносимо жарко. Повинуясь больше инстинкту, чем разуму, Гермиона провела ладонями по его груди, нащупывая пуговицы рубашки. Теодор зашипел от боли, когда её пальцы попали на рану, но тут же перехватил её запястья и завел их ей за спину, фиксируя одной своей рукой. — Нет, Грейнджер, — в его голосе появились низкие, опасные, животные ноты. — Ты всю жизнь командовала. Сейчас ты просто чувствуешь. — Ты ранен, — напомнила она. — Я скорее истеку кровью, чем упущу этот момент, — огрызнулся он. Он рванул вверх подол её мантии. В тесноте было невозможно раздеться полностью, и это делало ситуацию еще более порочной. Он не тратил время на ласки. Его пальцы нашли застежку её брюк (слава Мерлину, сегодня она была в брюках, а не в юбке, но Теодор справился и с ними) и дернули вниз. Горячая кожа коснулась холодного воздуха, но только на секунду. Он приподнял ее за бедра, вдавливая спиной в шершавую стену шкафа. Где-то сбоку посыпались старые пустые банки из-под ваксы для метел или сушеные коренья. Звук падения эхом разнесся в замкнутом пространстве. — Тихо, — приказал он, хотя снаружи уже выли, кажется, сами стены. Он вошел в нее резко, без предупреждения, и Гермиона закусила кулак, чтобы не закричать. Боль и наслаждение смешались в один острый импульс, пробежавший по позвоночнику до затылка. Теодор замер на мгновение, давая ей привыкнуть. Она слышала его сбитое дыхание, чувствовала, как дрожат его мышцы от перенапряжения. — Посмотри на меня, — попросил он. Она открыла глаза, но в темноте шкафа увидела лишь блик его зрачков. В них плясало пламя далеких фаерболов за окнами, пробивающееся сквозь заколоченные ставни. Он начал двигаться. Каждый толчок отзывался вибрацией в деревянной стене. Шкаф скрипел, вторя ритму. Это было похоже на бой. Грубо, первобытно, жестоко. Он держал ее на весу, несмотря на раненое плечо, вколачиваясь в нее так, словно хотел проштамповать себя на ней. Его рот скользил по ее ключицам, он шептал ругательства, ругательства, которые звучали как молитва: — Чертова ведьма... Ты... Ты не знаешь... Гермиона запустила пальцы в его волосы. Они оказались мягче, чем она думала. Она откинула голову, ударившись затылком о стену, но боль уже не имела значения. Внутри скручивалась тугая спираль. Каждое его движение приближало её к краю. Ее ноги обвились вокруг его талии, притягивая еще ближе. — Теодор... — прошептала она, впервые назвав его по имени. Это стало его погибелью. Услышав свое имя из ее уст, он потерял весь контроль. Ритм сбился, стал яростным, рваным. Он кончил с глухим стоном, уткнувшись лбом в изгиб её шеи, и в тот же момент Гермиону накрыло волной наслаждения, острой, как лезвие. Она сжала его плечи, чувствуя, как под пальцами снова проступает теплая влага его крови. Несколько мгновений они висели в этой позе, приклеенные друг к другу потом и страхом. Единственным звуком было их тяжелое дыхание и бешеный стук сердец. Он опустил ее на нетвердые ноги. Гермиона, не видя ничего, начала поправлять одежду, натягивая брюки дрожащими руками. Теодор тоже молча возился со своей мантией. — *Эпискеи*, — прошептала она, направляя палочку на его плечо. Рана не затянулась полностью, но кровь перестала идти, и ткани начали стягиваться. — Ты не обязана была, — сказал он глухо. — Тем более после того, что я... Мы... — Заткнись, Нотт, — в ее голосе не было злости. Только усталость. — Просто заткнись. В этот момент снаружи раздался оглушительный рев. Не Ищейки, а кого-то покрупнее. Что-то крикнул Хагрид, раздался топот ста акромантулов, и тут же все стихло. Ищейка, привязанная магией к бою, исчезла, растворившись в дыму. — Они отступают к Запретному лесу, — Теодор прислушался. — Час передышки. Мертвая тишина. Он надавил плечом на дверь шкафа. Та поддалась с протяжным скрипом. В коридор хлынул серый, дымный свет. Гермиона вывалилась наружу, жадно глотая холодный воздух, пахнущий гарью. Теодор вышел следом. Выглядел он ужасно: бледный, с лихорадочным румянцем, в грязной одежде. Но спина была прямая, как на уроках. — Тео, — окликнула она, когда он попытался уйти в сторону подземелий. Он обернулся. Впервые за несколько часов они увидели лица друг друга при свете. Её взгляд упал на его разбитую губу, на синяк, расцветающий над глазом. Он смотрел на следы своих поцелуев на ее шее. — Возвращайся к Поттеру, Грейнджер, — сказал он холодно, но глаза оставались теплыми. — Он, наверное, уже весь замок перевернул. — А ты? — А я попробую найти Блейза. И убраться подальше до того, как Орден начнет сбрасывать оставшихся Пожирателей в ров. Не хочу, чтобы меня приняли за врага, — он сделал паузу. — Хотя после этого, — он кивнул в сторону шкафа, — я, кажется, уже им не являюсь. — Нотт, — она сглотнула. — Это было... — Не смей говорить «ошибка», — перебил он резко. — Это было единственное, что имело смысл за последние семь лет. Он вытащил палочку. Взмахнул сложным движением, прошептав формулу беспалочкового вызова Патронуса. Из кончика вырвалась серебристая лиса. Настоящая, крупная, с пушистым хвостом, она обежала вокруг Гермионы, мазнула теплым светом по её ногам и исчезла. — У слизеринца не может быть Патронуса, — прошептала Гермиона известный стереотип. — Ложь, — пожал плечами Теодор, пятясь в тень коридора. — У слизеринца не может быть счастья. А у меня оно только что было. Он развернулся и исчез за поворотом, оставив её одну. Гермиона провела рукой по волосам, пытаясь пригладить их и собраться с мыслями. На языке все еще был металлический привкус его крови, а бедра дрожали. Где-то вдалеке раздался голос Гарри, зовущий её по имени. Она глубоко вдохнула, чувствуя, как сердце начинает биться в новом ритме. Война еще не закончилась. Но что-то черное и тяжелое внутри неё дрогнуло и пошло трещинами. Она вышла на свет, не оборачиваясь на открытый шкаф. И только её палочка, лежащая в кармане, излучала легкое сандаловое тепло, напоминая о чужих прикосновениях. Она знала одно. Они еще встретятся. Они должны.